Текст книги "Хулиганка для нага (СИ)"

Автор книги: Алиша Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Тишина. Густая, вязкая, как тот полумрак, что окружает нас в шатре. Только наше дыхание. Его – медленное, глубокое, будто он затаился перед броском. Моё – рваное, сбитое, как после долгого бега.

Он молчит. Долго. Так долго, что я успеваю пожалеть о том, что спросила. Представляю, как он сейчас рассмеётся – коротко, одними уголками губ, – скажет что-нибудь обезоруживающе-ласковое и уйдёт от ответа, как умеет только он. Или просто промолчит, и это молчание будет громче любого признания.

Его пальцы, до этого неподвижно лежавшие поверх моей ладони, чуть сжимаются. Я чувствую это – лёгкое, почти невесомое давление, от которого по руке бегут мурашки.

– Ты – та, кого я не хочу терять, – говорит Сайхан, и голос его звучит иначе, чем обычно. Ниже. Тише. Без иронии. – В моём мире этого достаточно. У нас не говорят… других слов.

– А в моём мире, – отвечаю я, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Когда хотят, чтобы кто-то остался навсегда, ему говорят, кем он будет. Любимой. Женой. Родным человеком. А не просто дают титул и земли, будто откупаются.

Он смотрит на меня долго, не мигая. Во взгляде – что-то, чего я не умею читать. Какая-то внутренняя борьба, спрятанная глубоко, под слоями императорской выдержки. Чешуя на его плечах чуть темнеет, будто по ней прошла тень, и я вижу, как желваки на скулах сжимаются – раз, другой, – выдавая то, что он не хочет показывать.

– Я не откупаюсь, – произносит он наконец, и в голосе прорезается та самая сталь, которую я слышала в первый день, у бассейна. – Я даю тебе то, что имею. То, что умею давать. Титул Ассари – это не просто статус. Это место рядом. Не позади, не в гареме, не среди прочих. Рядом.

– Но кем? – я не отступаю. – Рядом – это как? Как советница? Как друг? Как женщина, с которой ты спишь в этой повозке без окон, а потом возвращаешься в свои покои, а я – в свои?

Он резко выдыхает – коротко, с присвистом, почти шипением. Хвост за моей спиной дёргается, сбивая с подушек какую-то кисточку, и та летит на пол, подпрыгивая по ковру. Я вздрагиваю, но не отвожу взгляда.

– Ты хочешь, чтобы я сказал слова, которых нет в моём мире, – говорит он. – Я не человек, Мия. Я не говорю. Я делаю.

– Тогда сделай так, чтобы я поняла без слов, – шепчу я, чувствуя, как голос срывается. – Я не прошу стихов. Просто… дай мне понять, кто я тебе.

Он поднимает руку и касается моего лица. Пальцы скользят по скуле – тёплые, сухие, с едва ощутимой шершавостью у костяшек. Задерживаются у виска, прямо там, где бьётся жилка. Заправляют выбившуюся прядь за ухо. Медленно. Очень медленно. Я задерживаю дыхание.

– Ты – та, ради кого я готов нарушить собственные правила, – говорит он тихо. – Чьё имя я хочу произносить каждый день. Не как император. Как… просто Сайхан. И кого впервые за триста лет я не хочу отпускать. Никогда.

Он замолкает. Его большой палец замирает на моей скуле, прямо под глазом, где кожа тоньше всего. И в тот же миг хвост, всё это время расслабленно лежавший у моих ног, обвивает лодыжку туже – одним плавным, необратимым движением.

– Этого достаточно?

Я молчу. Потому что сказать – значит выбрать. А я не готова. Он не произнёс тех слов, которые в моём мире говорят мужчины, когда хотят, чтобы женщина осталась навсегда. Но он сказал то, что в его мире, возможно, весит больше любых признаний.

И я не знаю, как к этому относиться. Одна часть меня хочет закричать, вцепиться в его плечи, тряхнуть: «Этого мало! Скажи, что я твоя женщина, что любишь, что не представляешь жизни без меня – просто, по-человечески, без этих змеиных недоговорок!» А другая – тихо, очень тихо, едва слышно – шепчет где-то глубоко внутри: «Он только что сказал тебе это. Просто на своём языке. Ты слышишь?»

И от этого шёпота страшнее всего. Потому что если я приму его правду, то мне придётся отказаться от своей. А я пока не знаю, готова ли.

Повозка замедляется. Колёса скрипят по камню, василиски всхрапывают, и до меня доносится густой, многоголосый шум – рынок. Крики торговцев, звон колокольчиков, детский смех, чей-то спор, гортанный, быстрый, как дробь. Мы приехали.

Сайхан отстраняется первым. Медленно, будто нехотя. Его ладонь соскальзывает с моего лица, и я чувствую холод там, где только что было его тепло. Он тянется к вороху подушек, подхватывает моё платье, и возвращается ко мне. По пути, одним текучим движением, поднимает свой кафтан и набрасывает на плечи, не застёгиваясь.

– Повернись.Я подчиняюсь. Платье ложится на плечи мягким шёлком, почти невесомо. Его пальцы проходятся по моим рукам, расправляя складки, задерживаясь на запястьях чуть дольше, чем нужно, – гладят косточки, скользят по тыльной стороне ладони, будто запоминая каждую венку.

Петля за петлёй, он затягивает шнуровку на спине. Пальцы то касаются кожи – легко, мимолётно, – то скользят вдоль позвоночника, невесомо, как обещание, которое он не торопится выполнять. Каждое движение – отдельная ласка, от которой снова подгибаются колени, а внизу живота сладко тянет. Он знает это. Чувствует, как я задерживаю дыхание, как чуть подаюсь назад, ища большего касания. И нарочно медлит, растягивая удовольствие, заставляя меня ждать каждую следующую петлю.

Последний узел. Ладони ложатся на плечи и чуть сжимают – горячие, тяжёлые, собственнические. А потом он наклоняется и целует меня в плечо. Долго. С лёгким прикусом, от которого по телу пробегает знакомая дрожь, а пальцы на ногах сами собой поджимаются.

– Ты не ответила, – шепчет Сайхан прямо в мою кожу, и я чувствую, как его губы растягиваются в предвкушающей усмешке.

Я поворачиваю голову и встречаю его взгляд – голубые глаза с вертикальными зрачками, расширенными в полумраке. Он ждёт. Не давит. Но даёт понять: этот разговор не закончен. Он просто берёт паузу.

– Я подумаю...

Уголок его губ дёргается. Он выпрямляется, поправляет ворот моего платья, проводит пальцами по краю выреза – медленно, задевая кожу, оставляя за собой дорожку мурашек.

– Думай. Город большой. Время есть.

Шторы распахиваются. В лицо ударяет солнечный свет, после полумрака почти ослепительный, – и вместе с ним в повозку врывается всё сразу. Гул толпы, гортанные выкрики торговцев, детский визг, скрип телег, чей-то переливчатый смех. Воздух пахнет жареным мясом, нагретой пылью, сладкими цветами, чьим-то потом.

Я смотрю на этот крикливый, чужой, живой город. На лица, мелькающие в толпе, на лавки, ломящиеся от товаров, на детей, гоняющих хвостами тряпичный мяч. И думаю о том, каково это – стать его частью. Просыпаться под эти крики, покупать специи у вон той старухи, знать, в каком переулке пекут лучшие лепёшки. Ведь это теперь моя реальность. Нравится мне или нет.

Сайхан даёт мне всё, что может предложить император. Кроме одного. Кроме свободы уйти. Кроме права вернуться туда, где мой дом, моя жизнь, мои люди. Он не спрашивает, он ставит перед фактом, щедро осыпая дарами, за которые любая нагиня в гареме отдала бы хвост. А я стою посреди всего этого великолепия и чувствую себя птицей в золотой клетке. Красиво. Дорого. Невыносимо.

Он стоит рядом, и его хвост лениво обвивает мою лодыжку – не держит, просто касается. Метка. Напоминание. Я опускаю взгляд на тёплую чешую у своей ноги и думаю, что «я подумаю» – это не ответ. Это просто ещё одна отсрочка. И он это знает не хуже меня.

Глава 11: Лепёшка, браслет и сто змеюк

Глава 11: Лепёшка, браслет и сто змеюк

Мы шли по рынку, и я вертела головой во все стороны, как ребёнок, которого впервые привели в парк аттракционов. Сайхан двигался рядом – неторопливо, плавно, его хвост лениво скользил по брусчатке, иногда касаясь моей лодыжки, направляя.Толпа расступалась перед нами сама собой – нет, не в страхе, скорее с почтительным любопытством. На императора косились, кланялись, но без той затравленной дрожи, которую я ожидала увидеть. Здесь, в городе, он казался… доступнее? Или это мне только чудилось из-за того, что я видела его час назад без кафтана, с моими ладонями на его груди?

– О чём задумалась?

– О том, что ты здесь не такой страшный, как во дворце, – честно ответила я, разглядывая лавку с фруктами. Какие-то мохнатые шары фиолетового цвета лежали горкой, и над ними вились мелкие насекомые с прозрачными крыльями.

– Здесь я не император, – хмыкнул Сайхан. – Здесь я просто… наг с деньгами.

Я фыркнула. Змей умел шутить – и это по-прежнему выбивало меня из колеи.В нос ударил запах уличной еды. Густой, мясной, с дымком и пряными травами – такой знакомый, что я замерла на полушаге, забыв, куда шла. У низкого прилавка, над раскалёнными камнями, шипели и пузырились плоские лепёшки с рваными краями. Из них вытекал тёмный сок, капал на угли, вспыхивал ароматным дымком, и пожилая нагиня с чешуёй цвета старой меди ловко переворачивала их голыми руками, даже не морщась от жара. Её хвост придерживал корзину с углями с той же будничной сноровкой, с какой моя мама придерживала сумку, пока выбирала помидоры на рынке.На секунду – всего на одну секунду – рынок нагов исчез. Вместо него был наш, субботний, с облезлым фонтаном и ларьком шаурмы. Мы с мамой шли покупать мне джинсы – те, с вышивкой, – она ворчала, что дорого, а я ныла, что у всех уже есть. А потом мы взяли две шаурмы, сели на бордюр и ели, обжигаясь, смеясь, роняя соус на колени. Мама вытирала мне щёку салфеткой: «Ты как поросёнок». И солнце было тёплым, и всё было на своих местах.В груди что-то сжалось – туго, больно. Так сжимается сердце, когда случайно находишь в кармане старый билет в кино, на который ходил с тем, кого больше нет рядом. Глупо, конечно. Но запах манил, и я уже не могла пройти мимо.

– Я хочу это, – сказала я, сама не заметив, как слова сорвались с губ.

Он бросил на меня короткий взгляд – острый, цепкий, и молча шагнул к прилавку. Обменялся с торговкой несколькими фразами на том гортанном наречии, которое я уже начинала различать, но ещё не понимала. Та кивнула, ловко завернула лепёшку в широкий шершавый лист и протянула мне, окинув взглядом, в котором читалось любопытство: «Ну-ка, понравится ли человечке наша еда?»

Я взяла лепёшку. Тёплая. Тяжёлая. От неё пахло дымом, мясом и чем-то острым, от чего сразу засвербило в носу. Я откусила – и замерла.

Вкус был чужим. Мясо – плотное, чуть сладковатое, совершенно не похожее ни на курицу, ни на баранину. Травы жгли язык пряным огнём, незнакомым, диким, от которого на глаза наворачивались слёзы. Тесто было грубым, с хрусткой корочкой и мягкой, почти резиновой серединкой.

Это была не шаурма. Вообще не она. И мамой здесь не пахло – только дымом, специями и чужим миром.

Но почему-то стало легче. Может, потому что я сама выбрала попробовать. Сама протянула руку и взяла то, что предлагал этот мир. Не из вежливости, не потому что заставили. Просто захотела и сделала.

Сок потек по подбородку. Я машинально потянулась вытереть его рукавом, но Сайхан меня опередил. Его пальцы коснулись моего лица и медленно, почти лениво стёрли каплю с подбородка. Задержались в ямочке под нижней губой. Чуть надавили.

Я подняла глаза. Он разглядывал меня без привычной усмешки – внимательно, изучающе, будто пытался понять, что именно я сейчас чувствую.

– Вкусно?

– Не знаю, – честно ответила я, прожёвывая. – Очень странно. Ни на что не похоже. Но… – я откусила ещё, и на этот раз язык уловил что-то новое: ореховую нотку, тёплую, почти уютную. – Наверное, вкусно. Да. Вкусно.

Он чуть прищурился, будто мой ответ его удовлетворил, но убирать палец не спешил. А потом вдруг сказал – тихо, так, чтобы слышала только я:

– Ты сейчас была не здесь. Где?

Я сглотнула. Змей. Всё-то он видит. Даже то, что я пытаюсь спрятать за бравадой и кривой усмешкой.

– Дома, – выдохнула я, отводя взгляд. – На секунду показалось, что это похоже на нашу уличную еду. Мы с мамой часто ходили на рынок, покупали шаурму, сидели у фонтана. Глупость, наверное. Здесь совсем другой вкус.Палец, всё ещё лежавший в ямочке под моей губой, чуть сдвинулся – огладил линию подбородка и замер. Я чувствовала его взгляд. Не на лепёшку. Не на соус. На меня. В его взгляде было осторожное, почти неуверенное желание понять.

– Твой голос дрогнул, – сказал он. – Когда ты говорила о доме. О маме. Почему?

– Потому что я скучаю, – выдохнула я, отводя взгляд. – Мама – это не просто женщина, которая меня родила. Это... – я запнулась, подбирая слова. – Это та, кто знала меня раньше, чем я сама себя узнала. Которая в три часа ночи мерила температуру, когда я болела. Которая ругалась, что я опять сбила коленки, и тут же целовала в макушку. Которая плакала, когда я уезжала на гастроли, и писала мне дурацкие сообщения с кучей смайликов. Она любила меня просто так. Не за то, что я что-то умею или чего-то стою. Просто потому что я есть.

Я замолчала. Слова кончились. В горле стоял ком, и я боялась, что если скажу ещё хоть слово, то просто разревусь прямо посреди рынка, перед императором, перед всеми этими нагами, которые и так пялятся на меня.

Сайхан долго смотрел мимо меня, в толпу, и лицо его было непроницаемым. Только кончик хвоста у моей лодыжки едва заметно подрагивал, выдавая то, что он не хотел показывать. Потом заговорил. Глухо. Не глядя на меня.

– У высших нагов нет аш-шарра. Детей забирают сразу после рождения в Дома наставников. У нас есть учителя. Те, кто учит выживать, править, убивать. Но чтобы любить просто так... – он покачал головой. – Этому не учат.Его палец дрогнул, скользнул по моей щеке, стирая невидимую каплю, которой там, может, и не было. А хвост, только что лежавший неподвижной дугой, качнулся и легонько подтолкнул меня вперёд.

– Идём, – сказал он. – Я обещал тебе показать город. А мы стоим здесь уже целую вечность.

Мы двинулись дальше. Я шла, но рынок поначалу плыл мимо размытыми пятнами. Лавки, фрукты, ткани – всё это существовало где-то на периферии, а внутри всё ещё звучал его голос:«Чтобы любить просто так… этому не учат». Перед глазами стояло лицо мамы – как она вытирала мне щёку салфеткой у фонтана, как ворчала, что я опять испачкалась. У него никогда такого не было. Ни разу. За триста лет.

Я тряхнула головой, прогоняя липкую грусть. Хватит. Он не просил жалости. Он просто ответил на вопрос. А я… я могу хотя бы не портить ему прогулку своим потерянным видом.

Заставила себя поднять глаза. Вдохнула запах пряностей – резкий, щекочущий ноздри. Поймала взглядом ткачиху с чешуёй цвета индиго, которая ловко перебирала нити, а хвостом придерживала моток. Красиво. Чуждо. Интересно. Постепенно рынок начал проступать сквозь пелену мыслей. Сайхан двигался рядом, иногда направляя меня лёгким касанием хвоста, и не спешил прервать молчание.

Мимо пролетел мальчишка-наг с корзиной, полной каких-то мохнатых плодов. Хвост его, ещё по-детски тонкий и вертлявый, хлестнул меня по щиколотке, и я охнула, пошатнувшись. Сайхан даже не шелохнулся, но его рука мгновенно легла мне на поясницу, уводя в сторону, прикрывая от толпы. Мальчишка даже не заметил, умчался дальше, только пятки сверкнули.

– И часто здесь так? – проворчала я, потирая щиколотку.

– Это рынок, – пожал плечами Сайхан. – Тут все куда-то бегут.

Мы оказались у длинного ряда с тканями. Яркие полотнища колыхались на ветру, бросая на его лицо цветные тени – алые, золотые, синие. Пахло краской, пылью и нагретой на солнце чешуёй. Я смотрела, как ткани плывут, будто живые, и чувствовала: вопрос, который я пыталась проглотить ещё там, у лепёшечной, никуда не делся. Он ждал. И молчать дальше не было сил.

Я повернулась к Сайхану.

– Значит, у тебя никогда не было семьи?

Он ничего не сказал. Просто взял меня под локоть – мягко, но настойчиво – и увёл в сторону, подальше от крикливой торговки и чужих ушей. Мы оказались между двумя рядами, где ткани свисали почти до земли, создавая узкий коридор из алого и золотого. Здесь было тише. Только ветер шевелил шёлк над головой да где-то вдали гудел рынок.

– У меня были наставники, – произнёс он наконец. – Это не семья в твоём понимании. Они не любили меня. Они готовили к тому, кем я должен стать. Но один… – хвост прижался плотнее. – Один был ближе, чем остальные.

Я повернулась к нему. Ткани за его спиной колыхались на ветру – алые, золотые, синие, – и их тени скользили по его лицу, делая его то моложе, то старше, то совсем чужим.

– У меня был Ашшар. Первый наставник. Имя означало «семейный круг» на старом наречии. Он сам его выбрал. Сказал: раз у нас нет аш-шарра, пусть хоть имя напоминает, к чему стоит стремиться.

Он продолжал, не замечая моего взгляда – или делая вид, что не замечает.

– Старый воин с севера. Шрамов на нём больше, чем чешуи. Он учил меня владеть хвостом, читать древние тексты, править. И… он единственный называл меня по имени. Просто Сайхан. Как ты.

Мы свернули в другой ряд – здесь пахло нагретой кожей и металлом. Я едва замечала, куда мы идём. Вся обратилась в слух.

– Военному делу учил другой. Дипломатии – нагиня, что травила меня ядом в чай. Магии – учёный, знавший о ткани миров больше любого в империи.

Он говорил ровно, без надрыва, но его пальцы на моём локте чуть сжались. Хвост скользил по брусчатке рядом, иногда задевая щиколотку – не специально, просто потому что держался близко.

– Каждый дал мне что-то, без чего я не стал бы собой. Но семья… – он осёкся. – Семьи у меня не было.

Я слушала, и в голове медленно, как пазл, складывалась картинка. Учёный, знавший о ткани миров... Ир'шан говорил о маге, изгнанном на север, в Запретные земли. О том, кто знает о порталах. А теперь Сайхан упоминает наставника по магии – учёного, который знал о ткани миров больше любого в империи.

Совпадение? Или один и тот же наг?

Ещё у фонтана он ушёл от ответа, отшутился – «страшные сказки». А сейчас впервые говорил прямо, без обычных увёрток, без императорской маски. Может, сам не заметил, как проговорился. А может, просто решил, что я заслужила правду.

Я покосилась на Сайхана. Он смотрел вперёд, лицо расслабленное, хвост лениво касался моей ноги. Редкий момент, когда император не ждёт удара. И я понимала: если спросить сейчас – он либо ответит, либо захлопнется. Но другого шанса может не быть.

– Тот учёный, – осторожно начала я, глядя не на него, а на алый шёлк, плывущий по ветру. – Который учил тебя магии. Это ведь он? Маг из Запретных земель, о котором говорил Ир'шан.

Сайхан замер.

В один миг всё тепло ушло из его лица, будто невидимая рука повернула выключатель. Плечи окаменели, хвост застыл неподвижной дугой, а воздух между нами стал холоднее – и от его тела потянуло той самой отстранённостью.

– Ты уже спрашивала об этом, – произнёс он ровно. – Ир'шан рассказал тебе больше, чем я рассчитывал.

Он вдруг развернулся ко мне – не резко, но всем телом, перекрывая вид на рынок, на ткани, на солнце. Теперь между нами не было ничего, кроме этого нового, колючего внимания.

– Что ещё он тебе сказал?

– Что ты изгнал его лично, – ответила я, не отводя взгляда. – Что он знает о порталах. И что если ты захочешь мне помочь – шанс есть. А если нет…

– Я не изгонял его.

Слова упали, как камни в воду. Тяжело. Глухо. Без всплеска.

– Он ушёл сам.

И в этой короткой фразе – всего три слова – мне послышалось что-то, чему я не могла подобрать названия. Не гнев. Не обида. Может, старая, застарелая боль, которую он даже себе не позволял чувствовать.

– Это старая история, Мия. Не та, которую рассказывают вот так, – он обвёл взглядом рынок. – И не сегодня.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он уже не стоял рядом. Одно текучее, змеиное движение и вот между нами прилавок с украшениями, а в его пальцах покачивается тонкий золотой браслет. Бледный, полупрозрачный камень поймал солнце и заиграл розоватыми искрами, будто специально подбирали под цвет моих волос.

Он что, серьёзно? Только что мы говорили о маге, которого он не изгонял, который «ушёл сам», а теперь он выбирает мне браслет, как будто ничего не было. Скользкий, хитрый змей. Переключил тему, не дав опомниться.

– Сайхан, я не закончила…

– А я закончил, – его голос прозвучал мягко, почти ласково, но в нём звенела та самая сталь, которую я уже научилась распознавать. – Дай руку.Он взял мою ладонь – всё ещё сжатую в кулак после нашего разговора – и начал расправлять пальцы один за другим. Медленно. Так медленно, что я успела сосчитать удары сердца между каждым.Сначала мизинец – его подушечка скользнула по моей, задержалась на полсекунды дольше нужного, чтобы по коже побежало электричество. «Он что, специально?» – мелькнуло где-то на периферии, но ответ был очевиден. Он всё делал специально.Потом безымянный – он чуть сжал костяшку, разминая, проверяя на податливость, и я почувствовала, как где-то внизу живота сладко, предательски потянуло. «Господи, это просто пальцы. Пальцы! Соберись, циркачка, ты не девочка-подросток, чтобы таять от того, что мужик разжал тебе кулак». Но внутренний голос уже дал петуха.

Средний – он выпрямил до лёгкого хруста, и я вздрогнула от того, что он действовал так, будто имел полное право хозяйничать на моей ладони, на моей коже, на моём пульсе, который уже скакал где-то в горле. А потом он взялся за большой палец, последний оплот моей боевой стойки, и провёл по линии жизни – медленно, с нажимом, будто читал мою судьбу прямо по коже.

У меня подогнулись колени.

Он заметил. Конечно, заметил – его зрачки дрогнули, расширились на долю секунды, и в уголке губ прорезалась та самая тень улыбки, от которой хотелось то ли ударить его, то ли притянуть ближе. То ли и то, и другое одновременно, в пропорции, которую я пока не вычислила.

Торговка за прилавком замерла, опустив глаза, но её хвост мелко подрагивал. Ещё бы: император собственной персоной надевает украшение на человеческую женщину посреди рынка.

– Господин выбрал лучшее, – прошелестела она, не поднимая глаз. – Лунный камень из Северных пещер. Говорят, приносит удачу тем, кто ищет путь.

Я вздрогнула. Снова это слово. «Путь». Оно преследовало меня с того самого дня, как я свалилась в бассейн.

– Я знаю, что я выбрал, – отрезал Сайхан, не глядя на неё.Торговка побледнела и прикусила язык. Браслет лёг на запястье. Золото обожгло кожу холодом, камень вспыхнул розовым в солнечном луче. Сайхан застегнул застёжку, быстро, точно, даже не глядя, и провёл пальцем по краю браслета, туда, где металл касался моей кожи.

– Лунный камень, – произнёс он с ленивой интонацией знатока. – Меняет цвет в зависимости от света. Никогда не знаешь, какой он на самом деле. Розовый, голубой, серебристый. И все думают, что разгадали. А он просто живёт. И никому ничего не объясняет.

Я смотрела на браслет, на его пальцы, всё ещё лежащие на моём запястье. Красиво. Он всегда выбирает красивое. И слова у него красивые, и жесты. Вот только за этой красотой он только что элегантно, по-змеиному, уполз от разговора, который я так осторожно начала.

Ну уж нет. Слишком гладко. Слишком по-императорски. Захотелось вдруг выбить его из этого ленивого спокойствия – чисто по-женски, без всякой стратегии. Просто чтобы увидеть, как дрогнет его безупречный хвост.

– Ты всем в гареме так же украшения выбираешь? – спросила я, глядя прямо на браслет. – Или только тем, кого возишь в повозках без окон?

Пальцы Сайхана замерли. На секунду. Потом он медленно убрал руку, и его хвост, до этого расслабленно лежавший на брусчатке, снова коснулся меня – легко, почти вопросительно.

– Ревнуешь?

– Исследую, – я наконец подняла глаза. – Антропологический интерес. Как у тебя всё устроено.

Он смотрел на меня, и лёд из его глаз ушёл. Вместо него – что-то тёплое, опасное, почти азартное. Так смотрят не на диковинку и не на гостью. Так смотрят на женщину, которая только что вогнала императора в ступор. И судя по тому, как дрогнул уголок его губ, – этот ступор был приятным.

– Гарем – это политика, – сказал он спокойно, расплачиваясь с торговкой. Та приняла монеты с таким лицом, будто хотела провалиться сквозь брусчатку. – Статус. Многие никогда не были в моих покоях. Тайра, например.

При имени подруги в голове что-то ёкнуло. Свиток. Пропажа. Загадка, которую я отложила на потом. Сейчас, под солнцем, рядом с ним, всё казалось простым. Но там, во дворце, меня ждали вопросы без ответов. Я тряхнула головой, отгоняя лишнее. Успеется.

– А Зарина? – спросила я просто чтобы проверить, ответит ли.

– Зарина тебя больше не побеспокоит.

Я прищурилась.

– Звучит зловеще. Она в темнице? В ссылке? Или ты её в ящерицу превратил и отправил бегать по башне Ир'шана?

Сайхан приподнял бровь.

– Тебе нужны подробности?

– Мне нужна ясность, – я скрестила руки на груди. – Потому что если она сидит где-то в подвале и воет на луну, я хочу знать об этом. Чтобы, знаешь, случайно не спуститься туда за соленьями.

Он чуть склонил голову к плечу. Солнце скользнуло по его скуле, высветив тонкий шрам.

– Она в Северной башне. Под надзором. Кормят, поят, окна выходят на горы. Всё прилично.

– Прилично, – повторила я. – Женщина, которая меня ненавидела, теперь сидит в башне с видом на горы. А я должна радоваться?

Я выдохнула. Не убил. Не пытал. Просто убрал. Как шахматную фигуру, которая начала мешать. И сделал это молча, не спросив меня, не предупредив. Просто поставил перед фактом: проблемы больше нет.

И в этом был весь Сайхан. Быстрый. Хищный. Эффективный. Он решал вопросы, как дышал – не задумываясь. А я... я продолжала зависать где-то между «спасибо, что защитил» и «мог бы хотя бы намекнуть». Противоречие на противоречии. Мы вроде бы говорили на одном языке, но иногда мне казалось, что его слова означали не то, что я слышу, а мои – не то, что он понимает.

– Знаешь, – сказала я, глядя на браслет. – У нас, у людей, есть такое понятие: «поговорить». Прежде чем запирать кого-то в башне, мы иногда обсуждаем это с теми, кого это касается. Странная традиция, знаю. Но работает.Хвост его медленно, почти лениво скользнул вверх по моей икре, обвил, сжал – не больно, но властно. Как будто говорил:«Ты можешь возмущаться сколько угодно. Но я сделал то, что считал нужным. И сделаю снова» .

– А что насчёт остальных? – я мотнула подбородком в сторону дворца, который угадывался где-то за рыночными крышами. – Гарем. Сотня женщин. Они тоже «не побеспокоят»? Или ты им всем раздаёшь браслеты и надеешься, что они будут сидеть тихо?

Он прищурился.

– Ты хочешь, чтобы я распустил гарем?

Я фыркнула. Как будто я попросила убрать со стола лишние чашки.

– А что, есть вариант «да»?

– Вариант «я подумаю», – его губы дрогнули в полуулыбке. – Но тебе придётся привести веские аргументы.– Веские аргументы? – я всплеснула руками и вдохнула горячий воздух, пахнущий жареным мясом, потом и пряным маслом. – Сайхан, у тебя там змеюки, которые двадцать лет не видели твоего хвоста, но продолжают ждать! Они плетут интриги, воруют платья, травят друг друга и всё ради призрачного шанса, что ты однажды на них посмотришь. Это не гарем, это змеиный дурдом! Отпусти их. Дай им земли, деньги, возможность найти себе нормального нага, который будет смотреть только на них. А не на сотню других.

– Ты предлагаешь мне разрушить институт, который существует тысячи лет, – произнёс он медленно. – Потому что тебе не нравится, как мои наложницы смотрят на мой хвост.

– Я предлагаю тебе перестать коллекционировать женщин, как редкие свитки, – парировала я.

Он замолчал. Надолго. Хвост, до этого обвивавший мою лодыжку, медленно разжался и лёг на брусчатку неподвижной дугой – он думал. По-настоящему. Я уже начала жалеть о сказанном. А потом уголок его губ пополз вверх – медленно, по-змеиному, – и в глазах зажглось что-то опасное, азартное.

– Хорошо.

Я моргнула.

– Что хорошо?

– Я распущу гарем.

Сердце пропустило удар. Вот так просто? Я ждала спора, возражений, лекции о традициях и политике. А он взял и согласился. Подозрительно.

– Но при одном условии, – добавил Сайхан, и его хвост медленно, собственнически обвил мою лодыжку.

Вот оно. Я так и знала.

– Каком?

Он наклонился ближе. Горячее дыхание коснулось моего уха, и по спине побежали мурашки – предательские, мгновенные, те самые, которые появлялись только рядом с ним.

– Ты примешь титул Ассари. И останешься со мной. Навсегда.

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Гарем в обмен на меня. Навсегда. Ассари. Серебряная Госпожа. Титул, земли, статус и ни шагу назад.

Вот же...– Змей, – выдохнула я вслух.На его лице проступило то самое, знакомое до дрожи, выражение сытой, ленивой победы. И у меня, как всегда, перехватило дыхание.

– Император.Я издала звук что-то среднее между смешком и стоном поражения, но губы уже расползались против воли. Он переиграл меня. Обвёл вокруг пальца. И сделал это так, что я даже не злилась.– Думай, – его хвост скользнул вверх по моей ноге, от лодыжки к бедру, и замер там, где ткань платья натягивалась при каждом шаге. – Время у тебя есть. До завтра.

Я хотела ответить что-то едкое, но в этот момент хвост качнулся и прошёлся по ягодицам – нагло, собственнически, с лёгким шлепком, от которого по телу разлился жар.

– А чтобы решение было… верным, – добавил Сайхан, даже не глядя на меня. – ..Я готов сделать эту ночь особенно убедительной.Хвост легонько подтолкнул меня вперёд, и мы снова двинулись вдоль рядов, вокруг кричали торговцы, звенели колокольчики, пахло жареным мясом и пряностями, но всё это отодвинулось куда-то на задний план.Я шла, чувствуя, как горят щёки, а внизу живота тянет от предвкушения. Отлично, Мия. Просто блестяще. Он ставит условие, а ты уже мысленно соглашаешься. Может, хоть для виду поторговаться? Хотя бы сделать вид, что решение ещё не принято? Но хвост на лодыжке нашёптывал обратное.

У выхода с рынка нас ждала повозка. Василиски дремали, прикрыв жёлтые глаза. Сайхан подал мне руку, помогая забраться внутрь, и я снова оказалась в полумраке, среди подушек, пахнущих сандалом и нагретой тканью.

Он сел рядом. Близко, но не касаясь. Повозка тронулась, и город поплыл за шторами. Я молчала, глядя на мелькающие тени. Браслет холодил запястье. Красивый. Его подарок. Его условие.«Останься навсегда» .

А где-то там, за гранью этого мира, мама пьёт чай на кухне и, наверное, всё ещё ждёт моего звонка. Папа чинит старый приёмник. Серёжа ловит новую партнёршу под куполом. Моя жизнь. Моя настоящая жизнь. Или уже нет?

Я покосилась на Сайхана. Он сидел, прикрыв глаза, и в полумраке повозки казался почти умиротворённым. Хвост лениво касался моей лодыжки – тёплый, живой, свой. И от этого прикосновения внутри всё переворачивалось. Кажется, я влюблялась. По-настоящему. В змея с янтарной чешуёй и ледяным взглядом, который умел быть горячим только для меня. В императора, который коллекционировал женщин, но обещал распустить гарем. В того, кто говорил «не отпущу» вместо «люблю».