Текст книги "Хулиганка для нага (СИ)"

Автор книги: Алиша Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

– Лили, это байка. Ей лет сто.

– А он до сих пор злой, – парировала Лили, вытирая выступившие слёзы. – Значит, правда. Злоба не берётся из ниоткуда, ей нужна причина.

Я представила ворчливого Керрота, висящего вверх ногами с зажатым хвостом, его возмущённые вопли, которые разносятся по всему восточному крылу, и меня накрыло новой волной смеха. Мы хохотали так, что Лили сползла с дивана, уткнувшись носом в ворс ковра, Тайра схватилась за край столика, чтобы не упасть с кресла, а у меня заболели щёки и начало колоть в боку, и я никак не могла остановиться.

Когда мы наконец отдышались, Лили вытерла выступившие слёзы тыльной стороной ладони, перевела дух и, видимо, решила, что пора сменить тему на что-то более практичное. Взгляд её упал на приоткрытую дверь гардеробной, откуда всё ещё тянуло теплом и ароматом дерева.

– Мия, а можно я твои платья посмотрю? – и, не дожидаясь ответа, уже ползла к гардеробной, заглядывая в приоткрытую дверь. – А у тебя тут... О! – она замерла на пороге, хвост замер в стойке, будто почуял дичь. – Сколько платьев!

– Лили, – начала Тайра, но та уже скользнула внутрь, не обращая внимания на её тон.

– Можно? Я быстро!

– Можно всё, – вздохнула я, откидываясь на подушки, и услышала, как скрипнула дверь гардеробной, открываясь шире.

– Ты её разбаловала, – покачала головой Тайра, но в глазах её плясали смешинки, а хвост медленно покачивался, задевая край ковра.Из гардеробной уже доносился шелест ткани и приглушённые Лилины «ах!», звон вешалок, шорох подвесок.

– Шёлк! Настоящий! А это что? А это можно? А оно мне? А...Я улыбнулась и вдруг почувствовала на себе её взгляд. Тайра смотрела на меня, и в нём было что-то тёплое, текучее, такое, от чего становилось спокойно, как под тёплым одеялом.

– Ты как? – спросила она тихо, когда Лили увлеклась примеркой и её голос стал глуше, превратившись в счастливое бормотание.

– Нормально, – я пожала плечами и потянулась за лимонадом. Кружка успела нагреться в руках, и я прижала её к щеке, наслаждаясь прохладой. – Устала. Но нормально.

– Я не про усталость.

Я замолчала. Тайра ждала. Она не торопила, просто сидела, прихлёбывая лимонад, и смотрела на меня с тем терпением, которое бывает только у тех, кто привык ждать годами. Её хвост лежал неподвижно, только кончик чуть подрагивал, и в этом подрагивании было что-то живое, вопросительное.

– Не знаю, – сказала я наконец, отставляя кружку и обхватывая колени руками. Пальцы тут же нашли край подола и начали крутить ткань. – Всё как-то быстро. Я ещё несколько дней назад была в цирке, а сегодня...

– А сегодня ты здесь.

– Да.

Повисла пауза. В гардеробной Лили что-то напевала, перебирая вешалки. Где-то далеко хлопнула дверь, послышался приглушённый голос Мирры, потом снова тишина. В окно заглядывал вечер, окрашивая стены в тёплый янтарь, и свет этот ложился на ковёр длинными полосами, тянулся к дивану, к ногам, к рукам.

– Мия, – позвала Тайра, прерывая тишину, – Ты правда хочешь вернуться? Домой?

Кружка в руках опустела, но я продолжала водить пальцем по краю, собирая несуществующие капли. Стекло было прохладным, влажным, и эта маленькая возня помогала не смотреть на Тайру.

– Не знаю, – сказала я наконец. – То есть… знаю, конечно. Дом – это дом. Но…

Я запнулась, потому что внутри всё смешалось. С одной стороны – привычное, родное, то, по чему я скучала каждую секунду: мамин голос по утрам, папина газета, которую он вечно ронял, когда я репетировала дома, запах опилок, смешанный с попкорном. А с другой…

Перед глазами мелькнуло: чешуя, скользящая по ткани, и этот взгляд, когда он держал меня на весу. Взгляд на дорожке, когда он расстёгивал рубашку, медленно, пуговица за пуговицей. Голос:«Ты мне нужна живая» .

« Чёрт, – подумала я, чувствуя, как щёки начинают нагреваться. – Как этот змей за несколько дней пробрался мне в голову? Наверное, когда я падала, всё же приложилась головой об воду. Другого объяснения не вижу. Сотрясение. Временное помутнение. Скоро пройдёт. Ну, или не скоро. Но должно же когда-нибудь пройти, да?»

Тайра смотрела внимательно, но не давила. Только хвост её чуть качнулся, кончиком смахнул невидимую пылинку с подлокотника.

– Расскажешь? – попросила она мягко. – О своём доме. Как ты жила там?

Я подняла глаза. В её взгляде не было праздного любопытства – только тепло, такое же, как от той чашки с лимонадом, которую я уже выпила, но которое осталось в пальцах.

– Ну… – я отставила кружку, обхватила колени руками, поджав ноги под себя. – Родители у меня обычные. Папа инженер, мама бухгалтер. Живут до сих пор в нашей старой квартире на окраине города. Когда я была маленькая, мы каждое лето ездили на море, и папа вечно возил с собой гору инструментов – отвёртки, пассатижи, какой-то странный уровень, который он так ни разу и не применил. Мама говорила: «Он так чувствует себя в безопасности». А я думала: если на море нападёт пиратский корабль, папа их всех отвёрткой распугает.

Лили, которая до этого разглядывала украшения на комоде и что-то там переставляла с тихим звоном, вдруг замерла. Притихла. А потом бесшумно приползла ближе и уселась на ковёр, поджав под себя хвост, видимо решив, что самое интересное сейчас будет именно здесь.

– А как ты в цирк попала? – спросила она, в голосе её не было обычной дурашливости, только искреннее любопытство.

– Случайно, – я улыбнулась воспоминанию, и где-то под рёбрами стало тепло. – Нас в школе повели на представление. Я сидела в третьем ряду, задрав голову, смотрела на воздушных гимнастов, как они летят под куполом, и думала: «Я тоже так хочу». Не «надо попробовать», не «было бы здорово», а именно – «я тоже так хочу». Пришла домой и заявила родителям: «Всё, я буду выступать в цирке». Они сначала не восприняли всерьёз. Мама сказала: «Мия, у тебя завтра контрольная по математике». А я взяла и записалась в секцию. Тайком.

– Тайком? – Тайра приподняла бровь, и кончик её хвоста чуть дёрнулся, вверх-вниз, будто пританцовывал.

– Ну, почти. Сказала, что иду к подруге, а сама – на турники. Через полгода был первый детский концерт. Мама пришла, увидела меня под куполом… – я засмеялась, потому что картинка до сих пор стояла перед глазами: мама в первом ряду, белая как мел, сжимает программку. – И чуть в обморок не упала. Потом долго кричала на папу: «Это ты виноват, это твои гены!» А папа, представляете, в молодости на турнике занимался. Профессионально. Но бросил. Говорил, руки не те. Так что, наверное, правда гены.

Лили захихикала, прикрыв рот ладонью, и я продолжила, чувствуя, как язык развязывается сам собой, слова текут легко, будто их кто-то открыл внутри.

– А в школе меня вечно вызывали к директору. Потому что я на физкультуре делала стойку на руках во время построения, а на математике умудрялась улизнуть в спортзал и висеть на шведской стенке, потому что за партой не сиделось. Учителя говорили: «Мия, вернись в класс!» А я не могла. Мне нужно было двигаться, лететь, куда-то падать, чтобы потом встать.

– И что, так и не научилась сидеть? – спросила Тайра с мягкой усмешкой.

– Научилась, – вздохнула я театрально, закатив глаза. – Когда уже в цирк поступила. Там мы по три часа репетировали, так что потом сил не оставалось. Сидела как миленькая. Руки на парте, глаза в тетрадку. Материал, правда, догоняла экстерном. И ночами. Мама говорила: «Ты хоть иногда спи, а не летай во сне».

– А родители не ругались? – Лили подалась вперёд так резко, что хвост её мотнулся и чуть не сбил вазу с сухоцветами.

– Сначала ругались. Особенно когда я после школы ушла в цирковое училище. Мама плакала, говорила: «Нормальную профессию получи! Бухгалтером, как я!» А папа молчал. Сидел на кухне, крутил в руках отвёртку. Потом пришёл на мой первый серьёзный номер, посмотрел, как я лечу под куполом… и сказал: «Лети, дочка. Мы с мамой тебя поймаем, если что».

Я замолчала, чувствуя, как в горле встаёт ком, а глаза начинает щипать. Тайра отвела взгляд, давая мне секунду, Лили вдруг стала рассматривать узор на ковре с неожиданным интересом.

– Они до сих пор приходят на все выступления, – добавила я тихо, справившись с голосом. – Мама всегда сидит в первом ряду и сжимает программу так, что пальцы белеют. А папа говорит: «Красиво падаешь». Это у нас семейное – шутить, когда страшно.

– А кто тебя ловит? – спросила Лили, и голос её был почти шёпотом, будто она боялась спугнуть воспоминания. – Там, в цирке. У тебя есть напарник?

Я улыбнулась, чувствуя, как теплеет внутри.

– Есть. Серёжа. Мы вместе учились. Он всегда был самым спокойным. Когда я носилась как угорелая по коридорам, он сидел в стороне и улыбался. А потом вышел на арену и оказалось, что у него руки золотые. Он меня ловит уже… семь лет. Ни разу не подвёл.

– Он твой муж? – Лили округлила глаза, и в них загорелся такой огонь любопытства, что я едва не рассмеялась.

– Нет, – я усмехнулась, чувствуя, как краска чуть приливает к щекам. – Просто напарник. Хотя мама иногда спрашивает: «Когда уже?». А Серёжа каждый раз краснеет и говорит: «Тётя Лена, мы работаем».

Лили прыснула, Тайра улыбнулась, и на секунду комната наполнилась тем уютным, домашним теплом, от которого хочется сидеть и молчать, просто чувствуя, что ты не одна.

– Скучаешь? – спросила Тайра, и вопрос прозвучал не как удар, а как протянутая рука.

– Очень, – выдохнула я. – По маминым пирожкам с капустой, которые она пекла по субботам, и я вечно обжигалась, потому что не могла дождаться, пока остынут. По тому, как папа читает газету и притворяется, что не смотрит на меня, когда я репетирую дома, а потом говорит: «Неплохо, дочка, но колени подожми». По запаху опилок и грима, который въедается в волосы так, что не отмыть неделю. По Серёже, который всегда ждёт внизу с распахнутыми руками, и я знаю, что он не уйдёт, даже если земля будет рушиться.

Я замолчала. В горле стоял ком, такой твёрдый, что стало трудно дышать. В груди разливалась тянущая, щемящая пустота, и я вдруг поняла, что если сейчас не сделать хоть что-то, то просто развалюсь на части. Захотелось домой так сильно, что на секунду закружилась голова, и комната поплыла перед глазами – тёплый свет, узоры на ковре, Лили с её хвостом, Тайра с её терпеливым взглядом.

И в тот же миг в голову влезла совершенно дурацкая мысль: а он сейчас, наверное, сидит где-нибудь в своих покоях, листает какие-то важные документы, рядом Лэйша склоняется над картой или свитком, и им нет дела до того, что у меня тут свиток лежит в вазе, и я даже не знаю, портал там или инструкция по выживанию в мире нагов. Он обещал перевести. Сказал: «Потом». А я не хочу «потом». Я хочу сейчас. Мне нужно знать, есть ли у меня дорога домой. Или я здесь… навсегда.

«Чёрт, – одёрнула я себя, чувствуя, как внутри поднимается злость – то ли на него, то ли на себя, то ли на эту проклятую ситуацию. – Ревную теперь, что ли? К его советнице? К тому, что он занят? Идиотизм. Мне домой надо, а я думаю, с кем он там время проводит.»

Но мысль уже засела, пульсировала где-то под рёбрами, мешая дышать. Я не могу больше ждать. Не могу сидеть и надеяться, что кто-то когда-то соизволит найти для меня время. Не могу.

Я встала. Резко, так, что Лили вздрогнула и её хвост дёрнулся, задев вазу. Та качнулась, но устояла.

– Мия? – Тайра обеспокоенно подалась вперёд, пальцы её вцепились в подлокотник кресла.

– Сейчас, – сказала я, голос прозвучал хрипло, но твёрдо. – Сейчас.Я направилась к углу, где стояла высокая ваза с сухоцветами. Та самая, которую Лили едва не сшибла хвостом, когда рассказывала про садовника. Я сунула руку на дно, нащупала плотный, туго скрученный свёрток. Сухоцветы зашуршали, закачались, будто живые, и на пальцы посыпалось что-то серое, мелкое – то ли пыльца вековой давности, то ли труха, которую собирали тут ещё при прабабушках нынешних наложниц.

– Кхм, – чихнула я, вытаскивая свиток, и повернулась.

Лили сидела на ковре, поджав под себя хвост, и смотрела на меня с таким выражением, будто я только что достала из-за пазухи живого дракона. Рот у неё был открыт, глаза вытаращены, а кончик хвоста мелко подрагивал, выбивая дробь по ворсу.

– Ты… – она моргнула, перевела взгляд на вазу, потом снова на меня, – Ты что там прятала?

– Свиток, – сказала я, возвращаясь к дивану и чувствуя, как под пальцами шуршит древний пергамент.

– Какой свиток? – Тайра приподняла бровь, и в её голосе послышалось искреннее любопытство. Она отставила кружку и подалась вперёд, хвост её замер, только самый кончик чуть покачивался.

Я устроилась на диване, поджала ноги, разворачивая пергамент на столике и прижимая края ладонями, чтобы не сворачивался.

– Тот самый, из императорской библиотеки. Я нашла его сегодня утром, когда Сайхан водил меня туда. Сказал, что символ похож на портальный, и обещал перевести, – я вздохнула, чувствуя, как внутри шевелится раздражение. – Но когда у него найдётся время? У него там дела, советники, Лэйша…

Я осеклась, поняв, что прозвучало это совсем не так, как хотелось бы. Лили тут же переглянулась с Тайрой, но я сделала вид, что не заметила.

– Я не хочу ждать, – сказала я твёрже, чем чувствовала. – Мне нужно знать.

Лили подползла ближе, придвинулась к столику, и теперь её лицо было в опасной близости от пергамента. Она уставилась на свиток так, будто он мог в любой момент взорваться.

– И ты его… в вазу? – спросила она, и в голосе её прозвучало такое недоверие, будто я призналась, что храню соль в сахарнице, а сахар под кроватью.

– А куда мне было его деть? – я дёрнула плечом. – Под подушку?

– В вазу, – повторила Лили, и её хвост вдруг дёрнулся, заходил ходуном, сметая с ковра невидимые пылинки. – Она древний свиток в вазу спрятала. Как…

– Как запасной ключ, – закончила Тайра, и уголок её губ дёрнулся. – Который все прячут под ковриком, но никто не догадывается проверить горшок с цветами.

– Вы ржёте? – я чувствовала, как щёки начинают гореть, но внутри уже поднималась предательская волна тепла. – Я из-за него чуть не убилась в библиотеке, меня император на хвосте поднимал, а вы…

– В вазу, – всхлипнула Лили, уже не сдерживаясь. – Она его в вазу! С сухоцветами!

– Там эстетично, – огрызнулась я, но улыбка уже лезла на лицо, и я прикусила губу, чтобы не рассмеяться. – Никто бы не догадался.

– Никто бы не догадался искать древний артефакт, способный открыть портал между мирами, в вазе с засохшими цветами, – согласилась Тайра, и в голосе её задрожали смешинки. Она прижала ладонь ко рту, но плечи её тряслись. – Это… это гениально.

– Вот именно, – я вздёрнула подбородок, стараясь придать лицу выражение оскорблённого достоинства, но, судя по тому, как Лили сползала на бок, у меня это плохо получалось. – Гениально.Смех потихоньку утих, в комнате повисла та тёплая, уютная тишина, когда дышится легко и хочется просто сидеть и молчать. Я перевела взгляд на свиток. Пергамент тускло поблёскивал в свете магических светильников, иероглифы вились по странице, насмешливые и непонятные.

– Ладно, – сказала я тише. – А теперь помогите мне понять, что там написано.

Лили придвинулась ближе к столу. Тайра наклонилась с другой стороны, и теперь мы сидели втроём над свитком, как три заговорщицы над картой сокровищ, которую только что вытащили из-под половицы.

Иероглифы вились по странице, тонкие, как змеиные хвосты, сплетались в узлы, разбегались снова. В центре – спираль в три витка с завитками, тот самый символ, который показывал Сайхан, от которого у меня тогда ёкнуло сердце. А вокруг – текст. Чужой, непонятный, насмешливый. Казалось, даже он надо мной издевается.

– Ну, – я обвела подруг взглядом, стараясь, чтобы голос звучал бодро, – Может, хоть что-то поймёте?

Лили наклонилась так низко, что чуть не ткнулась носом в пергамент. Её волосы рассыпались по столу, задев край свитка, и один локон лег прямо на спираль, закрыв её наполовину. Тайра аккуратно отодвинула их пальцем, но Лили даже не заметила, так была увлечена.

– Это… – она ткнула пальцем в первый иероглиф, и ноготь её, блестящий, розоватый, оставил на пергаменте едва заметный след, – Похоже на знак, который у нас на кухне рисуют. Над кладовкой. Где мясо хранят.

– И что это значит? – спросила я, чувствуя, как внутри всё падает куда-то в район пяток.

– Ну, – Лили наклонилась ещё ниже, щурясь на иероглифы, и кончик её хвоста замер в напряжении, будто она целилась в мишень. – Этот значок… я такой в храме видела. На старых вратах. Говорят, он означает «начало» или «исток». Или «ключ».

Она ткнула в другой, наморщив нос.

– А этот похож на тот, что вышивают на свадебных покрывалах в южных провинциях. К нему всегда прилагается длинный список того, что нельзя делать, чтобы брак не рассыпался. Но я точно не помню, что там.

Она перевела взгляд на третий, прищурилась, постучала пальцем по пергаменту.

– А это… это вообще какой-то тайный знак. Моя бабушка говорила, что такие рисовали на амулетах, чтобы в дом не забредали злые духи. Или чтобы забредали, но потом не могли выйти. Я путаю.

Она замолчала, переводя взгляд с одной закорючки на другую, и уверенность её таяла на глазах, как кусочек масла на горячей сковородке.Храм. Свадебные покрывала. Амулеты от злых духов. Мои пальцы вцепились в край дивана, потому что если бы я их опустила, то точно бы уже стучала кулаком по столешнице. Я чувствовала, что если Лили ляпнет ещё что-нибудь про «ключ» и «исток» в одном предложении, я лично проверю, работает ли ее амулет против злых духов, точней против меня.– Лили, – сказала Тайра спокойно, но в голосе её чувствовалась мягкая насмешка, – Ты это точно знаешь?

– Не-а, – призналась та и откинулась на подушки с таким видом, будто только что сдала экзамен на тройку с натяжкой. – Я вообще не умею читать старые свитки. Это язык учёных, наложницам не преподают. Мы учим только бытовой, чтобы записки писать и кухарок понимать, когда они оправдываются, почему в супе плавает дохлая мышь.Я перевела взгляд на Тайру – такой, знаете, нервный взгляд, будто я снова в шестом классе открываю гугл-переводчик, чтобы сделать домашку по английскому, скормить ему фразу «my cat likes to sleep», а он выдаёт «мой слон любит спать». И ты сидишь, пялишься в экран, и думаешь: ну, может, я что-то не так набрала? Может, это какой-то древний диалект кошачьего, и слоны тут вообще ни при чём? А потом доходит: нет, просто переводчик – идиот. И ты остаёшься один на один с домашкой, которую никто за тебя не сделает.

Лили мне сейчас выдала именно такой перевод. С храмами, покрывалами и амулетами.

– А ты, Тайр? – спросила я обречённо, чувствуя, как голос садится на шёпот. – Ты ведь тоже наложница. Тебя тоже не учили?

Она не подняла головы. Только провела пальцем по очередному иероглифу, медленно, будто боялась спугнуть.

– Отец учил, – послышалось тихо. – До того, как дядя продал меня сюда.

Я замерла. Лили тоже – даже хвост её застыл на полу, будто примерз.

– Он был писарем в храме, – продолжала Тайра, и голос её звучал ровно, но я слышала в нём что-то хрупкое, как старый пергамент, который вот-вот рассыплется. – Знал старые тексты. Говорил, что знания – это единственное, что у меня никто не сможет отнять.

В комнате стало так тихо, что я слышала, как потрескивают светильники.

– А здесь я делаю вид, что не умею, – добавила она, и в голосе мелькнула горечь. – Наложницам не положено быть умными.

Она замолчала. Я не стала её торопить. Сидела не дыша, чувствуя, как каждая секунда растягивается в вечность. Лили, кажется, тоже забыла, как дышать – её хвост так и лежал на ковре неподвижно, будто его прибило гвоздями.

Тайра водила пальцем по строчкам, шевеля губами, хмурилась, возвращалась назад, снова читала. Я смотрела на её лицо, ловя каждую смену выражения, и внутри у меня всё прыгало: надежда, страх, отчаяние, снова надежда. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы холодели, а в голове крутилась одна единственная мысль: ну пожалуйста, ну пусть ты не переводчик, пусть ты не слон, пусть…Потом вдруг её плечи дрогнули. Раз, другой. Она прижала ладонь ко рту.

– Тайра? – вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. – Что там?

Тайра опустила руку, и я увидела, что глаза её блестят от едва сдерживаемого смеха. Хвост мелко задрожал, будто у неё внутри поселился отбойный молоток. Щёки порозовели, и, с трудом сохраняя серьёзность, она развернула ко мне свиток и ткнула пальцем в первую строку.

– …кулинарный сборник. «Рецепты для императорского стола. Яичница по-королевски».

Я не расслышала. Ну, то есть расслышала, но мозг отказался обрабатывать. Где-то на задворках сознания промелькнула мысль: «Может, у них яичницей называют порталы? Ну, знаете, такая местная метафора…»

– Что? – переспросила я. Голос прозвучал чужим, будто не мой.

– Яичница, – повторила Тайра, уже спокойнее, но в глазах её всё ещё плясали смешинки. Кончик хвоста выписывал в воздухе замысловатые кренделя. – Рецепт. Как приготовить яичницу для императора. С трюфелем и… здесь дальше что-то про зелень, я не разобрала.

Я чувствовала, как земля уходит из-под ног. Нет, комната. Комната поплыла, и я вместе с ней, будто меня накрыло волной, которая пришла непонятно откуда. Стены качнулись, светильники на мгновение размазались в жёлтые полосы, и где-то на задворках сознания мелькнуло: «Это просто шок. Сейчас пройдёт». Не прошло. Я выхватила свиток из её рук.

Пергамент был тёплым от её пальцев, и это почему-то бесило ещё больше. Поднесла к глазам, будто могла прочитать эти дурацкие закорючки силой желания. Спираль. Завитки. Те же самые. Те, на которые он показывал. Те, от которых у меня тогда ёкнуло сердце. Только, оказывается, эти спирали вели меня не к дому, а к чьей-то сковородке...

Я представила его лицо. Как он смотрел на меня в библиотеке, когда я, вся такая важная, тряслась над этим свитком. Как его хвост обвивал мою талию. Как он говорил «переведу потом». Я так отчётливо его видела, будто он стоял рядом. И улыбался. Эта его вечная полуулыбка. В этот момент я почувствовала, как падаю с небес на землю. А если ещё точнее – в змеиное логово.

– Не может быть, – прошептала я. – Он сказал… это похоже на портальный символ…

– Похоже, – тихо сказала Тайра. – Но это не он.

У меня внутри что-то лопнуло. Со звуком, похожим на треск ломающейся ветки. Я смотрела на свиток, и внутри поднималась тошнота. Не от злости – от разочарования. В нём. В себе. В том, что я позволила себе поверить, будто кто-то в этом мире поможет мне просто так. Будто я не экспонат, не забава, не дура с розовыми волосами.

– Я полдня таскалась по дворцу с рецептом яичницы, – прошипела я, и голос стал чужим – хриплым, низким, почти неузнаваемым. – Император видел. Он смотрел, как я лезу на полку. Как я дрожу от важности. И молчал.

Лили вздрогнула и прижала руки к груди. Хвост её поджался и спрятался под подушку.

– Он знал, – я цедила слова сквозь зубы, – Знал и ничего не сказал. Просто наблюдал. Змей. Наглый. Лживый. Змей.

Слова ударили в потолок, отскочили и повисли в тишине, как брошенные ножи.

Тайра побелела. Не побледнела, а именно побелела, до синевы, до прозрачности, будто из неё выкачали всю кровь. Её хвост замер в воздухе, как примерзший. Лили охнула и схватилась за сердце – по-настоящему, широко раскрытыми глазами, с ужасом на лице. Мне даже показалось, что она сейчас последует за своим хвостом под подушку.

«Кажется, я перегнула», – мелькнуло где-то на задворках сознания. Но отступать было поздно.

– Мия, – прошептала Тайра. – Ты не можешь… так… об императоре…

– Могу! – отрезала я. – Он надо мной посмеялся! Я для него – шут! Циркачка без цирка!

Я швырнула свиток на столик. Тот жалобно звякнул, подскочил, рухнул на ковёр и развернулся. Спираль теперь смотрела в потолок, насмешливая, ненужная. Как и вся моя надежда.– А фраза «переведу потом»? – я уже не контролировала голос. – Потом! Чтобы я ждала, надеялась, думала, что он помогает! А он просто играл!

Я заметалась по комнате, потому что сидеть на месте было невозможно, энергия распирала изнутри, требовала выхода. Ковёр глушил шаги, но я всё равно топала, будто хотела пробить пол до самого фундамента. До трона. Где сейчас сидел он.

Шаг. Ещё шаг. От окна к двери, от двери к стене. Мне казалось, если я остановлюсь, то просто взорвусь. Разнесу всё вокруг. А потом придётся извиняться перед Миррой за испорченный ковёр, и перед девочками – за то, что они это видели.Вздох.

Выдох.

Не помогло.

Тогда я просто закрыла глаза и представила, что стою под куполом цирка. Внизу – сетка. Надо мной – пустота. А между ними – я. И никто не ждёт, что я буду бить посуду.

– Я – циркачка, – сказала я тише. – Я должна была понимать, когда меня разыгрывают. А я… я хотела верить. Потому что он смотрел на меня так…

– Мия, – осторожно позвала Тайра. – Ты права. Он… поступил жестоко. Но ты не можешь так говорить. Здесь… это кощунство.

Я замерла посреди комнаты. Руки тряслись. В груди колотилось что-то огромное, лохматое и очень злое. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и сделала глубокий вдох.

– Кощунство? А по-моему, кощунство – давать человеку надежду и кормить его яичницей…

Я опустилась на диван, чувствуя, как ноги становятся ватными. Подушки приняли меня в свои объятия, мягкие, тёплые, такие несправедливо уютные. Гнев уходил так же быстро, как и нахлынул, оставляя после себя пустоту и горький привкус во рту. Будто я выпила лимонного сока залпом и теперь не могу отплеваться.

– Простите, – сказала я глухо. – Не должна была на вас срываться.

Лили мелко замотала головой, хвост её подрагивал. Она напоминала испуганную ящерицу, которая только что чудом избежала встречи с хищником.

– Ты просто… расстроена, – прошептала она.

– Расстроена, – повторила я. – Да. Скажем так.

Я вновь посмотрела на свиток на полу. На эту дурацкую спираль.

– Тайра, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень, он всё равно дрожал. – Почему рецепт яичницы записан на древнем языке, который даже Лили не поняла?

Тайра вздохнула, поправляя складку на платье, чтобы собраться с мыслями.

– При дворе так принято, – сказала она. – Все рецепты для императорского стола записывают на старом наречии. Традиция. Считается, что так блюда обретают… ну, благословение предков, что ли.

«Благоговение, – подумала я. – Я ему покажу благоговение. Так покажу, что подавится своей яичницей. За то, что знал. Знал и молчал.А если не знал? – шевельнулось где-то внутри. – Если это какая-то ошибка? Как с комнатой? Или свиток кто-то подменил?».

Я замерла на секунду, чувствуя, как где-то в груди разворачивается липкое, тёплое – надежда. Жалкая, глупая, но такая живучая. Я знала: эта надежда – ловушка. Такая же, как свиток с яичницей.– Ладно, – сказала я, поднимая голову. Голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. Намного твёрже. – Доброй сказки не будет. Единорогов не будет. Будет дворец, где каждый норовит укусить. И мне нужно научиться в нём выживать.

– Мия… – начала Тайра.

– Лэйша сказала про мудреца. Ир'шана. В старой башне за восточным садом. Это правда?

Тайра помолчала, потом кивнула.

– Правда.

– Я пойду к нему.

– Одна? – Лили подскочила. – Ты с ума сошла?

– А кого мне брать? – я усмехнулась. – Тебя? Ты в обморок упадёшь, как только его увидишью. Тайру? Если её увидят со мной вне гарема, то проблемы будут у неё.

Тайра помолчала. Потом сказала тихо, почти не разжимая губ:

– Я не уверена, что мудрец тебе поможет.

Я замерла. Воздух стал вязким, как патока.

– В смысле?

Пальцы её теребили край платья – нервно, быстро. Хвост замер, только кончик подрагивал, выдавая напряжение.

– Ир'шан… он опасен. И непредсказуем. Он может отказаться. А может… потребовать что-то, чего ты не захочешь отдавать.

– Тайра, – сказала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение, – Ты предлагаешь мне сидеть и ждать у моря погоды?

Она подняла глаза. В них мелькнуло что-то – боль? решимость? сожаление? Я уже ничего не понимала в здешних эмоциях. Или просто у меня начинала развиваться паранойя.

– Нет, – сказала она. – Я предлагаю другой путь.

Лили замерла, даже дышать перестала. У меня же по позвоночнику пробежал холодок. Другой путь в этом гадюшнике – это всегда риск. Всегда ловушка. Впрочем, а сейчас я не в ловушке?

– Я знаю одного человека, – продолжила Тайра, и голос её упал до шёпота, так что я едва различала слова. Она подалась вперёд, почти коснулась моего плеча. – Он близок ко двору. Он разбирается в древних текстах лучше любого библиотекаря. Если кто и может помочь тебе с порталом – то он.

Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Кажется, два раза за десять минут мир не может перевернуться с ног на голову, но мой крутился как центрифуга. Или как бельё в стиральной машине на отжиме. И я, значит, это бельё.

– И ты молчала? – спросила я, уже без всяких шуток.

– Я не была уверена, что он согласится, – Тайра покачала головой. – Он… не из тех, кто помогает просто так. Но для тебя… я попрошу. Ты моя подруга.

Лили округлила глаза и подалась вперёд:

– Ты про… ну этого? Который к тебе приходит?

Тайра шикнула на неё, но было поздно. Поздно, потому что у меня в голове что-то встало на место. У Тайры есть покровитель. Тайный. Влиятельный. Кто-то, кто приходит к ней. И этот кто-то – не простой стражник. И, судя по тому, как она прячет глаза, не просто знакомый.

«Двадцать лет ждёт у моря погоды, – подумала я. – А сама, выходит, не так уж и ждёт.». Горькая усмешка шевельнулась где-то под рёбрами. Вот тебе и «фон». Вот тебе и «никто». В этом гадюшнике даже тихие – с сюрпризом.

– Кто он? – спросила я прямо, впиваясь взглядом в Тайру так, будто от этого зависела моя жизнь. А она, чёрт возьми, вполне себе зависела.

Тайра отвела взгляд. Её хвост, который до этого лениво покачивался, замер, превратившись в каменную статую. Только самый кончик подрагивал – мелко, нервно, будто отбивал азбуку Морзе: «Спаси-те-спаси-те».

– Я не могу назвать его имя, – сказала она тихо, почти не разжимая губ. – Не здесь.

– Почему? – я подалась вперёд, подушка подо мной жалобно скрипнула.

– Потому что у стен есть уши. Потому что даже в этих покоях могут слушать, – она обвела глазами комнату, и я вдруг тоже посмотрела на стены. Обычные стены. С золотыми прожилками. Тёплые, уютные. Или нет? Мне вдруг показалось, что они шевелятся. – Потому что если кто-то узнает… – Тайра запнулась, и голос её упал до шёпота, такого тихого, что я наклонилась ещё ближе, – Мне конец.

Лили, которая до этого вертела в руках пирожное, методично откусывая от него маленькие кусочки, вдруг замерла. Пирожное застыло в воздухе.

– Тогда скажи хотя бы, – я вцепилась пальцами в край столика, чувствуя, как ногти царапают дерево, – Он безопасен?