Текст книги "Криминалист 11 (СИ)"
Автор книги: Алим Тыналин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)
Стоял в темноте, у съезда, с работающим на холостых мотором, и, надо думать, смотрел в зеркало. На пустое шоссе, где никого не было, потому что я, отпустив его, прижался к обочине за полмили позади, тоже без огней.
Мы стояли так, две темные машины на мокрой пустой дороге в четырех милях от моего дома, и каждый ждал, кто первым выдаст себя движением.
Прошла минута. Потом другая.
А потом на встречной полосе, со стороны Вашингтона, показались фары третьей машины. Она шла медленно, будто искала съезд, и, поравнявшись с зеленым «Гэлакси», сбросила ход почти до шага.
Потом фары ее дрогнули, она прибавила ходу и покатила дальше, к Вашингтону. А «Гэлакси» тут же ожил, включил левый поворот, ушел на окружную и растворился в темноте.
Ни номера, ни лица я не разглядел, далеко, темно и мокро. Разъехались.
Я выждал минут пять, не двигаясь с обочины, потом включил фары и поехал домой. По дороге дважды проверился, сворачивал в проселки, тормозил у обочины, гасил свет и ждал.
Никого. Хвост отвалился, что вероятнее, свою работу он на сегодня сделал.
Дом встретил меня темными окнами и одиноким фонарем над крыльцом. Николь дежурила, Секретная служба живет не по часам, а по чужому расписанию. На эту неделю ей выпали ночные смены.
У ворот я, как всегда, притормозил и глянул на камеру в клепаном кожухе, слепо смотрящую на подъезд. Красный огонек под объективом горел ровно.
Кассия и Брут встретили меня в прихожей, толкаясь и стуча когтями по полу. В доме было тихо, пусто и слишком просторно, как всегда бывает, когда возвращаешься один.
Я проверил пульт у кровати, все лампочки в норме, шлейф цел, датчики не срабатывали. Разогрел на плите то, что оставила Николь, поел стоя, выпустил собак во двор и постоял на крыльце, глядя, как они носятся по мерзлой траве.
Потом вернулся в кабинет, достал коробку с несданными записями и до полуночи разбирал бумаги. Лег во втором часу.
Кассия улеглась поперек порога, Брут у батареи. Николь вернется к семи, разминувшись со мной на час, я к тому времени уже уеду.
Утро выдалось серым и промозглым. Я приехал в отдел к восьми, повесил пальто и не успел даже налить кофе, как Дороти, не поднимая головы от машинки, сказала:
– Вас ждут. И, по-моему, давно.
Томпсон стоял у окна. На столе перед ним лежала не папка, а телеграфная лента.
Длинная, узкая полоса, какую выплевывает телетайп, и рядом блокнот с торопливыми пометками. В пепельнице дымилась забытая сигара. Значит, поднялся он рано и был здесь уже час, не меньше.
– Митчелл. – Он обернулся. – Собирайся. Едешь сегодня.
– Куда?
– Массачусетс. Побережье. – Он взял ленту со стола, глянул в нее и положил обратно. – Слыхал про Артура Банкера?
– Судоходство, – сказал я. – Танкеры, сухогрузы. Старик с деньгами.
– Старик с очень большими деньгами. – Томпсон потер лицо ладонями. – Ночью он умер. У себя в поместье, на острове Короля-Филиппа, это милях в четырех от берега, к югу от Нью-Бедфорда. Имение называется «Гнездо баклана», если тебе это о чем-нибудь говорит.
– Пока ни о чем.
– Мне тоже. – Он взял ленту и на этот раз протянул мне. – Читай сам. Только имей в виду, это все, что у нас есть. Связи с островом нет.
Я взял ленту. Текст был телеграфный, рубленый, набитый заглавными буквами. Сообщение береговой охраны, принятое в четыре утра.
Артур Банкер, семьдесят один год, обнаружен мертвым в собственном кабинете. Дверь заперта изнутри на тяжелый засов.
Ставни на окнах закручены болтами изнутри. Признаков проникновения нет. Тело на полу у стола.
И дальше, отдельной строкой, то, ради чего, надо думать, Томпсон и сидел тут с рассвета. Лицо покойного искажено гримасой, изо рта идет пена.
– Заперто изнутри, – сказал я.
– Наглухо. Дверь пришлось выбивать плечом. – Томпсон снова взял сигару, посмотрел на нее и положил. – В доме, кроме покойного, шесть человек. Родня, врач, прислуга. Все на острове и никуда не денутся, потому что с ночи там шторм. Полиция штата на остров попасть не может, море не пускает. Телефонный кабель на дне оборвало, радио у береговой охраны ловит и то через раз.
– А от чего он умер?
– Вот. – Он ткнул пальцем в ленту. – Об этом ни слова. Врач в доме есть, свой, домашний, но никакого заключения нет, и что он там придумал, мы не знаем. По телеграмме выходит одно, старик умер очень странно. Заперся у себя, а утром его нашли на полу с таким лицом, что экономка от крика чуть не лишилась рассудка.
Я перечитал ленту еще раз.
– Почему мы? – спросил я. – Смерть в доме, в Массачусетсе. Это дело штата.
– Потому что Банкер федеральный подрядчик, – сказал Томпсон. – Его компания возит грузы для флота по государственным контрактам. Когда такой человек умирает при обстоятельствах, которых никто не может объяснить, а в доме заперты шестеро наследников, наверху предпочитают, чтоб на месте оказался наш человек. И желательно раньше, чем туда доберутся газеты. – Он помолчал. – И еще одно. По слухам, семейство там с историями. Старик, говорят, последние годы жил в страхе, то ли болел, то ли боялся кого. Родовая легенда, проклятие, призрак какого-то предка-китобоя. Прислуга уже, по докладу береговой охраны, твердит, что старика забрал дух капитана.
– Как интересно, – заметил я.
– Митчелл, я знаю, как это звучит. – Томпсон устало посмотрел на меня. – Именно поэтому туда едешь ты, а не кто-нибудь еще. Ты у нас, если верить газетам, самый звездный специалист. Только что арестовал вампира, теперь займешься привидением. – Он нисколько не улыбнулся. – Езжай и разберись, отчего умер человек в комнате, запертой изнутри.
– Как я туда попаду, если там шторм?
– Береговая охрана даст катер из Нью-Бедфорда. – Он глянул на часы. – Последний рейс перед тем, как окончательно море взбесится. Если опоздаешь, просидишь на берегу двое суток, а к тому времени на острове шестеро подозреваемых успеют договориться, кто где был ночью. Так что поезжай прямо сейчас. Самолет до Бостона в половине одиннадцатого, дальше машиной.
Я свернул телеграфную ленту и убрал во внутренний карман, к блокноту, в котором таились записи по Реестру. Все это очень не вовремя, особенно, когда Рурк приступит к делу, а меня здесь не будет.
– У меня есть текущие дела, – сказал я осторожно. – И как, мне с ними…
– Никуда они не денутся, – отрезал Томпсон. – У тебя сейчас нет ничего серьезного. А это дело протухнет, если ты не сядешь на катер сегодня. – Он повернулся обратно к окну. – Иди собирайся, Митчелл.
Глава 13
Остров Короля-Филиппа
Собрался я за двадцать минут. Полевой набор криминалиста, фотоаппарат «Никон Ф2» в кофре, две катушки пленки «Кодак Три-Икс», блокноты, смена белья, теплый свитер и «Смит-Вессон» в наплечной кобуре.
Доберманов конечно же оставил дома. Николь вернулась с дежурства как раз, когда я заезжал за вещами, выслушала все, не задавая лишних вопросов, и сказала только: «Остров зимой. Возьми шерстяные носки, а не эти твои городские». Я так и сделал.
Рейс «Истерн» на Бостон в десять тридцать из Нэшнл задержали на сорок минут. Над Новой Англией гоняли штормовые ветра, из-за которых меня и погнали срочно в эту поездку.
Пока мы стояли у гейта, я смотрел в окно, как техники обливают крылья противообледенительной жидкостью, и считал в уме время. Береговая охрана обещала катер до наступления темноты, а темнеет в феврале рано.
В Логане мы сели в четверть первого, с креном на посадке, от которого стюардессы в проходе побледнели. Машину мне выделили от бостонского отделения Бюро.
«Плимут Фьюри», серый, с треснувшим левым зеркалом и молодой агент по фамилии Донахью, местный, приставленный ко мне на день.
– До Нью-Бедфорда шестьдесят миль по девяносто третьему и дальше по двадцать четвертому, – сказал Донахью, выруливая с парковки. – В хорошую погоду час двадцать. Сегодня, боюсь, придется дольше.
Дольше вышло вдвое больше по времени.
Юго-восточный Массачусетс встретил нас мокрым снегом, который к Броктону перешел в ледяной дождь. Асфальт покрылся коркой, шоссе двадцать четыре превратилось в каток.
Машины ползли гуськом со скоростью тридцать миль в час, а на подъеме у Тонтона мы простояли двадцать минут. Фура перевернулась поперек полосы, и полиция штата разводила поток по обочине.
– К пирсу не успеем, – сказал Донахью, барабаня пальцами по рулю.
– Успеем, – сказал я. – Езжайте объездом через Фрипорт-стрит.
Он удивленно посмотрел на меня.
– Вы знаете дорогу?
– Я посмотрел карту в самолете.
В Нью-Бедфорд мы въехали в начале четвертого, когда небо уже наливалось той свинцовой темнотой, что приходит зимой задолго до заката. Старый китобойный город лежал под дождем угрюмый и облезлый.
Гранитные пакгаузы девятнадцатого века, ржавые рыболовные траулеры у причалов, чайки, кричащие над водой, запах соли, мазута и рыбьих потрохов. Ветер с гавани бил в лицо мокрой крупой.
Станция береговой охраны располагалась в конце Пирс-три, в приземистом белом здании с антенной на крыше. Меня принял старшина по фамилии Мактиг, плотный, красноносый, лет пятидесяти, в оранжевом штормовом костюме поверх формы.
– Митчелл? – Он глянул на часы, потом на меня. – Опоздали на двадцать минут, агент. Я собирался отчаливать.
– Дороги встали.
– Черт с ними с дорогами, море не ждет. – Мактиг кивнул в сторону выхода на причал. – Пойдемте, покажу, чего вы просите.
Мы вышли на пирс и ветер ударил так, что пришлось наклониться. Внизу, у обледенелого трапа, качался сорокафутовый патрульный катер, белый, с красной косой полосой на борту.
Качался он очень нехорошо. Не просто прыгал на воде, а ходил вверх-вниз футов на пять, натягивая швартовы.
– Вот, – сказал Мактиг, перекрикивая ветер. – Барометр падает четвертый час. Северо-восточный, тридцать пять узлов, к ночи будет пятьдесят. Через пролив идти сорок минут. Если выйдем сейчас, то дойдем. Через час не выйдем вовсе и вы просидите тут до четверга.
– Значит, идем сейчас.
Мактиг оглядел меня, увидел городское пальто, ботинки, кофр с фотоаппаратом и хмыкнул.
– Плавать умеете?
– В Куантико учили. И в Майами приходилось.
– Майами, – повторил он с презрением человека, всю жизнь ходившего в северной Атлантике. – Ну, поглядим. Наденьте вот это, иначе к острову доедете ледышкой.
Он выдал мне оранжевый штормовой костюм на два размера больше и спасательный жилет. Донахью остался на берегу, ему хватило одного взгляда на море.
Отошли мы в двадцать минут пятого.
Пока шли гаванью, за молом, качало терпимо. Но едва катер вышел на открытую воду залива Баззардс-Бей, море взялось за нас всерьез.
Волна шла с северо-востока, крутая и короткая. Катер брал ее носом, взлетая и падая с такой силой, что при каждом ударе корпус гудел, как пустая бочка.
Через стекло рубки било водой сплошной пеленой, дворники не справлялись. Соль хрустела на губах. Мактиг стоял у штурвала, широко расставив ноги и вел судно наискось волне, отыгрывая штурвалом каждый удар.
– Держитесь за поручень, а не за приборы! – крикнул он мне. – Приборы казенные!
На двадцатой минуте меня качнуло так, что кофр с «Никоном» сорвался с банки и поехал по палубе. Я поймал его в последний момент у самого фальшборта и заработал синяк на бедре, зато сберег камеру.
– Много там у вас стекла? – спросил Мактиг, не оборачиваясь.
– Достаточно, чтоб не хотелось топить.
– Тогда сидите и не вставайте.
Остров показался из мглы минут через тридцать пять. Темная горбатая полоса, вырастающая из серой воды.
Милях в четырех от берега, как и говорил Томпсон. Остров Короля-Филиппа, пара сотен акров камня, чахлого дубняка и вереска, с гранитными обрывами на восточной стороне, куда било прибоем так, что брызги взлетали выше деревьев.
А на вершине, над обрывом, на самой макушке острова, стоял дом.
«Гнездо баклана» я узнал сразу, хотя видел впервые. Викторианская громада темного камня, три этажа, островерхие фронтоны, башенка с флюгером, узкие стрельчатые окна.
Из двух труб шел дым, и ветер рвал его в клочья, растаскивая над лесом. В сумерках, под низким несущимся небом, дом выглядел ровно так, как выглядят дома, о которых потом рассказывают легенды.
– Красиво, а? – сказал Мактиг. – Старый Банкер строил, дед нынешнего. На деньги полученные от боя китов. Тут в прежние времена по всему побережью так строились, продавали жир, ус, ворвань. – Он сплюнул за борт. – А теперь собираем только одни налоги.
Причал у острова оказался единственный, с северной, подветренной стороны, деревянный, старый, на сваях, обросших ракушкой. Мактиг заходил к нему дважды.
Первый раз волна отбросила катер, он отвернул, чтоб не разбить борт о сваи. Со второго захода, поймав промежуток между волнами, он подвел судно к причалу и держал на малом ходу, пока матрос набрасывал конец.
– Прыгайте! – крикнул Мактиг. – И не мешкайте, я тут стоять не буду!
Прыгать пришлось с качающейся палубы на обледенелые доски, с кофром в одной руке и саквояжем в другой, в промежуток между двумя ударами волны. Я прыгнул, приземлился, поскользнулся и удержался на ногах, ухватившись за столб.
– Когда заберете? – крикнул я, обернувшись.
– Как стихнет! – Мактиг уже отваливал. – Двое суток, может, трое. Радио у них в доме есть, аварийное, на аккумуляторах. Если что, вызывайте по нему. Только антенну им, говорят, вчера сорвало!
Катер отошел, развернулся и почти сразу растворился в снежной мгле, оставив меня одного на причале.
Я поднял саквояж и пошел вверх по крутой, вырубленной в скале тропе, с деревянными перилами, обледенелыми и скользкими. Ветер бил в спину, гнал по камням снежную крупу. Слева, внизу, гремел прибой.
Наверху, у чугунных ворот с чугунными же бакланами на столбах, меня ждали. Немолодая женщина в темном пальто, с фонарем в руке, стояла, прижимая к горлу ворот платка. Лицо у нее было белое и застывшее.
– Агент Митчелл? – Голос сорвался на ветру. – Слава богу. Я миссис Данверс, экономка. – Она перекрестилась, глядя не на меня, а куда-то мимо, на темный дом. – Идемте скорее в дом, сэр. Тут нельзя стоять. Тут нехорошо после захода солнца.
Дверь была дубовая, окованная полосами почерневшего железа, и открывалась она внутрь тяжело, будто нехотя. Ветер ввалился в прихожую вместе со мной, взметнул ковер, качнул люстру и миссис Данверс налегла на створку обеими руками, чтобы затворить.
– Проходите, сэр. Скорее.
Внутри «Гнездо баклана» пахло так, как пахнут только очень старые богатые дома, воском, холодным камнем, дровяным дымом и чем-то еще – сладковатым, застоявшимся, вроде запаха сухих цветов, простоявших в вазе слишком долго. Прихожая тонула в полумраке.
Электричество горело вполнакала, лампы под потолком мигали в такт ветру. На стенах, обшитых темными панелями, дрожали тени.
Со стен на меня смотрели люди и киты.
Не только картины, еще гарпуны. Целая коллекция, развешанная веером над дверным проемом.
Старые китобойные гарпуны с зазубренными наконечниками, тронутые зеленью, гладко вытертые рукояти. Рядом гравюры со сценами промысла, шлюпки, вспоротая вода, люди с острогами.
А над лестницей, во всю стену, темнел портрет в тяжелой раме. Мужчина в сюртуке начала прошлого века, сухой, с длинным лицом и глубоко посаженными глазами, держал в руке подзорную трубу и смотрел не на зрителя, а куда-то мимо, поверх плеча, будто высматривал что-то за окном.
– Капитан Иеремия Банкер, – сказала миссис Данверс, поймав мой взгляд. Она произнесла имя тихо и с нажимом, явно его в доме поминали редко. – Прадед покойного хозяина. Он и построил этот дом.
– Тот самый, о ком есть легенда?
Экономка перекрестилась. Быстро, суетливо, двумя пальцами.
– Не надо об этом на пороге, сэр. Не сегодня.
Я поставил саквояж и стянул мокрый штормовой костюм. Миссис Данверс приняла его двумя пальцами, как берут дохлую крысу, и повесила сушиться.
Ей было под шестьдесят. Сухая, прямая, в глухом черном платье с камеей у горла, седые волосы стянуты в узел так туго, что натягивали кожу на висках.
Руки у нее подрагивали, но двигалась она уверенно, привычно, как человек, который жил здесь сорок лет и знает в доме каждую половицу.
– Сколько человек в доме? – спросил я.
– Считая меня шестеро, сэр. И покойный хозяин. – Она поправила безупречно ровную скатерть на столике у зеркала. – Мистер Томас, племянник. Миссис Эвелин, вдова. Доктор Кэмпбелл. И Марта, кухарка, она внизу и наверх почти не поднимается. – Пауза. – И еще Финниган, сторож, но он живет в сторожке у причала и в дом заходит редко.
– Итого семеро.
– Финниган не в счет, сэр. – Она сказала это твердо. – Он на острове с сорок девятого года и мухи не обидит.
Я все равно записал имя в блокнот. В доме, где случилась смерть, никого не бывает не в счет.
– Где тело?
– Наверху, сэр. В кабинете. – Голос ее упал. – Мы… его не трогали. Доктор велел ничего не трогать до вас. Только дверь пришлось выломать утром, иначе бы мы не попали.
– Правильно сделали. Ведите туда.
– Позвольте прежде проводить вас в гостиную, сэр. – Она сцепила руки на животе. – Все ждут вас там с обеда. И, если позволите сказать… – Она замялась. – Они очень ждут. Все утро только и говорят, что о вас.
Гостиная оказалась огромной, с высоким потолком в темных балках и камином, в котором можно было бы зажарить целого барана. Огонь горел жарко, но комнату не прогревал.
По углам держался холод, и от высоких окон, забранных штормовыми ставнями снаружи, тянуло сквозняком. Ветер выл в дымоходе на две ноты, от этого звука хотелось поежиться.
Меня ждали трое.
– Наконец-то. – Молодой человек поднялся с дивана так резко, что расплескал виски из стакана. – Наконец-то, черт возьми. Вы хоть представляете, что тут творится вторые сутки?
Томас Банкер, племянник. Лет тридцати, худой, с той нездоровой бледностью, какая бывает у людей, спящих днем и живущих ночью.
Дорогой твидовый пиджак сидел на нем мешком, галстук съехал набок, темные волосы падали на лоб. Он был пьян, не сильно, но ровно, устойчиво пьян, как пьют люди, начавшие с утра.
И еще он не мог держать руки в покое. Щелкал зажигалкой «Зиппо», открывал, закрывал, этот металлический щелк раздавался в паузах между фразами.
– Митчелл, Федеральное бюро расследований, – сказал я.
– Томас Банкер. – Он не подал руки, а сделал стаканом неопределенный жест. – Слушайте, вы должны это прекратить. Эта женщина, – он мотнул головой в сторону двери, где стояла миссис Данверс, – она с рассвета ходит по дому и молится вслух. Вслух! Марта на кухне рыдает. Никто не спит. Мы тут все посходим с ума, если кто-нибудь не скажет наконец, что старик просто умер, как умирают люди в семьдесят один год!
Щелк. Щелк.
– Томас, сядь, – произнес женский голос от камина. – Ты утомителен.
Эвелин Банкер сидела в кресле у огня, положив ногу на ногу, и не поднялась мне навстречу. Ей было лет тридцать пять, и она была из тех женщин, на которых будут оборачиваться на улице и через двадцать лет.
Черное платье безукоризненное, но, я отметил, не совсем траурное, слишком хорошо скроено, слишком открыто в вырезе. Светлые волосы уложены волосок к волоску, будто в доме, отрезанном штормом от мира, она каждое утро проводила час перед зеркалом.
Возможно, это так и было.
На шее у нее был повязан шелковый шарф, небрежно, но плотно, закрывая горло целиком.
– Агент Митчелл. – Она протянула руку ладонью вниз, как протягивают для поцелуя, и, когда я просто пожал ее, чуть улыбнулась. – Эвелин Банкер. Вдова. – Она произнесла это слово со странным нажимом, будто примеряя новую роль и находя ее любопытной. – Простите, что не встаю. Доктор дал мне что-то успокоительное и теперь я как сомнамбула.
Успокоительное на ней не сказывалось никак. Взгляд был ясный, цепкий и очень внимательный.
– Соболезную вашей утрате, – сказал я.
– Благодарю. – Она помолчала в такт сказанному. – Все говорят это так, будто я должна что-то ответить. А что тут ответишь? Артуру был семьдесят один год, мне тридцать четыре, и все восемь лет нашего брака люди смотрели на меня так, будто заранее знали, чем кончится. – Она повела плечом. – Вот оно и кончилось. Теперь можно смотреть открыто.
У окна кашлянули.
– Эвелин.
– Доктор.
Третий человек поднялся из глубокого кресла у окна, где сидел так тихо, что я заметил его последним. Крупный, сутулый мужчина за пятьдесят, в мятом шерстяном костюме, с седеющей щетиной на щеках.
Брился он, судя по всему, вчера. Тяжелое лицо, набрякшие веки, глаза красные от недосыпа. В руке он держал не стакан, а чашку кофе, и держал ее обеими руками, как будто хотел согреться.
– Аллен Кэмпбелл. – Рукопожатие оказалось твердым, ладонь сухая и холодная. – Личный врач Артура. Точнее, был им девятнадцать лет.
Он говорил медленно, взвешивая слова, с легким шотландским выговором, проступавшим на согласных.
– Вы констатировали смерть?
– Да, это был я. – Кэмпбелл поставил чашку на подоконник. – В семь двадцать утра, после того как мы выломали дверь. Больше ничего не делал, не поворачивал тело, не осматривал полостей, не брал проб. Тут нет ни морга, ни льда, ни возможности сделать хоть что-нибудь по правилам, а портить картину для вас я не собирался. – Он посмотрел на меня прямо. – Полагаю, вы это оцените.
– Уже оценил. – Я достал блокнот. – Ваше предварительное мнение? Не для протокола.
Кэмпбелл помолчал, глядя в огонь.
– Не понравится оно вам, – сказал он. – Мне самому не нравится. Артур был сердечник, я вел его двенадцать лет, у него была стенокардия, гипертония, он принимал дигиталис. Все это располагает к тому, чтобы однажды ночью человек схватился за грудь и упал. – Он помолчал. – Но люди с инфарктом так не выглядят, агент Митчелл. Я тридцать лет практикую и знаю, как выглядит человек, у которого остановилось сердце. Это выглядит иначе.
– Как именно иначе?
– Увидите сами, – сказал он. – Описывать не стану, чтоб не навязать вам своего впечатления. Скажу одно, если бы меня заставили писать свидетельство о смерти прямо сейчас, я бы отказался. Откровенно говоря, я рад, что появились вы и теперь это не моя забота.
Щелк, послышалась зажигалка Томаса. Щелк.
– Ну вот, началось, – пробормотал он. – Доктор снова напускает туману. Может, скажете уж прямо: вы что, всерьез думаете, будто дядю кто-то…
– Я думаю, что не знаю, – отрезал Кэмпбелл. – А это, юноша, честнее того, что вы говорили сегодня за завтраком.
Томас вспыхнул.
– Что я говорил за завтраком?
– Вы говорили, что старик наконец-то отмучился и что теперь этот проклятый остров можно продать, – сказал доктор ровно. – Дословно.
В гостиной стало очень тихо. Только огонь трещал да ветер выл в трубе.
Эвелин Банкер тихо и коротко засмеялась.
– Господи, Аллен, ну зачем же так сразу. Дайте человеку хотя бы снять пальто.
– Я сказал это в сердцах! – Томас развернулся ко мне и виски снова плеснуло. – Я не… Послушайте, агент, у меня есть долги, ладно, об этом все знают, весь дом знает. Но это не значит…
– Мистер Банкер. – Я закрыл блокнот. – Вы успеете рассказать мне все, что захотите. Обещаю, что выслушаю каждого и не по одному разу. Сейчас мне нужно другое.
– Что же?
– Мне нужно наверх, – сказал я. – В кабинет.
