Текст книги "Хулиганка для нага (СИ)"

Автор книги: Алиша Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Тайра подняла на меня глаза. В них было что-то твёрдое, почти стальное. Таким взглядом, наверное, смотрят перед прыжком. Или перед тем, как сказать правду, которая тебя саму убьёт.

– Для тебя – да, – голос её прозвучал как клятва. – Обещаю.

– А для тебя?

Она не ответила. Только уголок её губ дрогнул – один раз, второй. И я поняла: ответа не будет. Или он мне не понравится. Или настолько страшный, что я сама пожалею, что спросила.

– Ладно, – я выдохнула, чувствуя, как напряжение в плечах отпускает ровно на миллиметр. – Поговори с ним. Но сначала – мудрец. Хотя бы посмотрю на него одним глазом. Одним глазом, Тайра. Я же не слепая, в конце концов.

Лили, которая до этого сидела тише воды ниже травы, вдруг встрепенулась так резко, что её хвост хлестнул по ковру, подняв облачко пыли. Глаза её загорелись – нехорошо так загорелись, тем особенным огнём, который у неё всегда перед какой-нибудь гениальной идеей.

– Мия, – сказала она голосом великого открывателя истин, который только что нашёл ответ на главный вопрос мироздания, – А может, это знак?

– Какой знак? – я приподняла бровь, чувствуя, как где-то под рёбрами уже зарождается нервный смешок.

– Ну, – Лили ткнула пальцем в свиток, который так и валялся на ковре спиралью вверх. Пергамент тускло блеснул в свете магических светильников, и спираль на нём вдруг показалась мне похожей на сковородку. Вот чёрт. Уже мерещится. – Яичница. Ты приготовишь императору яичницу по этому рецепту. С трюфелем! Он распробует, растрогается, вспомнит маму (у всех же есть мамы, даже у императоров?), и… и отправит тебя домой! На блюдечке! С голубой каёмочкой!

Я уставилась на неё. Тайра прикрыла глаза ладонью, и плечи её мелко затряслись, то ли от смеха, то ли от желания задушить Лили подушкой. Скорее второе.

– Лили, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал строго, но из горла всё равно вырвалось сдавленное бульканье. – Иногда ты выдаёшь такое… Я даже не знаю, есть ли в этом мире слово для такого уровня…

– А что? – Лили обиженно надула губы, но хвост её уже вилял, выдавая с потрохами. – Вдруг он любит яичницу больше всего на свете? Вдруг это его гастрономическая ахиллесова пята? И порталы открываются только после хорошего завтрака? У нас в гареме, между прочим, одна наложница утверждала, что император может простить любую провинность, если ему вовремя подсунуть свежую выпечку!

Тайра не выдержала и фыркнула. Я следом. Смех вырвался сам собой – нервный, сбивчивый, почти истерический, но самый настоящий. Мы хохотали так, что Лили пришлось хвататься за диван, чтобы не сползти на пол, а у меня заболели щёки и защипало в глазах.

– Ну вот, – сказала Лили, расплываясь в довольной улыбке, когда мы наконец отдышались. – А вы переживали. Я, между прочим, мастер по разрядке обстановки. Мне бы медаль.

– Тебе бы памятник, – выдохнула я, вытирая выступившие слёзы. – Из того же материала, что и твои идеи. Из чистого золота.

Мы посмеялись ещё немного, уже тише, и в комнате снова стало тепло. Мягкий свет магических светильников, пушистый ковёр под ногами, запах ванили, который до сих пор никуда не делся, и эти две – одна с вечно загадочным видом, другая с хвостом, который виляет, как пропеллер. Хорошо. Тепло. Почти как дома.

Но вечер есть вечер. Лили первой начала зевать – широко, по-кошачьи, прикрывая рот кончиком хвоста. Глаза её слипались, и она уже напоминала сонную ящерицу на солнцепёке.

– Нам пора, – сказала Тайра, посмотрев на дверь.

Лили подползла ко мне, обвила на секунду своими руками – неловко, по-детски – и чмокнула в щеку.

– Ты только будь осторожна, ладно? – прошептала она, и в голосе её вдруг не осталось ни капли обычной дурашливости. – А то с тобой не соскучишься. Ты пропадёшь где – нибудь в старой башне, а мне потом рассказывать некому будет, как я императора без рубашки видела.

– Договорились, – улыбнулась я. – Я буду осторожна. И не пропаду. Куда я денусь.

Тайра задержалась в дверях, обернулась. Её хвост на секунду замер, будто она хотела что-то добавить, но передумала.

– Завтра я поговорю с ним. – голос её был твёрдым, как сталь. – А потом сразу приду к тебе. Жди.

– Хорошо, – кивнула я. – Буду ждать. Как партизан на задании.Тайра усмехнулась, кажется, вспомнила наш разговор в тот первый день, и кивнула.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

Комната сразу стала больше – раз в пять, не меньше. И тише – до звона в ушах. Я постояла посредине, слушая, как бьётся сердце. Тук-тук-тук. «Ты здесь. Ты одна. Ты справишься».Разделась, стащила с себя платье и побрела в душ. Воды не жалела. Горячая, почти обжигающая, она лилась вечность. Хорошо. Правильно. После такого дня душ – единственное, что не врёт. Я стояла, закрыв глаза, чувствуя, как струи бьют по макушке, по плечам, по спине. Смывают запах гарема – приторный, цветочно-змеиный. Смывают липкое чувство дурацкой надежды. Смывают даже, кажется, сам свиток с яичницей. Хотя нет. Свиток, зараза, никуда не делся. Он там, в вазе. Ждёт.

– Ненавижу, – прошептала я под шум воды. – Всё ненавижу. И его тоже. Немного. Наверное.

Но голос прозвучал неубедительно. Даже для меня.

Я выкрутила вентиль, насухо вытерлась пушистым полотенцем, которое пахло почему-то мятой, и натянула ночную рубашку. Потом побрела к кровати. Забралась под одеяло, поджала ноги, уткнулась подбородком в колени.

Спать не хотелось. Совсем. Вообще. Как будто внутри кто-то включил тумблер «бодрствование» на полную мощность.

Мысли лезли, как тараканы в тёмной кухне, когда вы включаете свет. Мерзкие, шустрые, неистребимые. Свиток. Яичница. Сайхан, который знал и молчал. Тайра с её тайным покровителем. Лили с её дурацкой теорией про завтрак. Мудрец, который опасен. Ир’шан. Старая башня. Рассвет.

– Я попала, – сказала я вслух, и голос прозвучал чужим, глухим. – В мире, где люди – миф, а единственный, кто может мне помочь, – змей, который вместо портала даёт рецепт яичницы. С трюфелем. Серьёзно.

Я закрыла глаза и тут же пожалела.

Потому что увидела его.

Как он сидел в библиотеке, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на меня поверх свитка. Как его хвост обвил мою талию, поднимая наверх, и я чувствовала каждую чешуйку, даже сквозь ткань платья. Как он поцеловал меня тогда – жадно, отчаянно, будто я была не диковинкой, не экспонатом, не очередной забавой для скучающего императора…

А кем?

Я не знала. И от этого незнания внутри всё переворачивалось.

Я зажмурилась сильнее, до звёздочек перед глазами. Но картинка не уходила. Его голос: «Ты мне нужна живая». Его руки, расстёгивающие рубашку на дорожке – медленно, пуговица за пуговицей, глядя мне в глаза. Его взгляд, когда он накинул её мне на плечи – тёплый, почти нежный, и от этого тепла тогда у меня подкосились колени...

«Мия, – одёрнула я себя. – Хватит. Просто хватит».

Я открыла глаза, уставилась в потолок. Там, в полумраке, плясали золотые блики от магических светильников. Внутри разрывало.

Буквально. Физически. Где-то под рёбрами, там, где, наверное, прячется душа (или желудок – учитывая, сколько я сегодня съела пирожных), образовался тугой, болезненный узел. И он тянул в две стороны.

Одна часть меня хотела домой. К маме, которая печёт пирожки с капустой по субботам. К папе, который роняет газету и говорит «красиво падаешь». К Серёже с его золотыми руками, который никогда не подведёт. К запаху опилок, к звону бубенцов, к нормальной, понятной, человеческой жизни.

А другая… другая хотела, чтобы он снова посмотрел на меня так. Своими глазами в которых нет ничего человеческого, но есть что-то такое, от чего всё внутри обрывается и летит вниз, как с купола цирка. И чтобы на этот раз он не молчал. Чтобы сказал. Что-нибудь. Что угодно. Главное – правду.

– Хватит, – сказала я, теперь уже вслух и голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. – Хватит ждать. Хватит надеяться, что кто-то придёт и спасёт. Серёжи здесь нет. Мамы нет. Папы с его отвёртками нет. Лили упала бы в обморок по дороге. Тайра… у Тайры свои тайны. Есть только я. И моя дурацкая розовая голова.

Я встала, подошла к стулу, где висела рубашка. Она белела в полумраке, призрачная, почти светящаяся. Я провела пальцами по рукаву – ткань была прохладной, но мне всё равно показалось, что я чувствую тепло его тела. Я сняла рубашку со стула. Быстро, резко, не глядя. Подошла к шкафу, открыла дверцу, та жалобно скрипнула, и сунула её внутрь. На самую дальнюю полку. За стопку простыней. Чтобы не видеть. Чтобы не пахло.

Захлопнула дверцу. Прижалась к ней лбом на секунду.

– Всё, – прошептала я. – Нет больше никакой рубашки. Была и сплыла.

Потом легла в кровать, уставилась в потолок. Светильники наконец погасли и комната погрузилась в темноту. Настоящую, густую, такую, в которой можно спрятаться от всего.

Я закрыла глаза. И всё равно чувствовала его запах. На руках. На подушке. На одеяле. Везде. Он пропитал всё, как тот дым от его рубашки – едкий, сладкий, невозможный.

– Завтра, – прошептала я в пустоту. – На рассвете. Я пойду к этому мудрецу. Ир’шану. В старую башню. Найду его, даже если придётся перебудить всех стражников во дворце. И вытрясу из него всё, что он знает. О порталах. О возвращении. О том, как отсюда выбраться.

Я сжала кулаки под одеялом. Ногти впились в ладони – больно, отрезвляюще.

– И никто меня не остановит. Ни Сайхан с его яичницей. Ни Тайра с её тайнами. Ни даже Лили с её гениальными идеями.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как где-то глубоко внутри узел наконец начинает распускаться. Не до конца, но хотя бы перестаёт душить.

– Я – циркачка, – сказала я уже почти в сон. – Я сама лезу под купол. И сама себя ловлю.

И провалилась в темноту.

Глава 9: Волосы, яичница и час на сборы

Глава 9: Волосы, яичница и час на сборы

Я стояла перед башней и думала, что, наверное, схожу с ума.

Ну, или у меня просто выработалась привычка делать глупости рано утром. В цирке я любила репетировать на рассвете, когда манеж пустой, свет мягкий, и кажется, что весь мир принадлежит только тебе. Здесь, во дворце нагов, рассвет оказался другим: липким, влажным, с запахом мокрых камней и цветов, которые пахнут так сильно, что кружится голова.

Мирра, когда я спросила её про башню, побледнела так, что её чешуя стала почти прозрачной. Она стояла у двери, перебирая пальцами край передника, и я видела, как её хвост мелко подрагивает, то ли от страха, то ли от того, что она уже мысленно прощается со мной навсегда.

– Госпожа, туда не ходят, – прошептала она, оглядываясь на дверь, будто ожидала, что сейчас ворвётся стража. – Там живёт старый наг… он странный. Он говорит с ящерицами. И с ветром. Император разрешил ему остаться, но никто…

– Я просто хочу поговорить, – перебила я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. – Не съест же он меня.

Мирра не ответила. Только показала, как идти: мимо фонтана с каменной цаплей, по тропинке, заросшей диким плющом, в самый дальний угол восточного сада. И скользнула обратно в покои, будто за ней гнались.

И вот я здесь.

Башня оказалась не такой уж высокой, может, четыре этажа, не больше. Камни её потемнели от времени, кое-где проросли жёлтые лишайники, а дверь… двери не было. Вместо неё тёмный проём, из которого тянуло пылью, сухими травами и чем-то ещё, что я не могла определить. Какие-то пряные, резкие ноты, от которых щипало в носу. Я чихнула, и эхо заметалось внутри, рассыпаясь на мелкие осколки.

– Ну, – сказала я себе, чувствуя, как сердце начинает отбивать чечётку где-то под рёбрами. – В цирке я лезла под купол без страховки. Это просто дверь. Ну, или то, что от неё осталось.

Я вошла.

Внутри было темно. Глаза привыкали медленно, и я несколько секунд стояла, как слепой котёнок, шаря руками по стене. Стена оказалась холодной, шершавой, с выступами, которые могли быть то ли декоративной кладкой, то ли чем-то живым. Я старалась об этом не думать. Пальцы нащупали что-то влажное, и я отдёрнула руку, вытерев её о бедро.

– Эй! – позвала я в темноту. Голос прозвучал глухо, будто его проглотили камни. – Есть кто живой?

Тишина. Потом где-то наверху что-то зашуршало, заскреблось, и вдруг – вспышка. Я зажмурилась, выставив руки вперёд в дурацком защитном жесте, но вместо огня или магии, которая должна была меня испепелить, в воздухе замерли маленькие светящиеся шарики. Они дрожали, переливались зеленоватым и голубым, и я разглядела, что это… ящерицы. Маленькие, с огромными глазами и длинными хвостами, они висели под потолком, цепляясь за камни, и смотрели на меня с таким выражением, будто я была самым интересным зрелищем за последние сто лет. Одна из них моргнула – медленно, по-змеиному, – и я невольно отступила на шаг.

– Хорошо, – сказала я им, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я тоже рада познакомиться.

Света от ящериц хватало, чтобы разглядеть лестницу – винтовую, узкую, уходящую куда-то вверх. По стенам, на грубых деревянных полках, громоздились свитки, книги, какие-то колбы, приборы, назначение которых я даже не пыталась угадать. В воздухе висела пыль, густая, как кисель, и пахло здесь так, будто смешали лабораторию, старую библиотеку и оранжерею, а потом забыли проветрить лет на двести. Я вдохнула и тут же пожалела – закашлялась, чувствуя, как горло царапает сухая трава и ещё что-то металлическое, горькое.

– Ну, вперёд, – сказала я, вытирая выступившие слёзы, и начала подъём.

Ступени скрипели под ногами, где-то на втором этаже я чуть не наступила на что-то мягкое и скользкое, вовремя отдёрнула ногу и поняла, что это очередная ящерица, только большая, размером с мою ладонь. Она лениво уползла в щель, даже не удостоив меня взглядом, и я выдохнула, чувствуя, как сердце возвращается на место. На третьем этаже полка со свитками накренилась и высыпала мне под ноги целый ворох пергамента. Я чертыхнулась, присела на корточки, собрала, как могла, сунула обратно, надеюсь, в правильном порядке, и двинулась дальше, ощущая, как ладони горят от прикосновения к древней бумаге.

Наверху, на площадке, я увидела старого нага, сидящего в кресле, которое больше походило на ворох подушек, костей и какой-то пёстрой ткани. Его хвост – серый, в тёмных разводах, как кора старого дерева, – лежал на полу, обвивая ножки стола, заваленного бумагами. На нём был халат, засаленный на локтях, в пятнах, которые могли быть чернилами, а могли... чем-то более зловещим. На носу круглые очки, какие носят старые профессора в кино, и в них отражались мои ящерицы, мерцающие зелёным.

Он смотрел на меня.

Я смотрела на него.

– Человек, – сказал он наконец. Голос у него оказался скрипучим, как та лестница, по которой я поднималась, но с какой-то странной теплотой. – Настоящий, – наг отложил перо, снял очки, протёр их тряпкой, надел снова. – А я уж думал, слухи врут.

– Слухи? – переспросила я, чувствуя, сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но любопытство уже брало верх над страхом.

– Во дворце только и говорят, что о розововолосом чуде, которое император притащил из бассейна, – усмехнулся он. – Гарем гудит, стража шепчется, даже мои ящерицы, и те стали беспокойнее, – он кивнул на потолок, где светящиеся ящерицы сбились в кучу и явно подслушивали. – Я ждал тебя.

– Ждали? – я насторожилась, делая шаг вперёд, но не слишком близко. Пол под ногами скрипнул, и я замерла.

– Каждое существо, попавшее в чужой мир, ищет дорогу назад. Это не выбор. Это зов. Как дыхание. Как голод, – он произнёс это так, будто цитировал древний трактат, и в его голосе зазвучала почти поэтическая торжественность. – Корни тянутся к земле, рыба к морю, а душа, вырванная из своего мира, будет рваться обратно, пока не истлеет или не найдёт путь, – он помолчал, глядя на меня поверх очков. – Вопрос только в том, как долго ты готова искать.

Я сглотнула. Слова ударили куда-то под рёбра, потому что он описал именно то, что я чувствовала последние дни: ноющая пустота, которая не проходит, сколько ни ешь пирожных, сколько ни смейся с подругами, сколько ни смотри на него…

– Я пришла спросить, – начала я, но он меня перебил, взмахнув рукой так резко, что ящерицы вздрогнули и сбились в плотный клубок.

– Спросить. Да-да. Все приходят спросить. Никто не приходит просто посмотреть на ящериц, – наг тяжело вздохнул, убирая со стола какие-то бумаги, и я заметила, как дрожат его пальцы, то ли от старости, то ли от возбуждения. – Ты хочешь узнать, как вернуться домой. Я прав?

– Да.

Он замолчал. Посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом – не хищным, как у Сайхана, не оценивающим, как у Лэйши, а… научным. Как на лабораторный образец, который попался ему в руки после тысячелетнего ожидания, по спине пробежал холодок.

– Любопытно, – сказал он, и его хвост за спиной медленно качнулся, сметая с пола пыль. – Совсем нет чешуи. Кожа гладкая. Пропорции… необычные. Длинные конечности, короткое туловище. Центр тяжести смещён. И ты двигаешься иначе, чем нагини. Более… порывисто. Меньше плавности. Больше резких углов, – он покрутил перо в пальцах, и я увидела, как чернила капают на стол, оставляя тёмные кляксы. – Я читал древние тексты о людях. Там говорилось, что вы хрупкие, неуклюжие, постоянно падаете. Но ты стоишь уверенно. Для существа без хвоста.

– Я акробатка, – сказала я, чувствуя, как где-то под рёбрами загорается гордость. – Мы тренируем равновесие с детства.

– Акробатка, – повторил он, и в голосе появилось что-то вроде уважения. – Так вот почему ты не разбилась, когда упала в бассейн императора. Или разбилась, но не признаёшься?

– Не разбилась, – буркнула я, чувствуя, что начинаю терять нить разговора. Пальцы нервно теребили край рукава, и я заставила себя опустить руки. – Слушайте, я…

– Я помогу тебе, – сказал он, снова перебивая. – Но не просто так.

Я внутренне напряглась. «Не просто так» в этом мире обычно означало что-то неприятное. Или опасное. Или то, о чём потом будешь жалеть. Я переступила с ноги на ногу, чувствуя, как половица прогибается под весом.

– Чего вы хотите? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Получилось не очень, в конце фразы он всё равно дрогнул.

Он снова посмотрел на меня поверх очков. В его глазах – жёлтых, с вертикальными зрачками, горел такой огонь, что мне стало не по себе. Я невольно отступила на полшага, но он даже не заметил, весь ушёл в созерцание.

– Ты человек, – сказал он. – Настоящий. Первый за тысячу лет. У меня есть теории. Много теорий. О вашем строении, о том, как вы переносите магию, почему ваша кровь не совместима с нашей, почему вы живёте так мало…, – он замолчал, глотнул воздуха, и я увидела, как его хвост мелко задрожал. – Я хочу изучить образец.

– Образец? – переспросила я. – Вы хотите… взять у меня кровь? Или…

– Волосы, – сказал он быстро, будто боялся, что я убегу. – Только волосы. Совсем немного, – он показал когтем на мизинце, и я заметила, что коготь у него длинный, пожелтевший, с тёмными прожилками. – Вот столько. Для изучения.

Я замерла. Он смотрел на меня с таким энтузиазмом, что я почти поверила: если откажу, он расплачется. Или, что хуже, начнёт уговаривать. Машинально провела рукой по волосам, нащупала прядь, и где-то в голове щёлкнуло: «Он же безумный учёный. Конечно, ему нужны мои волосы. Это логично».

– Волосы, – повторила я. – Вы хотите, чтобы я отдала вам свои волосы. В обмен на информацию.

– В обмен на то, что знаю я, – поправил он. – А знаю я много. Больше, чем любой библиотекарь во дворце. Больше, чем император, – он гордо вскинул подбородок, и его хвост за спиной дёрнулся, сбив со стола какую-то колбу. Та покатилась, зазвенев по дереву, но не разбилась – вовремя подхваченная хвостом. Ир’шан даже не посмотрел в её сторону, только пальцы нервно забарабанили по столу.

Я посмотрела на свои волосы. Розовые. Длинные. Выгоревшие на солнце, с этими вечно торчащими прядями, которые лезут в лицо, когда надо выглядеть серьёзно, и падают на плечи, когда надо быть красивой. Непослушные. Мои.

Часть меня – та, что привыкла торговаться на рынке и выкручиваться из любых передряг, – уже прикидывала: «Волосы отрастут. А информации больше неоткуда взять». Другая, суеверная, тут же встряла: «Волосы – это сила. А вдруг он приворожить захочет? Или, я не знаю, что ещё можно сделать с волосами в этом мире? Куклу скрутит? Потом иголками тыкать будет? Надо было сразу спросить, какие у него методы работы с клиентами».

– А если я откажусь? – спросила я на всякий случай, чувствуя, как пальцы сами собой сжимаются в кулак.

Ир’шан пожал плечами. Его хвост небрежно смахнул со стола горку какой-то пыльцы.

– Тогда я скажу тебе только то, что знает любой стражник у ворот, – он помолчал, и в его голосе появилась усмешка. – Порталов нет. Возвращаться некуда. Привыкай жить без людей вокруг, – он посмотрел на меня поверх очков, и в жёлтых глазах мелькнуло что-то хитрющее. – Но я вижу, что ты не из тех, кто сдаётся. Да и розовый цвет… редкость даже для человека?– Крашусь, – буркнула я, но рука уже потянулась к волосам, нервно перебирая пряди. – Нож есть?

Ир’шан просиял. Так, наверное, выглядят дети, которым разрешили залезть в коробку со сладостями – глаза горят, пальцы подрагивают, губы сами собой расползаются в предвкушающую улыбку.Он быстро зашуршал в складках халата и через секунду протянул мне какой-то странный инструмент – маленький, с узким лезвием, покрытым тусклыми узорами, похожими на морозные разводы на стекле. Лезвие оказалось холодным, почти обжигающим, и когда я поднесла его к виску, меня на секунду накрыло странное, давящее ощущение.

– Не бойся, – сказал Ир’шан, и его хвост одобрительно качнулся. – Мне много не нужно.

– Я и не боюсь, – соврала я, стиснула зубы и отрезала небольшую прядь.

Волосы упали на ладонь – лёгкие, шелковистые, неестественно розовые в призрачном свете ящериц. Ир’шан взял их с таким благоговением, будто я отдала ему не волосы, а ключ от сокровищницы. Он поднёс прядь к свету, повертел и так и эдак, что-то бормоча себе под нос про «пигментацию» и «аномальную структуру». Кончик его хвоста при этом выписывал в воздухе замысловатые круги.

– Необычно, – прошептал он, и в его голосе прозвучало такое искреннее восхищение, что я почти почувствовала себя ценным экспонатом. – Очень необычно. Искусственный пигмент? Или… – он вдруг замолчал, словно боясь выдать государственную тайну, быстро сунул прядь в маленькую стеклянную колбу, которую извлёк из недр халата, и плотно закрыл крышкой. – Хорошо. Хорошо. Теперь слушай.

Я выдохнула – шумно, с присвистом. На месте отрезанной пряди кожа чуть пощипывала, и я машинально коснулась пальцами неровного края.«Ну, – мысленно взмолилась я всем богам, которых знала и не знала, включая, на всякий случай, Деда Мороза и Золотую Рыбку, – Лишь бы он просто любовался ими по ночам при свете ящериц. А не пытался сделать, ну не знаю… Волосы – это не кровь вроде как… Короче, не сильна я в магии...»– То, что ты ищешь...– голос Ир’шана грянул как глухой удар старой книги о столешницу, разом сметая все мои молитвы и сомнения, – Не хранится в императорской библиотеке.

Я вздрогнула, выныривая из своей паники, и увидела, что он уже по-хозяйски уселся в кресле, подоткнув под спину пёстрые подушки.

– Там только легенды. Мифы. Сказки для нагят, – закончил он, и кончик его хвоста нетерпеливо стукнул по полу: тук.

– А настоящая правда? – выдохнула я, забывая про волосы, и про проклятия, и про всех богов.

Ир’шан снял очки, неторопливо протёр их тряпкой, которая откуда-то возникла в его руке. Без очков он выглядел старше и почему-то мудрее.

– Настоящая правда, – сказал он, и в его голосе зазвенела металлическая нотка. – В другом месте. Далеко на севере. В Запретных землях.

– Запретных землях? – переспросила я, и где-то под рёбрами зашевелился холодок, тот самый, который всегда появляется перед прыжком в неизвестность, когда не видно ни страховки, ни ловящих рук.

– Туда даже император не суётся, – кивнул Ир’шан, и его хвост глухо ударил по полу, словно подчёркивая весомость сказанного. – Там магия сходит с ума. Там твари, о которых мы забыли тысячу лет. Но там… – он помолчал, и тишина в комнате стала такой плотной, что я слышала, как шевелятся ящерицы под потолком, – Там живёт один изгнанный маг. Великий учёный. Гениальный безумец. Его изгнали за то, что он слишком глубоко копал. Вскрывал ткани реальности. Играл с порталами, – он посмотрел мне прямо в глаза. – Если кто-то и знает, как вернуть тебя домой, то только он.

– А… как его зовут? И как его найти? – слова вылетали у меня быстрее, чем я успевала их обдумывать.

Ир’шан помедлил. Его хвост замер, превратившись в каменную статую.

– Имя его под запретом, – сказал он, и в голосе появилась какая-то странная, горькая нотка, словно он вспоминал что-то очень личное и очень болезненное. – С тех пор как император, тогда ещё молодой, горячий, изгнал его, имя это не произносят вслух. Но если ты доберёшься до северных пределов, до границы с Запретными землями… там тебе подскажут. Торговцы. Охотники за редкостями. Те, кто не боится.

– Император изгнал его? – переспросила я, чувствуя, как внутри что-то ёкает, не то сердце, не то желудок, который вдруг захотел выпрыгнуть наружу. – Сайхан?

– Ты называешь императора по имени? – Ир’шан приподнял бровь, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде удивления, смешанного с одобрением. – Дерзкая. Что ж, тем лучше. Запомни, человек: император знает об этом маге всё. Если он решит тебе помочь, может, у тебя будет шанс. А если нет…

Он не закончил. И не нужно было. Я и так всё поняла. Если нет – значит, я здесь одна. Как и всегда.

– А он… поможет? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Изгнанный маг. Просто так?

Ир’шан усмехнулся. Усмешка вышла невесёлая, такая, от которой хочется не смеяться, а закутаться в плед и спрятаться от всего мира.

– Просто так? – переспросил он. – В этом мире ничего не даётся просто так. Ты только что отдала мне прядь волос, человек. А он… у него свои демоны. Свои игры. Он может потребовать что-то, чего ты не захочешь отдавать. Может вообще отказаться. Может… – он замолчал, и в тишине стало слышно, как бьётся моё сердце. – Может быть опасен.

– А есть другой путь? – спросила я, хотя уже знала ответ.

– Можно сидеть во дворце и ждать, пока император найдёт время заняться твоими проблемами, – он пожал плечами, и халат на его плечах зашевелился, как живой. – Может, через год. Может, через десять. Может, никогда.

Он замолчал, глядя куда-то сквозь меня, и я уже хотела спросить про Запретные земли, но он вдруг добавил, и голос его стал тише, почти шёпотом, так что я невольно наклонилась вперёд, боясь пропустить хоть слово:

– А можно… искать другой путь... – он поправил очки, придвинув их ближе к глазам, будто хотел рассмотреть меня получше, до самой сути, до косточек. – Во дворце всегда находятся те, кто предлагает быстрые решения...

Я кивнула, чувствуя, как внутри что-то сжалось, туго, болезненно, как резиновый жгут. Перед глазами на секунду мелькнуло лицо Тайры – тихое, виноватое, с этими вечно опущенными ресницами, когда она шептала: «Я знаю одного человека… Он разбирается в древних текстах лучше любого библиотекаря». Её заманчивое предложение прийти на помощь. Тогда оно казалось спасением. А теперь…

– Вы думаете, во дворце есть такие? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень, в конце фразы он всё равно дрогнул.

– Во дворце есть разные. Те, кто стоят у трона, часто имеют свои игры, – он наклонился ближе, и я почувствовала запах пыли, сухих трав и чего-то кисловатого, напоминающего уксус. – Если кто-то предложит тебе лёгкий путь… приглядись, чего он хочет на самом деле. И спроси себя: почему он помогает тебе, или может быть себе?

Он откинулся в кресле, и его хвост снова обвил ножки стола.

– Так что, человек, выбор за тобой. Ждать императора. Или идти на север, к изгнанному магу. Или слушать тех, кто шепчет о лёгких путях. Только помни: в этом мире ничего не даётся просто так.

Я стояла, чувствуя, как слова оседают под рёбрами, смешиваясь с тем, что я уже знала, а голова тем временем шла кругом. Ир’шан нарисовал три дороги: ждать императора, идти на север, слушать тех, кто шепчет о лёгких путях. Только вот… выбора-то нет. Император молчит. На север я одна не доберусь. А лёгкие пути… Я вздохнула, прекрасно понимая, что лёгкого пути не бывает. Никогда. Особенно в мире змей.

– Спасибо, – сказала я, и мой голос прозвучал глухо, будто из колодца. – Я… подумаю.

Ир’шан кивнул и отвернулся к своим свиткам, давая понять, что разговор окончен. Я уже повернулась к лестнице, когда его голос остановил меня – тихий, почти невесомый, но такой, от которого мурашки побежали по рукам:

– Человек.

Я обернулась.

Он смотрел на меня, и в его глазах светилось что-то, чего я не умела читать. Может, грусть. Может, тоска по чему-то, чего у него никогда не было. Может, то, что наги называют мудростью, а люди просто болью, которая накопилась за тысячи лет одиночества.

– Ты знаешь, что по легендам, только у людей есть душа? – спросил он тихо.

Я замерла. Даже дышать перестала.

– Наги… – он провёл когтем по столу, оставляя тонкую, едва заметную царапину, – У нас есть разум. Есть страсть. Есть гордость. Но души… – он покачал головой, – Говорят, мы просто не умеем её чувствовать. Или её нет. Потому что мы не знаем, что такое семья. Не знаем, что такое любить так, как вы. Привязанности для нас – уязвимость. Слабость, которой не место у правящей элиты.

Он помолчал, глядя куда-то сквозь меня, в стену, в тысячу лет позади, в ту самую вечность, где, наверное, и растворились все его надежды.

– А ты… у тебя душа есть. Я вижу. Она в тебе горит, как тот огонь, который ты носишь в груди, – в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. – Не позволяй никому потушить его. И слушай своё сердце. Оно у тебя горячее. Оно знает то, что мы, наги, никогда не поймём.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Слова отозвались где-то глубоко, в том самом месте, где последние дни разрывался узел между «хочу домой» и «хочу остаться». Там было больно, горячо и страшно, так, наверное, чувствует себя канат под ногами, когда ты идёшь по нему без страховки, а внизу – только бездна.

– Спасибо, – выдохнула я, и этот выдох вышел вместе с комом, который стоял в горле. – Я… запомню.

Он кивнул и снова взялся за перо – сухой, скрюченный, но какой-то удивительно сосредоточенный, будто только что не говорил о самом сокровенном, а просто рассказал рецепт яичницы. Наги, они такие.

Я спустилась по лестнице, стараясь не наступать на ящериц, те разбегались из-под ног с тихим шипением, сверкая чешуёй, и вышла наружу. Утреннее солнце ударило в глаза ослепительным золотым лучом, и я зажмурилась, чувствуя, как ветер трогает волосы там, где они стали чуть короче. Тёплый, влажный, пахнущий цветами и мокрой землёй. Такой живой. Такой настоящий.