Текст книги "Криминалист 11 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

В темноте Финниган дышал ровно и совершенно бесшумно. Один раз я подумал, что он заснул, но, когда доски у окна скрипнули от порыва ветра, он тут же слегка повернул голову.

Скрип половицы в коридоре я услышал в начале третьего.

Тихий скрип. Потом, после долгой паузы, другой, уже ближе.

Кто-то шел к нам в темноте.

Я почувствовал, как Финниган в своем углу перестал дышать.

Дверной проем, а двери, напомню, не было, ее прислонили к косяку, она стояла криво, оставляя щель, на секунду потемнел. Потом щель расширилась. Кто-то осторожно, придерживая, отодвинул створку в сторону.

В кабинет вошла фигура.

В темноте я различал только силуэт на фоне чуть более светлого проема. Невысокая, плотная, в чем-то длинном. Она постояла, привыкая к темноте, потом двинулась к столу, уверенно, не шаря руками, зная дорогу.

Затем чиркнула спичка.

Я успел моргнуть от вспышки, а когда открыл глаза, огонек уже перекочевал на фитиль маленькой свечи, из тех, что ставят в подсвечник у изголовья. Свет был слабый.

Он осветил знакомое лицо, правда, сейчас почти другое, искаженное, как всегда бывает в темноте и при тусклом свете.

Фигура поставила свечу на угол стола, встала на колени перед тумбой и потянула правый нижний ящик. Ящик не поддался.

Тогда гость вынул из кармана халата что-то тонкое и блестящее, я разглядел проволочный крючок вроде вязальной спицы, загнутой на конце и начал умело возиться с замочком, наклонив голову к самой скважине.

Замок щелкнул через полминуты.

Фигура выдвинула ящик, достала шкатулку, поставила себе на колени. Пальцы, я видел отчетливо, они были в тонких белых перчатках, из тех, что надевают в церкви.

Она сорвала бумажную полоску с моей подписью, откинула крышку и стала перебирать содержимое. Отложила трубку в бумаге, отложила мешочек. Взяла пузырек.

Поднесла к свече и повернула на свету, разглядывая.

И замерла.

Пузырек был пуст. Ни капли. Ни этикетки, надписанной рукой Кэмпбелла.

Я досчитал до трех, чтобы дать ей понять окончательно и только после этого начал действовать.

Глава 18
Ловушка у камина

Теперь можно начать действовать.

– Это не тот, миссис Данверс, – сказал я.

Она тонко, коротко вскрикнула и выронила пузырек. Тот стукнул о ковер и откатился.

Я зажег фонарь.

Белый луч ударил ей в лицо. Она сидела на полу перед выдвинутым ящиком, в темном халате поверх ночной рубашки, седые волосы заплетены на ночь в тощую косицу, на руках белые перчатки. Спица валялась рядом с ее коленом.

За книжным шкафом заскрипел стул, Финниган поднялся и вышел на свет.

– Ох, миссис Данверс, – сказал старик негромко. – Ох ты, господи боже мой.

Она смотрела на нас снизу вверх, не двигалась.

Потом произошло то, чего я, признаться, ожидал, но не так быстро.

Лицо ее переменилось. Испуг сошел, будто его стерли, на его месте не появилось ни отчаяния, ни злобы. Появилось спокойствие, сухое, каменное, почти умиротворенное.

– Ну вот, – сказала она. – Ну вот и все, значит.

– Встаньте, пожалуйста, – сказал я. – Медленно. Руки держите на виду.

Она поднялась, опираясь о край стола, оправила халат тем машинальным движением, каким сорок лет оправляла на себе форменное платье, входя в комнату к хозяевам.

– Вы позволите мне сесть, сэр? – спросила она. – Ноги не держат.

– Садитесь.

Она села на стул с прямой спинкой у стены, на самый край, сложив руки на коленях. Как за ужином, когда я просил ее сесть, а она сказала, что ей не положено.

Я поднял с ковра пустой пузырек и убрал в карман. Настоящий, обмотанный платком, лежал во внутреннем, там, где и находился со вчерашнего дня.

– Финниган, – сказал я. – Разбудите доктора Кэмпбелла и попросите подняться. Больше никого не надо звать.

Старик вышел.

Мы остались вдвоем в темном кабинете, где на ковре между столом и камином еще оставалась вмятина от тела.

– Зачем вы пришли за пузырьком? – спросил я.

– Вы же сами сказали, сэр. – Она смотрела в пол. – Отпечаток.

– На вас перчатки. Вы работали в перчатках и в день убийства. Отпечатков там не было.

– Я не знала наверняка, – сказала миссис Данверс. – В тот день я перчатки сняла. Пробку было не отвернуть, она очень скользила. Я сняла на минуту и после надела снова. – Она подняла глаза. – Всю ночь потом лежала и думала, тронула я стекло или не тронула. А вы сказали за ужином и я поняла, что тронула.

Вот так и попадаются преступники. Не на уликах, а на дырявой памяти о минуте, когда пришлось снять перчатки.

Кэмпбелл поднялся через десять минут, в халате поверх рубашки, всклокоченный, с лицом человека, которого оторвали от первого за двое суток сна. Финниган встал у двери и остался там, привалившись плечом к косяку.

Я зажег три свечи и сел за письменный стол. Миссис Данверс сидела напротив у стены.

– Расскажите все по порядку, – сказал я.

Она рассказала. Ровно, обстоятельно, без единой слезы, так, как сорок лет докладывала хозяину о расходах на прачечную.

Началось все, если верить ей, в ноябре.

– Я услышала, как они говорили в этой самой комнате, – сказала она. – Хозяин и мистер Клэйборн, поверенный, он приезжал из Нью-Бедфорда двадцать восьмого ноября. Дверь была прикрыта неплотно, а я протирала перила на площадке. – Она разгладила халат на коленях. – Хозяин переписывал завещание. Мистеру Томасу не оставалось ничего, вовсе ничего, ни доллара, за долги и за то, как он себя вел. Миссис Эвелин вдовья доля, деньгами, и не больше. Дом, землю и остров хозяин отписывал в фонд.

– В какой фонд?

– В морской музей в Нью-Бедфорде. – Она произнесла это так, будто говорила о чем-то непристойном. – Он хотел, чтоб тут устроили музей китобойного промысла. Дом, который строил капитан Иеремия, отдать под музей. С экскурсиями и билетами. – Голос ее впервые дрогнул. – Чтобы по этим комнатам ходили посторонние в галошах и трогали руками капитанские вещи.

Кэмпбелл у стены сказал:

– Господи боже.

– А прислуга? – спросил я.

– Прислугу рассчитать, – сказала миссис Данверс. – С выходным пособием за выслугу. Мне полагалось четыре тысячи долларов. – Она подняла на меня глаза, в них было такое искреннее, чистое недоумение, что мне стало неуютно. – Четыре тысячи долларов, сэр. За сорок один год службы.

– Вы поэтому его убили? Из-за денег?

– Из-за дома, – ответила она.

Вот тут, впервые за весь разговор, ее голос налился силой.

– Он отдавал его под музей. Морскому обществу в Нью-Бедфорде. – Она произнесла это вроде спокойно, но пальцы на коленях сжались. – Мистер Клэйборн ему объяснял, как оно будет устроено, а я стояла на площадке с тряпкой и слушала. Канат поперек лестницы, чтоб посторонние не поднимались выше площадки. Таблички на капитанских вещах, с номерами. Секстант под стеклом, с номером. Гарпуны в прихожей повесить пониже, чтоб детям было видно. – Она перевела дыхание. – А в детской, где спали дети старого мистера Джона, устроить уборную для посетителей. Так и сказал, помещение подходящее, там уже подведена вода.

Кэмпбелл у стены произнес что-то неразборчивое.

– Билеты по доллару с человека, – продолжала миссис Данверс. – Экскурсии по четвергам и субботам, с апреля по октябрь. Чужие люди в галошах будут ходить по этому полу, – она посмотрела на дубовые доски у своих ног, – который я натираю мастикой сорок один год, потому что от машинной полироли он тускнеет.

– Это был его дом, – сказал я.

– Это был дом капитана. – Она помолчала. – И потом, сэр, я в нем живу дольше, чем жил он.

Я не сразу нашел, что ответить.

– Хозяин уезжал, – сказала она, будто оправдываясь за резкость. – Он тут не жил по-настоящему. Дела, Бостон, Нью-Йорк, зимы во Флориде, он в иные годы бывал здесь месяца два. А я тут с тридцать второго безвыездно. Мать моя тут служила до меня, а до нее ее мать, при самом капитане. Три поколения, сэр. Я знаю, где течет крыша в юго-восточном углу, когда дует ветер с моря. Я знаю, какую балку в подвале трогать нельзя, потому что она гнилая с сорок девятого года и держится на честном слове. Я похоронила тут двух хозяек. Первую миссис Банкер, Маргарет, я сама обмывала, чужим не позволила. – Она сложила руки. – А он собирался пустить сюда посторонних за доллар.

Она сказала это без надрыва, тем ровным тоном, каким сорок лет докладывала о готовом ужине. И оттого стало хуже.

– Он имел на это право, – повторил я. – Дом принадлежал ему.

– Люди приходят и уходят, сэр, – непреклонно ответила миссис Данверс. – А дом остается. Кто-то же должен быть при нем.

Финниган у двери отвернулся к темному окну.

Оставалось одно, о чем я не спрашивал до сих пор.

– Мистер Томас, – сказал я. – Он поднимался наверх в ту ночь. Он сам мне это сказал за столом. Вы его видели?

Миссис Данверс поджала губы.

– Видела.

– Когда?

– В начале первого. – Она смотрела прямо перед собой. – Я тогда еще не легла, у меня в комнате гладильная доска стояла. Слышу, скрипит половица на четвертой ступени. Я вышла на площадку и увидела, как он крадется по коридору со свечой.

– Он входил в кабинет?

– Входил. – Она на мгновение замолчала. – Дверь была заперта, он подергал, постучал тихонько. Хозяин не отозвался, он к тому времени уже, надо думать, не мог отозваться. Тогда мистер Томас постоял, поругался шепотом и пошел обратно.

– Вы ему не открыли и ничего не сказали.

– Мне нечего было ему сказать, сэр.

В кабинете стало тихо.

– Расскажите, как вы это сделали, – сказал я. – По порядку.

Она рассказала это тоже, по порядку.

Про аконит она знала с детства. Первая миссис Банкер, Маргарет, устраивала в оранжерее альпийскую горку, сажали ее вдвоем.

Хозяйка и молодая горничная Данверс, которой она объясняла, что это за растения и почему их нельзя брать в рот. «Синие капюшончики, – сказала миссис Данверс. – Красивые. Она мне тогда все и объяснила, а память у меня хорошая».

Про мешок с высушенными корнями в горшке она знала тоже, видела, как Эвелин осенью выкапывала и сушила их, молча приняла к сведению, как делала это много лет, в этом доме.

Настойку она делала в декабре, у себя в комнате, на спирту, целых две недели, потом процедила через марлю. Секатором из оранжереи резала корни на куски.

Тем самым ржавым, который потом протерла маслом, чтобы не заржавел еще больше. Даже тогда, готовя убийство, она не могла оставить инструмент в непорядке.

Пузырек с дигиталисом она взяла днем, когда хозяин был внизу, за обедом. Отлила часть настойки наперстянки, долила своей.

Перчатки сняла, потому что притертая пробка скользила в тонком хлопке. Пробку завернула, пузырек поставила на место и снова надела перчатки.

Трубку смазала тогда же, кисточкой для акварели, взятой из детской, где никто не бывал с тех пор, как выросли дети старого мистера Джона.

– Зачем и то и другое? – спросил я.

– Чтоб наверняка, – сказала она просто. – Он капли иногда пропускал. Хитрил, если давление было хорошее. А трубку курил всегда.

Кэмпбелл издал какой-то звук, не то кашель, не то стон и отвернулся к окну.

Вечером двадцать первого хозяин поругался с женой. Она ушла, он остался и заперся, как всегда.

Выпил капли около одиннадцати. Закурил.

– И вы слушали, – сказал я.

Миссис Данверс кивнула.

– Я сидела у себя. У меня комната прямо под кабинетом, этажом ниже, труба общая. Камин у меня в комнате и камин здесь, они в одном стволе. – Она сложила руки. – Слышно все. Всегда было слышно.

– Вы слышали, как он умирал.

– Конечно, – сказала она. – Он звал сперва на помощь. Не громко, он не мог, у него уже горло свело. Потом перестал звать. Затем раздался этот звук. – Она подняла глаза, в них не было ничего, кроме усталости. – Тонкий такой. На одной ноте. Долгий. И опять. И опять.

– Крик капитана, – тихо сказал от двери Финниган.

– Крик капитана, – повторила миссис Данверс. – Я его слышала один раз в жизни до этого, когда умирала миссис Маргарет. У нее было воспаление легких, она задыхалась двое суток. Тот же самый звук, сэр. Один в один. – Она посмотрела на доктора. – Вы ведь тоже его тогда слышали, доктор Кэмпбелл. Вы при ней сидели.

Кэмпбелл не обернулся от окна.

– Я слышал, – глухо сказал он. – Я знаю, что это такое. Это агональное дыхание при параличе дыхательной мускулатуры. Воздух идет через сведенную голосовую щель. – Он помолчал. – Я двадцать лет слушаю, как в этом доме люди пересказывают друг другу легенду о крике, прекрасно знаю, что это на самом деле. Ни разу никому не сказал, потому что кому это надо.

Дальше было проще.

Утром двадцать второго, когда выломали дверь и в кабинет прибежали все обитатели, миссис Данверс подошла к камину. Первой, типа поглядеть, не тлеет ли и бросила в холодную золу обугленный корень, приготовленный заранее.

Она подожгла его накануне у себя в комнате и потушила, чтоб выглядел горелым.

– Зачем? – спросил я.

– Чтоб думали на дым, – сказала она. – Чтоб посчитали, будто он надышался яда. Я читала в книжке, что от иных растений дым бывает вредный.

Вот и все объяснение. Она не знала, что аконитин разлагается при горении.

Она просто вычитала где-то, что дым бывает ядовитый и решила, что этого хватит для отвода глаз. Единственная ошибка во всем плане.

Как всегда бывает, именно это сразу вызвало во мне подозрение, что дело нечисто. Корень в камине не мог убить, а значит, был положен нарочно.

Блокнот доктора она взяла у него из саквояжа неделю назад, когда убирала комнату. Положила в горшок с корнями за три дня до смерти хозяина.

– Зачем вы подставляли доктора? – спросил я.

– Я не подставляла, – сказала она, и это прозвучало почти обиженно. – Я хотела, чтоб нашли хоть кого-нибудь. Чтоб не искали дальше. – Она поглядела на Кэмпбелла и вдруг сказала, совершенно буднично: – Мне жаль, доктор. Вы всегда были ко мне добры.

Кэмпбелл ничего не ответил.

Оставалось радио.

– Кабель, – сказал я.

– Это тоже сделала я, – кивнула она. – Вчера, после обеда. Секатором. Кусок унесла и бросила с обрыва, там где скамейка.

– Зачем? Помощь вы вызвали сами, утром. Береговая охрана уже все знала.

– Знала, – согласилась миссис Данверс. – А потом сказали, что едет человек из Вашингтона. – Она посмотрела на меня без всякой злобы, просто констатируя. – Я подумала, если провода не будет, то вы приедете один. То есть один следователь на весь дом. А одному человеку, сэр, некому доложить и не с кем посоветоваться, он рано или поздно найдет то, что ему подложат и на том успокоится. Так оно проще.

Финниган у двери шумно выдохнул.

Я закрыл блокнот.

– Миссис Данверс, – сказал я. – Артур Банкер умирал два часа. Он был в полном сознании. Он звал на помощь, вы это слышали.

Она долго молчала.

– Так и есть, – сказала она наконец. – Я всю ночь просидела на кровати и читала «Отче наш».

– За него?

– За себя, – сказала миссис Данверс.

Томаса Банкера я вызвал в кабинет утром, после того как шторм начал утихать и стало ясно, что к вечеру к нам приедут.

Он вошел небритый, с серым лицом, сразу сел, не дожидаясь приглашения.

– Уже слышал, – сказал он. – Данверс. Господи боже.

– Мистер Банкер, ночью двадцать первого числа вы поднимались к кабинету вашего дяди в начале первого. Дверь была заперта, вы стучали, но вам не открыли. Это так?

Он открыл рот, закрыл и посмотрел на меня.

– Так.

– Зачем вы туда хотели попасть?

Молчание длилось долго. Он потер лицо ладонями, потом махнул рукой.

– А, к дьяволу. Все равно ведь докопаетесь. – Он поднял голову. – Я шел за деньгами.

– За какими?

– Дядя держал наличные в столе, в левой тумбе. Всегда держал, тысячи полторы-две, на хозяйство и на всякий случай. – Томас говорил торопливо, будто спешил выговориться, пока не передумал. – Я в декабре взял оттуда триста долларов. Просто взял, когда его не было в комнате. Он заметил. Не сказал ни слова мне, сообщил Клэйборну, поверенному, тот вписал это в бумаги, черным по белому: «изъятие средств племянником», с датой. – Он скривился. – Меня и так вычеркнули из завещания. А с такой строчкой это уже не семейная ссора, а кража, если бы Клэйборн захотел, из этого вышел бы скандал.

– Вы хотели уничтожить расписку?

– Я хотел найти эти чертовы бумаги и вырвать оттуда страницу, – сказал Томас. – Или всю папку сжечь, я не думал. Я был пьян и напуган. – Он посмотрел на свои руки. – А дверь оказалась заперта. Я постучал, он не ответил, я подумал, что он спит и не хочет со мной разговаривать. Ушел к себе.

– В доме умирал человек, – сказал я. – Вы стояли в трех футах от него.

– Я слышал этот звук, – тихо сказал Томас. – Я вам говорил про него за ужином. Тонкий такой, все время тянется. Я решил, что это ветер в трубе. – Он замолчал, потом добавил, глядя в пол: – Я, наверное, до конца жизни теперь буду думать, что было бы, если бы я тогда навалился на дверь плечом.

Я не стал его утешать, потому что утешать тут было незачем.

– Вы понимаете, что вранье о ваших ночных передвижениях держало вас первым в списке подозреваемых?

– Понимаю, – сказал он. – Я и молчал потому, что понимал. Кто же признается, что ночью крался к дядиному кабинету, если его утром нашли мертвым? – Он жалко усмехнулся. – Вот и вышло, что я врал про пустяк, а выглядело как убийство.

– Триста долларов и вырванная страница это не пустяк, – сказал я. – Но и не отравление. Кража из стола дело семейное, теперь его некому поднимать. Но в протоколе я это запишу, в суде это зачитают как объяснение вашего поведения в ту ночь. Так что готовьтесь.

Томас кивнул.

Уже в дверях он обернулся.

– Агент. Скажите одно. Она правда сделала это из-за дома?

– Так она объяснила.

– Из-за дома, – повторил он и засмеялся, коротко и некрасиво. – А я, дурак, двое суток трясся, что меня повесят за триста долларов. – Он покачал головой. – Знаете, что самое смешное? Мне этот дом никогда не был нужен. Я бы его продал в первый же месяц, и черт с ним, с капитаном.

– Она это знала, – сказал я.

Он постоял в дверях, переваривая мой ответ и вышел не попрощавшись.

Полиция штата приехала на остров через сутки с небольшим, когда шторм наконец отвернул к северу и море успокоилось.

К этому времени я успел составить протокол, от руки, при свечах, в трех экземплярах под копирку, которую нашел в столе покойного. Получил под каждым подпись, свою, Финнигана как свидетеля и доктора Кэмпбелла как второго свидетеля.

Миссис Данверс двое суток провела запертой в собственной комнате. Кормила ее Марта, плача в фартук.

Дважды в день я заходил проверить, оба раза она сидела на стуле у окна, прямая, с руками на коленях и смотрела на море.

На второй день она попросила меня только об одном.

– Сэр. – Она не встала. – Когда меня увезут, дом останется пустой?

– Наследство будет оспариваться, – сказал я. – Полагаю, это надолго.

– Тогда пусть Марта скажет Финнигану, чтоб он топил юго-восточную комнату, – сказала миссис Данверс. – Хотя бы через день. Иначе там отсыреет угол и штукатурка сойдет к весне.

Катер увез ее в Нью-Бедфорд в наручниках, вместе с двумя полицейскими штата, при полном штиле и низком сером солнце.

Томас Банкер к тому времени успел напиться, протрезветь и снова напиться. На причал он не вышел. Вышла только Эвелин, она стояла в черном пальто на ветру, курила и не сказала ни слова, пока катер не обогнул мыс.

– Знаете, что самое скверное, агент? – произнесла она наконец. – Она единственная в этом доме по-настоящему любила Артура. Не его деньги, а его самого, его дом, его дурацкого прадеда-людоеда. Мы все ждали, когда он умрет. А она нет. – Эвелин бросила окурок в воду. – Она его за это и убила.

Я уплывал следующим утром, на том же катере старшины Мактига.

Море было гладкое, как жесть, по нему лился низкий февральский свет. Остров Короля-Филиппа уходил за корму.

Черный горб с гранитными обрывами. На макушке, над обрывом, темнел дом с башенкой и флюгером в виде баклана.

Из одной трубы шел дым. Финниган, значит, уже топил юго-восточную комнату.

– Ну что, разобрались с призраком? – спросил Мактиг, не оборачиваясь от штурвала.

– Разобрался, – сказал я.

– И как? Был он?

Я смотрел, как остров уходит в дымку.

– Конечно был, – ответил я. – Все эти сто с лишним лет в доме слышали легенду про призрака. Так удобнее. Если это призрак капитана, значит, никто не виноват в том что происходит. Это все призрак.

Мактиг помолчал.

– А на самом деле?

– На самом деле, – сказал я, – их всякий раз кто-то убивал и это уже не призрак.

За Баззардс-Бей вставало солнце. Берег Массачусетса лежал впереди длинной серой полосой.

Глава 19
Возвращение с острова

Катер старшины Мактига пришел в Нью-Бедфорд в начале одиннадцатого.

Причал пах соляркой и рыбой. Разгружали траулер, лебедка визжала на каждом подъеме, чайки орали над ящиками. После двух суток на острове, где кроме ветра и прибоя не звучало ничего, этот шум казался чрезмерным.

Я сошел на бетон, поставил саквояж и постоял с минуту, привыкая к твердой земле под ногами.

– Дорогу назад найдете, агент? – спросил Мактиг сверху.

– Автобус до Провиденса, оттуда до Бостона.

– Такси возьмите до автовокзала, – посоветовал он. – Тут пешком мили полторы, а у вас в руке тяжесть, я же поднимал.

В саквояже лежали пробирки, спиртовка, реактивы и «Никон» фунтов двенадцать, если не больше. Я взял такси.

Кирпичное здание автовокзала Нью-Бедфорда стояло в квартале от банка, с расписанием на фанерном щите. До бостонского автобуса оставалось сорок минут. Я сдал в багаж саквояж, купил кофе в бумажном стакане и сел на скамью у окна.

В стакане плавала пенка, кофе отдавал бумагой. Я пил и смотрел на улицу.

Мимо прошли двое мужчин в рабочих куртках, разговаривая по-португальски. Женщина в платке катила коляску. У аптеки напротив стояла вывеска с рекламой мороженого, никому не нужная.

Обычная жизнь материка, где никогда не слышали про призрак старого капитана.

Автобус «Грейхаунд» шел до Бостона два часа с четвертью, с остановками в Фолл-Ривере и Броктоне. Я взял место у окна.

За стеклом тянулись мокрые поля, придорожные стоянки, закусочные с неоновыми вывесками, мигающими среди белого дня. Снег лежал полосами вдоль канав, серый от соли.

Я достал блокнот и перечитал протокол, три листа под копирку, написанные при свечах.

Показания Финнигана. Показания Кэмпбелла. Опись изъятого: пузырек с дигиталисом, секатор, холщовый мешочек с корнями, медицинский блокнот, дубликат ключа.

Все на месте. Хорошо легло на бумагу, как и полагается тогда, когда разбираешь дело на составные части. Я закрыл блокнот.

В Броктоне вошел парень лет двадцати с рюкзаком и транзистором. Сел через проход, включил приемник на малую громкость.

Диктор говорил про переговоры в Париже, потом пошла песня и наконец реклама автомобильного дилера в Куинси.

Логан встретил меня непрерывным гулом.

Терминал «Америкэн» жил обычной дневной сутолокой. Очередь к стойке регистрации, тележки с багажом, объявления из динамиков, которые перекрывали друг друга.

Я сдал саквояж в багаж, оставив при себе только блокнот и пленки, взял билет на трехчасовой до Вашингтона и пошел к выходу на посадку.

В зале ожидания на телевизоре под потолком шли дневные новости без звука. Кадры Капитолия, потом какой-то человек за столом с микрофонами, затем реклама стирального порошка.

Половина скамеек занята. Мужчина в плаще читал «Бостон Глоуб», развернув газету во всю ширину. Двое военных в форме спали, откинув головы. Женщина считала мелочь для телефона-автомата.

Я сел у окна.

По полю ехал заправщик. Механик в наушниках махал руками, разворачивая на стоянку «Боинг-727». Через стекло доносился ровный низкий гул турбин, от которого чуть подрагивала рама.

Я смотрел на все это и наконец дождался, когда объявили посадку. Салон «Боинга» быстро заполнился.

Мне досталось место в хвосте, у прохода. Рядом устроился коммивояжер с портфелем, немедленно достал бумаги и разложил на коленях.

Стюардесса прошла по проходу, проверяя ремни. Двигатели вышли на взлетный режим, самолет побежал, оторвался и лег в разворот над бухтой.

Я откинул голову на подголовник.

Внизу под крылом уходил берег Массачусетса, серо-белая полоса, изрезанная бухтами. Где-то там, к юго-востоку, за Баззардс-Бей, лежал черный горб с гранитными обрывами и флюгером в виде баклана.

Я не спал двое суток толком. Первую ночь просидел в кабинете с протоколом, вторую за книжным шкафом, дожидаясь, пока в темном коридоре появится фигура в халате.

Сейчас, когда самолет выровнялся и гул стал ровным, усталость быстро взяла свое. Я опустил плечи. Руки лежали на подлокотниках словно налитые свинцом.

Стюардесса предложила кофе. Я отказался и закрыл глаза.

Проснулся от толчка при выпуске шасси.

За окном шел мокрый снег. Внизу тянулась Потомак, черная, с ледяной кашей у берегов, за ней в сером свете лежал Вашингтон.

В Нэшнл сели в двадцать минут шестого.

Зал выдачи багажа встретил сквозняком от вращающихся дверей и запахом мокрой шерсти. Транспортер стоял. У ленты собралась толпа человек в сорок, все в пальто, с тем особенным выражением, какое бывает у людей, ждущих чемоданы.

Я встал с краю, у колонны.

Транспортер дернулся и пошел. Поплыли первые сумки.

– Агент Митчелл?

Человек стоял слева, в трех шагах. Лет тридцати пяти, в коричневом пальто, воротник поднят, под мышкой блокнот на пружине.

Рыжеватые волосы прилипли ко лбу от снега. В руке карточка прессы.

– Кто спрашивает?

– Гарри Дельгадо, «Вашингтон Стар». – Он показал карточку и убрал. – Уделите пару минут?

– Я только с самолета.

– Знаю. – Он сказал это без нажима, как факт. – Я звонил в Бюро, мне сказали, вы возвращаетесь сегодня из Массачусетса. Речь не про ваше дело.

Лента ползла. Кто-то стянул чемодан, зацепив мне рукав.

– Тогда про что?

– Дэн Рурк, – сказал Дельгадо.

Я повернулся к нему.

– Что с ним?

– Погиб. – Он смотрел мне в лицо, внимательно, хотел выявить мою реакцию в первую секунду. – В Нью-Йорке, позавчера ночью. Выпал из окна гостиничного номера в Гринвич-Виллидж. Четвертый этаж.

Транспортер шел. Мимо проплыл чемодан в клетчатом чехле, потом картонная коробка, перевязанная бечевкой.

– Вы уверены?

– Есть телеграмма из нью-йоркского корпункта и сводка полиции. Труп опознали в тот же день. – Дельгадо раскрыл блокнот. – Полиция говорит про несчастный случай по неосторожности. В номере нашли две пустые бутылки. Он пил накануне в баре внизу, бармен подтверждает. Официально падение из окна в состоянии опьянения.

– Понятно.

– А вот мне непонятно, – сказал он. – Окно там низкое, подоконник фута два от пола, при желании перевалиться можно. Но человек, который проработал двадцать лет в криминальной хронике, обычно знает, что к таким окнам лучше не приближаться.

Мимо прошел носильщик с тележкой. Я отступил на шаг, пропуская его.

– Что вы хотите от меня, мистер Дельгадо?

– Комментарий. – Он держал карандаш наготове. – Рурк стал известен на всю страну благодаря материала о вас. Перестрелка в Миссури, кланы Озарка, снимки и пленки, которые он передал в редакцию. До этого его знали только в трех округах, после в Вашингтоне и Нью-Йорке. Он поднялся на вас, агент. А всего через месяц он погиб.

– Это и есть вопрос?

– Вопрос у меня такой. Вы виделись с ним в последнее время?

Лента шла. Я смотрел на нее и видел, как выезжает мой саквояж, потертый, с наклейкой багажного отделения на ручке.

– Нет, – сказал я.

– Совсем?

– Я не видел Рурка после Спрингфилда.

Карандаш прошелся по бумаге.

– Он не связывался с вами? Не звонил, не писал?

– Мистер Дельгадо, я вернулся четверть часа назад с дела в Массачусетсе, где двое суток не работал телефон. О смерти Рурка я узнал от вас, минуту назад, в этом зале. – Я шагнул к ленте и снял саквояж. Ручка была холодная. – Причин его гибели я не знаю. Обстоятельств тоже не знаю. Больше сказать нечего.

– Как вы к этому относитесь?

Я поставил саквояж на пол.

Рурк остался у меня в памяти таким, каким я видел его в последний раз. Помятый пиджак, тяжелый «Роллейфлекс» на ремне, привычка проверять пленку большим пальцем, не глядя.

Он тогда сказал, что материал напечатают или не напечатают, но снимки он сделает в любом случае, потому что за них ему хоть заплатят.

– Он был хорошим репортером, – сказал я. – Мне жаль, что так вышло.

Дельгадо записал и это.

– В Озарке ему угрожали?

– Я не вел дело о его угрозах.

– Но ему угрожали?

– Спросите тех, кто сейчас расследует федеральные дела в Миссури, – сказал я. – Материалы открыты, обвинительные заключения тоже. Все, что я могу сказать по существу, там тоже есть.

Он поднял глаза от блокнота.

– Вы говорите, как человек, который очень не хочет говорить.

– Я говорю, как человек, который два дня не спал.

Он помолчал.

– Ладно, – сказал он и закрыл блокнот. Вынул из кармана визитную карточку и протянул двумя пальцами. – Возьмите. Дневной телефон в редакции и домашний внизу. Если вспомните что-нибудь про Рурка, позвоните. Хоть днем, хоть ночью.

Я взял карточку и убрал в нагрудный карман, не глядя.

– Всего доброго, мистер Дельгадо.

– Всего доброго, агент Митчелл.

Он пошел к выходу, поднимая на ходу воротник. Через десять шагов оглянулся, будто хотел что-то добавить, но не стал.

Я взял саквояж и двинулся к дверям.

Снаружи косо шел мокрый снег, под фонарями было видно, как он летит. Очередь на такси растянулась вдоль тротуара. Дизель автобуса работал вхолостую, выпуская сизый выхлоп.

Я встал в конец очереди, поставил саквояж на мокрый бетон и придержал ногой.

Впереди женщина в меховой шапке спорила с носильщиком о чемодане. Кто-то курил за спиной. Реактивный самолет пошел на взлет за зданием терминала, гул нарастал и ушел вверх.

Очередь двинулась. Я поднял саквояж и сделал шаг вперед.

Сразу из аэропорта я приехал на Пенсильвания-авеню.

Снег перешел в дождь, тут же подморозило и тротуары взялись коркой. У входа в здание уборщик посыпал ступени солью из ведра, широкими взмахами, как сеятель.

В отделе пахло кофе и мокрой шерстью. Батареи гудели.

Коллинз сидел за машинкой, стучал ровно и монотонно, не поднимая головы. Бэкстер разворачивал бумажный пакет с обедом, роняя крошки на папку. Маркус говорил по телефону, зажав трубку плечом и записывая.

– Гляньте на него, – сказал Дэйв от кофейника. – Живой. А все делали ставки в конторе на то, что тебя там утопят вместе с катером.

– И кто ставил? Только ты наверное?

– Никто не ставил, – сказал Дэйв. – Я предлагал, но Коллинз сказал, что это аморально. Бэкстер заметил, что у него нет денег до пятницы. Так что все обошлось. – Он налил вторую чашку и подал мне. – Ну, как остров? Правда там есть привидение?

– Правда.

– Да ладно.

– Этому привидению уже сто с лишним лет, – сказал я. – Оно бы там и осталось, если бы в доме не появился человек из Бюро.

О’Коннор оторвался от своего стола.

– Я слышал, там миллионер помер с пеной у рта в запертой комнате. Это как в книжке, Митчелл. У нас так не бывает.

– Нигде так не бывает. – Я снял пальто и повесил. – Дверь была заперта изнутри на засов, ставни на болтах, а убийца находился этажом ниже и слушал его крики через общий дымоход.