Текст книги "Криминалист 11 (СИ)"
Автор книги: Алим Тыналин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)
Я присел на корточки у пролома и посветил фонарем. Осколки лежали внутри, на полу оранжереи.
Не снаружи. Значит, стекло выбито изнутри наружу. Или задето чем-то изнутри и от этого оно вывалилось.
На подоконнике стоял глиняный горшок. Причем стоял неровно, сдвинутый к самому краю.
Рядом на кирпичах валялся такой же, но разбитый. Всюду черепки, сухая земля рассыпалась веером.
Вот он-то, судя по всему, и полетел в раму. Горшок тяжелый, рама старая, стекло вылетело от удара.
Кто-то в темноте зацепил горшок и снес его локтем или бедром.
Я поднял фонарь и повел лучом по галерее.
Пусто. Дверь в дальнем конце, ведущая наружу, в сад, закрыта, но не заперта.
Я проверил, щеколда откинута. Отсюда можно выйти во двор и обогнуть дом снаружи, за полминуты оказавшись у любого из трех входов.
Я вышел на две ступени наружу, в снежную крупу и опять посветил.
Дорожка перед дверью вымощена плитняком, снег на ней не держался, его сдувало. Никаких следов.
Ветер бил в лицо, где-то за черной массой сада ровно гудело море.
Я вернулся внутрь и затворил дверь. Теперь можно осмотреться.
Пошел вдоль стеллажей, поднося фонарь к каждому горшку. Мертвая герань. Еще одна.
Кадка с чем-то, обглоданным сухостью до палки. Ряд пустых горшков, вложенных один в другой.
Ящик с пересохшим торфом. Лейка. Садовые ножницы на гвозде. Я снял их и осмотрел лезвия под лучом. Ржавые, тупые, в засохшей зелени. Не то.
На третьем стеллаже от входа, в ряду одинаковых глиняных горшков, я заметил кое-что необычное.
Глава 16
Корни причин
Земля в одном горшке была свежая. Не слежавшаяся коркой, как в остальных, а рыхлая, комковатая, чуть влажная.
Ее недавно переворачивали. Насыпана горкой, выше края, будто в горшок положили что-то объемное и присыпали сверху.
Я поставил фонарь на стеллаж так, чтобы луч падал в горшок, достал перочинный нож и стал разгребать землю лезвием, слой за слоем.
На глубине трех дюймов нож наткнулся на ткань.
Я подцепил и вытянул наружу холщовый мешочек, затянутый бечевкой, размером с кулак, тяжелый, испачканный землей. Развязал.
Внутри лежали корни.
Восемь или девять штук, высушенных, темно-бурых снаружи, узловатых, суживающихся книзу, с обрубленными отростками. Форма такая же как и у того, который час назад я разглядывал под лупой у себя в комнате.
Я сломал один пополам. Излом обнажил плотную маслянистую сердцевину с синеватым отливом, от него исходил знакомый сладковатый запах с горькой ноткой в конце.
Аконит. Тот же корень. Целый запас.
Я завернул мешочек в носовой платок и продолжил разгребать землю в горшке. На самом дне, у черепка, прикрывающего дренажное отверстие, я наткнулся на другой предмет.
Небольшой блокнот, в клеенчатом переплете, из тех, что врачи носят в кармане халата. Углы обтрепаны, обложка засалена от долгого употребления.
Я раскрыл его на середине.
Страницы исписаны мелким, наклонным, очень разборчивым почерком, такой обычно у человека, который много пишет и привык, чтобы его читали аптекари. Даты, фамилии и дозировки. Записи о приемах, давлении и пульсе.
А ближе к концу шли другие страницы. Выписки. Растительные препараты, дозы и признаки передозировки. На развороте аккуратная надпись, столбиком:
Aconitum napellus. Корневище. Настойка. Смертельная доза для взрослого от 2 до 6 миллиграммов чистого алкалоида. Симптомы: парестезия губ и языка, онемение конечностей, рвота, судороги, паралич дыхательной мускулатуры. Сознание сохраняется до конца.
Я долго сидел на корточках у стеллажа с этим блокнотом в руках, подсвечивая фонарем в горшок.
Все это слишком хорошо.
В горшке, в шести дюймах друг от друга, лежали яд и указание на того, кто им пользуется. Все, что нужно, чтобы закрыть дело за один вечер, аккуратно уложено в один цветочный горшок в комнате, куда, по словам всех обитателей, никто не ходит.
Человек, который травит другого редким растительным алкалоидом, умело рассчитав дозу, это человек, который думает наперед. Такой не хранит запас яда и собственные записи о нем в одном месте, да еще и в доме, где вот-вот появится федеральный агент.
Такой сжигает улики, топит их и выбрасывает с обрыва, до которого, напомню, от оранжереи двести футов по прямой. Внизу гремит море, принимающее все без вопросов.
Так поступает далеко не убийца. Так поступает тот, кто хочет, чтобы нашли убийцу.
Я вспомнил обугленный корень в камине кабинета, тот, что лежал в холодной золе. Слишком целый, чтобы провести ночь в огне.
Два подарка за один вечер. Один в камине, второй в горшке. Оба ведут в одну сторону.
Я сложил находки, мешочек и блокнот по отдельности, каждый в бумагу. Потом присыпал землю обратно и вернул горшок в ряд. Пусть тот, кто придет проверять, увидит все нетронутым.
Пролом в раме я закрывать не стал.
Наверх я поднялся во втором часу ночи и до рассвета не ложился.
Работал за столиком при свечах. Разложил перед собой блокнот, три чистых листа и стал писать.
Не отчет, а то, что в Бюро называют рабочей схемой. По сути есть попытка построить факты в нужном порядке.
Первое. Яд аконитин. Установлено пробами: реактив Майера, реакция с серной кислотой, проба на вкус. Источник корневище борца, запас которого хранится в оранжерее.
Второе. Картина смерти соответствует отравлению аконитином: судорога жевательных мышц, выгнутая шея, пена, синева ногтей, смерть от паралича дыхания находясь в сознании.
Третье самое интересное.
Аконитин это яд, который принимают внутрь либо получают через слизистую или поврежденную кожу. Дым от сожженного корня ядовит не бывает, алкалоид при горении разлагается.
Следовательно, версия отравления дымом из камина больше похожа на приманку. Корень в камине положен для меня.
Возможно, уже утром, в суматохе, когда выломали дверь и в кабинет набилась толпа народу, крутившегося вокруг тела.
Значит, яд попал в Артура Банкера иным способом.
Я вывел на листе три строки.
Он мог его выпить. Стакан, графин, чай на ночь. Надо проверить что стояло в кабинете, кто подавал и куда делось.
Или через телесный контакт. Мундштук трубки, ободок стакана или край очков. Аконитин всасывается через слизистую, этого достаточно. Это тоже надо узнать, есть ли трубка, очки, все, что покойный подносил ко рту и лицу.
А может яд попал с помощью лекарства. Эта гипотеза не нравилась мне больше всего.
Артур Банкер, семьдесят один год, стенокардия и гипертония. Принимает дигиталис, по словам его лечащего врача, двенадцать лет.
Наперстянка. Препарат, который пьют каждый вечер каплями, отмеряя в ложку или в воду. Препарат горький, вкус которого больной уже знает и потому не насторожится, если горечь окажется чуть иной.
Человеку, который двенадцать лет каждый вечер капает себе лекарство, не нужно ничего подсыпать в чай. Нужно один раз добраться до пузырька.
И тогда убийце не требуется быть в комнате.
Вот оно.
Я отложил карандаш.
Загадка запертой комнаты, из-за которой меня вытащили из Вашингтона и провезли через шторм, перестала быть загадкой в ту секунду, как убийце не нужно было находиться внутри.
Дверь заперта изнутри на кованый засов, потому что старик заперся сам, он так делал каждую ночь последние двадцать лет, боясь фамильного призрака. Ставни на болтах тоже завинтил он сам, по той же причине.
Никто не выходил из комнаты и не входил в нее. Убийца в это время мог спать в своей постели через две двери по коридору.
Ему нужно было просто оказаться наедине с пузырьком. Один раз, днем или вечером. Дело на полминуты.
Я перевернул лист и стал писать, кто в этом доме имел такую возможность.
Доктор Аллен Кэмпбелл, это очевидно. Он вел больного, назначал дозы, он, вероятно, сам и приносил лекарство. Ему для этого даже не требовалось прятаться.
Миссис Данверс, экономка которая служит здесь сорок лет, ходит по всем комнатам, вытирает пыль, стелет постели, знает, где что лежит. Никто не удивится, встретив ее где угодно и когда угодно.
Эвелин Банкер, жена. Спальня общая или смежная. Доступ ко всему, что есть у мужа, включая тумбочку у кровати.
Племянник Томас Банкер. Живет в доме, свободно ходит по лестнице. Прямой наследник и по его собственным словам, поднимался на второй этаж ночью.
Кухарка Марта, снизу почти не выходит, но подносы для постояльцев идут через нее.
Финниган, в дом заходит редко, но метко: уголь, дрова и починка всего.
Я подчеркнул фамилию Кэмпбелла дважды и рядом, на полях, написал: «слишком удобно». Потому что все, что я нашел за первый вечер, вело к доктору.
Блокнот с его почерком и выписками о смертельных дозах аконита. Запас корня в оранжерее в доме, где он единственный человек с фармакологическим образованием. Исключительный, ежедневный и никем не оспариваемый доступ к лекарствам покойного.
Но тем не менее за время службы в ФБР я усвоил одну вещь, когда дело складывается слишком гладко, значит, это сделано специально для тебя.
Оставалось понять, кто это сделал.
Свечи догорали. За окном начала сереть чернота. Еще не рассвет, а предрассветное разжижение темноты, когда становятся видны очертания горизонта.
Ветер стих настолько, что стало слышно прибой отдельными ударами, а не сплошным гулом. Я задумчиво написал в блокноте про крик. Про него тоже следовало подумать.
Миссис Данверс слышала его в третьем часу ночи. Томас Банкер описал, как тонкую ноту на одной высоте, тянущуюся минуту или две, не прерываясь. Нечеловеческий вопль, рев или стон. Ровная тонкая нота.
Ветер в дымоходе воет иначе, он гудит и меняет тон с порывами. Он не может тянуть одну ноту две минуты подряд.
А вот человек, умирающий от паралича дыхательных мышц, вполне способен.
При отравлении аконитом дыхательная мускулатура отказывает постепенно. Диафрагма перестает слушаться, воздух выходит через сведенную судорогой гортань.
На этом выдохе получается звук, высокий, тонкий, ровный, длящийся очень долго. Повторяющийся с каждым выдохом, пока еще есть воздух в легких.
В комнате за дубовой дверью и закрученными ставнями крик капитана Иеремии Банкера, который слышали в этом доме перед каждой смертью полтора столетия, был предсмертным хрипом человека, которого отравили.
Никакого призрака в «Гнезде баклана» не было. Был яд, кромешная темнота, запертая изнутри дверь и старик, который два часа умирал в полном сознании. В трех футах от засова, который сам же и задвинул, звал на помощь единственным способом, какой еще мог себе позволить.
А в доме слушали его крик и молились.
Я задул последнюю свечу.
За стеной, в коридоре, скрипнула половица та самая, четвертая сверху, что скрипела громче прочих. Кто-то в предрассветной темноте поднимался по лестнице, стараясь ступать тихо.
Я взял со стола фонарь, не зажигая и бесшумно подошел к двери. Половица скрипнула еще раз, потом шаги прошли мимо моей двери, дальше по коридору, в сторону главной лестницы. Я приоткрыл дверь на ширину ладони.
В сером предрассветном сумраке по коридору двигалась фигура со свечой в руке, прикрывая огонек ладонью, отчего свет шел снизу и делал лицо чужим. Женщина в халате, простоволосая.
Эвелин Банкер.
Она дошла до лестницы, постояла, прислушиваясь и стала спускаться. Шла она не в кухню и не в гостиную, на площадке свернула к восточному крылу.
Я досчитал до двадцати, взял фонарь и пошел следом, ступая по краю ступеней, где дуб не скрипел.
Она дошла до оранжереи.
Я остановился в темноте коридора, не доходя до стеклянной двери. Смотрел сквозь пыльное стекло.
Эвелин поставила свечу на стеллаж и стояла перед тем самым третьим рядом горшков. Не рылась или копала, просто стояла и смотрела, обхватив себя руками за плечи.
Постояла так с минуту, протянула руку, тронула пальцем край горшка со свежей землей и отдернула, будто обожглась.
Потом обернулась и увидела мой силуэт в дверном проеме.
Она не вскрикнула. Только выпрямилась и опустила руки.
– Ну разумеется, – сказала она. – Конечно, вы не спите. Такие, как вы, вообще никогда не спят, я угадала?
– Что вы здесь ищете, миссис Банкер?
– То же, что и вы, надо полагать. – Она взяла свечу. – Хотела посмотреть, есть ли еще.
– Еще чего?
Эвелин помолчала. В свечном свете, без косметики и укладки, ей было отчетливо за тридцать пять, лицо стало живее, чем накануне за столом.
– Агент Митчелл, – сказала она. – Давайте я сэкономлю нам обоим ценное время. Мне известно, что растет в этом горшке, потому что я сама это здесь и посадила. Шесть лет назад.
Я ждал продолжения.
– Аконит, – сказала она. – Борец. Монаший клобук, красивое имя, не правда ли? Синие цветы, похожие на капюшоны. – Она обвела свечой мертвую галерею. – Первая жена Артура, Маргарет, устроила тут альпийскую горку. Она была ботаник-любитель, у нее росли ядовитые растения, наперстянка, аконит, белладонна. Не для убийства, ради бога, а потому что они красивые и потому что ей нравилось знать. Когда она умерла, оранжерею забросили. Все погибло, кроме аконита. Он живучий, ему все равно, поливают тут или нет. – Она посмотрела на горшки. – Осенью я выкопала корни, потому что боялась, что кто-нибудь, Марта или миссис Данверс по незнанию нарвет их для супа. Выкопала, высушила и убрала в мешок. Положила в горшок, потому что не придумала, куда деть их.
– Вы отдаете себе отчет, что сами рассказываете мне, где взять яд, которым убит ваш муж?
– Конечно, – ответила она спокойно. – Именно поэтому и рассказываю вам. Я не идиотка, агент. Вы бы скоро нашли это, тогда мне пришлось бы объяснять, почему я промолчала об этом. – Она помедлила, прежде чем продолжить. – А еще потому, что все это мне не нравится гораздо больше, чем мертвый муж.
– Почему вы не сказали мне сразу?
– Потому что я не дура, – повторила она с нажимом. – Я вдова с наследством и без алиби, мой муж-миллионер умер странной смертью, а под подушкой у меня, фигурально выражаясь, мешок яда. Я вчера весь вечер думала, стоит ли мне вообще открывать рот. Решила, что стоит, потому что молчать выйдет дороже. – Она чуть улыбнулась, хоть и невесело. – Такой как вы, обязательно это раскопал бы. Вы хорошая ищейка, сразу видно. Считайте это расчетом, а не порывом. Вам, наверное, привычнее.
Я смотрел на нее и думал, что расчет тут действительно есть, и очень хороший. Женщина, которая сознается в хранении яда до того, как его нашли, снимает с себя половину подозрений одним ходом.
Та же женщина, если она умна, могла все это подстроить и явиться с признанием ровно затем, чтобы добиться этого.
– Шарф, – сказал я.
Эвелин застыла.
– Что?
– Вы вчера весь вечер были в шелковом шарфе, застегнутом до горла. В доме, где топят через раз. Сейчас на вас тоже халат с высоким воротом. – Я не сводил с нее глаз. – Покажите шею, миссис Банкер.
Наступила долгая тишина. Ветер тронул выбитую раму и осколок стекла с легким звоном упал на кирпич.
Она поставила свечу, распустила ворот и отвела его в сторону.
На шее, слева, под самой челюстью, шли три параллельные царапины, короткие, глубокие, уже подсохшие бурой корочкой. Но еще свежие, полученные день, может, два назад.
– Кто это сделал?
– Артур, – ответила она. – Позавчера вечером, часов в десять. Мы поссорились у него в кабинете. Он хотел, чтобы я подписала бумагу, отказ от части наследства в пользу фонда, он это затеял еще осенью. Я отказалась. Он вцепился мне в горло. – Она произнесла это без всякого выражения. – Он был стар и не очень силен, я его оттолкнула, он упал в кресло. Я ушла к себе, выпила две таблетки веронала и заснула. Утром его нашли мертвым. – Она застегнула ворот. – Теперь вы понимаете, почему я все время в шарфе.
– Я понимаю, – сказал я. – Только я не могу понять, почему вы не сказали, что были последней, кто видел его живым.
– Потому что, – ответила Эвелин очень спокойно, – если бы я это сказала, вы бы меня арестовали еще до ужина. А я, агент Митчелл, мужа не убивала. Он мне надоел до зубовного скрежета, я не пролью по нему ни слезинки и получу за его смерть столько денег, сколько не потрачу до самой старости. Но я его не убивала. – Она подняла свечу. – И, что гораздо неприятнее, я думаю, что тот, кто убил, сейчас крепко спит этажом выше и знает, что все улики ведут к Аллену.
Я ничего не ответил, тогда женщина тихо скользнула мимо меня и ушла к себе. Я постоял еще немного и пошел спать.
Утром я начал с осмотра вещей.
Электричества по-прежнему не было. Шторм сбавил обороты, но не прошел.
Ветер к рассвету стал ровным и злым, по ставням хлестал дождь пополам со снегом. В доме стоял холод и запах гари от каминов, которые с утра растапливали во всех жилых комнатах.
Я велел никому не подниматься на второй этаж и работал в кабинете один, при трех свечах и фонаре.
Тело за сутки почти не изменилось. Холод сделал свое дело, в комнате немногим теплее, чем на улице.
Я начал с письменного стола.
На нем стоял стакан, низкий, из тяжелого стекла, на дне полдюйма темной жидкости. Я понюхал, это бренди.
Рядом графин с водой, наполовину полный, при нем стеклянная пробка. Пепельница из зеленого камня, в ней выбитая трубочная зола и обгорелые спички.
Пока что ничего не говорило о том, что было реальным источником отравления, а не фикция вроде корня в камине. А затем я нашел кое-что поинтереснее.
Глава 17
Приманка для призрака
Трубка лежала тут же, на медной подставке. Тяжелая, английская, вишневого дерева, с изогнутым мундштуком черного эбонита. Хорошая, дорогая, судя по нагару, любимая и старая.
Я взял ее пинцетом и поднес мундштук к свету.
Эбонит потерт зубами, две тусклые площадки сверху и снизу, как всегда бывает у курильщика со стажем. На этих площадках, в мелких трещинках выработки, что-то тускло поблескивало. Тонкая пленка, чуть желтоватая, вроде подсохшего лака.
Я соскоблил немного лезвием на предметное стекло. Потом взял стакан и провел ватным тампоном по ободку, изнутри и снаружи.
Осмотрел очки покойного, лежавшие на раскрытой книге. Провел тампоном по дужкам там, где они ложатся на уши, и по переносице.
И, наконец, пошел искать то, ради чего поднялся. Пузырек нашелся в верхнем ящике тумбочки у изголовья дивана, где, судя по подушке и пледу, старик часто дремал.
Аптечный, из коричневого стекла, с притертой пробкой и наклейкой, надписанной от руки: «Tinct. Digitalis. По 15 капель на ночь. А. К.».
Полон на три четверти. Рядом лежала чайная ложка с потемневшим налетом внутри и стеклянная капельница.
Я поставил пузырек на стол, сел и просидел над ним минуты две, ничего не делая.
Пятнадцать капель на ночь, двенадцать лет подряд. Горькая настойка, которую отмеряют в ложку и запивают глотком воды.
Человек, принимающий такое двенадцать лет, узнал бы посторонний вкус, но аконитин горек так же, как наперстянка. После первого глотка немеет язык, различать становится нечем.
Я вернулся к себе, снова расставил свечи и работал до полудня.
Соскоб с мундштука дал реакцию, слабую, но все же. Реактив Майера замутил каплю, серная кислота через полминуты налилась тем же фиолетово-пурпурным.
Аконитин. Совсем немного, но он там был.
На смыве с ободка стакана ничего, все чисто. Смыв с очков тоже ничего не дал.
Пузырек с дигиталисом дал сильную, отчетливую реакцию, почти мгновенную.
Я отложил пипетку и записал в блокнот, стараясь писать разборчиво, потому что это уже был не набросок, а то, что придется предъявлять в суде.
В настойку дигиталиса добавлен аконитин. Концентрация, судя по интенсивности реакции, значительная. Пятнадцать капель такого раствора доза заведомо смертельная.
Мундштук трубки покрыт тонким слоем той же настойки, вероятно смазан кистью или тампоном.
Стакан, графин и очки чисты. Эта комбинация сообщила мне то, чего не сказала бы ни одна из улик по отдельности.
Убийца работал наверняка. Он отравил лекарство, зная, что старик обязательно примет его вечером.
Еще он смазал ядом мундштук трубки, к которой старик потянется, сидя в кабинете, это тоже обязательно. Два направления, оба должны сработать в течение вечера, оба не требуют, чтобы убийца находился рядом.
Так поступает не тот, кто в ярости хватает флакон с ядом. Это сделал тот, кто заранее просчитал, что если старик по какой-то причине не выпьет ни капли лекарства, он все равно закурит.
К обеду я уже знал, чем убили Банкера и как. Оставалось только узнать, кто это сделал. Я сидел над своими записями и считал, что у меня есть.
Ни одна из найденных вещей не указывала ни на кого, кроме доктора Кэмпбелла. И поэтому вообще были бесполезны, потому что доктор Кэмпбелл был единственным в доме, кто не стал бы оставлять за собой такие глупые следы.
Полиция штата попадет на остров через сутки, может, через двое. Вместе с ней придут адвокаты, у наследников Артура Банкера будут очень хорошие адвокаты.
Тогда все, что у меня есть, превратится в набор совпадений вокруг человека, которого явно подставляют.
Мне нужно было, чтобы убийца сам вышел на свет.
После обеда я спустился в буфетную и полчаса просидел там с Финниганом.
– Нашли кабель? – спросил я.
– Нет, – сказал старик. – Обошел берег до северной косы. Ни кусочка. В воду кинули, надо думать.
– А в сарае? Инструмент цел?
Финниган пожевал губами.
– Вот тут, сэр, какая штука. – Он поскреб щетину культей. – Кусачки-то мои на месте. А вот секатор, садовые ножницы, что в оранжерее на гвозде висят, я утром глянул, они чистые. Лезвия протерты маслом.
– Что в этом странного?
– А то, что этим секатором лет пять никто не работал, – сказал Финниган. – Он ржавый висел, я его сам последний раз в горшок с розами тыкал при покойной хозяйке. А теперь он протертый и масляный. – Он поднял на меня выцветшие глаза. – Кто-то им резал и после почистил. Аккуратный человек.
Я вспомнил тупые ржавые лезвия, которые снимал с гвоздя ночью и осматривал под фонарем.
За полдня их успели протереть.
Значит, кто-то входил в оранжерею после меня и знал, что я там был. Вот тогда я и решил, что ждать полиции не буду.
Я поднялся к себе, сел за стол и стал придумывать ловушку.
Правило тут одно, и я усвоил его давно, приманкой должно быть не то, что убийце нужно, а то, чего он боится. Нужное можно перетерпеть. Страх терпеть нельзя, он не дает спать.
Чего боялся этот человек?
Он не боялся, что найдут яд, он сам его подложил. Не боялся блокнота, подложил и его. Моего расследования не боялся вообще, он его направлял, кладя мне под ноги улику за уликой.
Он боялся только одного, что все это перестанет работать.
Что федеральный агент, вместо того чтобы аккуратно пройти по расставленным вешкам к доктору Кэмпбеллу, вдруг найдет что-то, чего в его плане не было. Что-то, указывающее на него самого, лично, узко и неотвратимо.
Значит, надо было дать ему поверить, что такая вещь существует. И что до нее еще не добрались.
Я взял чистый лист и стал набрасывать.
Можно попробовать отпечатки. Он работал в перчатках, но перчатки не спасают от всего, и человек, не будучи криминалистом, не знает этого наверняка. В семьдесят третьем году каждый американец читал в газетах про отпечатки пальцев, но мало кто представлял, какие поверхности их держат, а какие нет.
Стекло держит хорошо. Аптечный пузырек коричневого стекла с притертой пробкой держит отлично.
А теперь пусть он услышит, что отпечаток с этого пузырька снят. Не смазанный, а годный. Что для сличения мне нужны образцы пальцев всех обитателей дома, которые я сниму завтра утром, когда рассветет, потому что при свечах порошок ложится дурно.
Одна ночь. Ровно одна ночь между известием и процедурой. Что сделает человек, который держал этот пузырек в руках?
Он придет за ним. Не для того, чтобы стереть, стереть можно и позже, если бы дело было только в отпечатке. Он придет забрать его или подменить, потому что пузырек единственная вещь в доме, где яд и его рука сошлись вместе.
Все остальное он положил туда, куда хотел. А пузырек он трогал по-настоящему.
Я записал план по пунктам.
Сначала объявить за ужином при всех, что содержимое лекарства проверено, обнаружен посторонний алкалоид, на пузырьке снят пригодный отпечаток пальца.
Затем сказать, что пузырек и прочие улики я запираю до утра в кабинете покойного, в комнате с выбитым замком, куда, следовательно, может войти кто угодно.
Третье, демонстративно, при свидетелях, положить пузырек в металлическую шкатулку и убрать в ящик письменного стола.
При этом пузырек в шкатулку не класть. Настоящий держать при себе.
Пятое. Ночью быть в кабинете. Не за дверью, не в коридоре, а внутри, в темноте, за высокой спинкой кресла у камина, откуда видно стол.
Я перечитал написанное и добавил шестой пункт.
Свидетель. Один. Тот, кому можно доверять и кого убийца точно не подозревает.
Я подумал и написал Финниган.
Однорукий сторож, который сорок лет живет на этом острове, у которого нет никакого интереса в наследстве Банкеров, который сам обнаружил перерезанный кабель и который ничего не боится, потому что боится только того, кто отрывает руки.
Свечи в комнате догорали. За окном серая муть переходила в темноту, это мой второй вечер на острове.
Я сложил листы, спрятал во внутренний карман и пошел вниз, к ужину, придумывая по дороге, как произнести все это так, чтобы прозвучало буднично.
Приманка работает только тогда, когда выглядит не приманкой, а неосторожностью.
Ужин подали в семь, при свечах, на этот раз я сел не с краю, а посередине, так, чтобы видеть всех разом.
Ели молча. Марта разносила рыбу под белым соусом и крестилась над каждым блюдом.
Томас Банкер начал с вина и к рыбе уже разговаривал сам с собой вполголоса. Эвелин ковыряла вилкой, не поднимая глаз.
Доктор Кэмпбелл сидел прямо, ел мало и смотрел в свою тарелку так, будто читал в ней приговор, впрочем, у человека, к которому вели все улики в доме, для этого имелись основания.
Миссис Данверс стояла у буфета, сложив руки и не садилась, сколько ее ни звали.
Я дождался, пока унесут рыбу.
– Я должен кое-что сообщить, – сказал я.
Все головы повернулись ко мне.
– Артур Банкер умер не от разрыва сердца и не от испуга. Он был отравлен. – Я говорил ровно, словно читал протокол. – Яд аконитин, алкалоид из корня борца. Пятнадцать капель его настойки убивают взрослого человека за два-три часа, причем сознание сохраняется до конца.
Вилка Томаса звякнула о тарелку.
– Аконит, – глухо повторил доктор Кэмпбелл.
– Совершенно верно. – Я посмотрел на него. – Сегодня я исследовал пузырек с настойкой дигиталиса, который покойный принимал ежевечерне двенадцать лет. В настойку добавлен аконитин. Кто-то залил яд прямо в лекарство и поставил пузырек обратно в тумбочку.
Тишина стала плотной.
– Это, – сказал я, – снимает главный вопрос дела. Комната была заперта изнутри, потому что мистер Банкер запер ее сам, он запирался каждую ночь. Ставни завинтил тоже сам. Никакого призрака, тайного хода или проникновения. Убийце вообще не требовалось входить в кабинет ночью. Ему достаточно было днем, на полминуты, остаться наедине с тумбочкой у дивана.
Миссис Данверс перекрестилась у буфета, коротко и беззвучно.
– И еще. – Я взял паузу ровно на два удара сердца. – На пузырьке остался отпечаток пальца. Не смазанный, а пригодный для сличения. Стекло хорошо держит след, а тот, кто работал, видимо, не все время был в перчатках.
Я оглядел стол.
Томас смотрел на меня во все глаза. Эвелин чуть подалась вперед. Кэмпбелл поднял голову медленно, как поднимает человек, которому только что стало нечем дышать.
– Завтра с рассветом, – продолжал я, – я сниму отпечатки у всех, кто находится в доме. Всех шестерых, включая прислугу. Порошок и дактилоскопическая карта у меня в наборе. При свечах эту работу делать бессмысленно, порошок ложится дурно, нужен дневной свет. Так что процедура состоится утром, после завтрака.
– А до утра? – спросила Эвелин.
– А до утра все улики будут заперты. – Я достал из-под стола плоскую металлическую шкатулку, обычную жестянку из-под чая, которую днем выпросил у Марты, поставил на скатерть и открыл. Внутри лежали аптечный пузырек коричневого стекла с притертой пробкой, трубка покойного, завернутая в бумагу и холщовый мешочек с корнями.
Я дал всем посмотреть, потом закрыл крышку.
– Опечатаю и уберу в кабинет мистера Банкера, в ящик письменного стола. Комната наверху, дверь, к сожалению, выломана и не запирается, но лестница одна, а сплю я чутко. – Я поднялся со шкатулкой в руках. – Прошу никого на второй этаж до утра не подниматься. Это не просьба хозяина дома, это распоряжение федерального агента, его нарушение я буду рассматривать соответственно.
– Кажется, я понимаю, к чему все идет, – тихо сказал доктор Кэмпбелл.
– К чему же, доктор?
– К тому, что вы завтра снимете отпечатки и они окажутся моими. – Он усмехнулся, хотя усмешка вышла страшноватая. – Потому что я держал этот пузырек в руках десятки раз, агент Митчелл. Я его подписывал. Отмерял из него капли. Я его приносил из аптеки в Нью-Бедфорде в декабре. Мои отпечатки на нем должны быть по всей поверхности, это ничего не доказывает, кроме того, что я двенадцать лет лечил этого человека.
Он был прав и говорил именно то, что сказал бы невиновный человек.
– Значит, посмотрим, чьи отпечатки найдутся там еще, – сказал я и вышел из столовой со шкатулкой под мышкой.
Наверху я проделал все, что полагается делать человеку, уверенному в надежности своего тайника.
Опечатал шкатулку полоской бумаги с подписью и датой, так, чтобы полоска была отчетливо видна. Положил в правый нижний ящик письменного стола.
Ящик запирался на маленький замочек с ключиком, годный разве что от прислуги. Я запер его, а ключ убрал в карман.
В шкатулке лежали пустой аптечный пузырек, вымытый и высушенный, взятый мною из аптечки доктора, трубка, завернутая в бумагу и мешочек с корнями.
Настоящий пузырек с отравленной настойкой лежал у меня во внутреннем кармане, обмотанный носовым платком.
Финнигана я привел в кабинет в половине одиннадцатого, по черной лестнице, чтобы никто не видел.
– Сядьте вон там, – показал я. – За книжным шкафом, в углу. Оттуда вас не видно от двери, а вам стол виден. Сидеть придется долго и молча. Курить нельзя.
– Я и не курю, – сказал старик. – С пятьдесят третьего.
Он устроился в углу на стуле, поставив рядом свою керосиновую лампу с прикрученным фитилем.
– Задуйте, – сказал я. – Совсем.
Финниган послушно задул.
Я занял место за высокой спинкой кожаного кресла у камина. Оттуда, поверх спинки, стол просматривался целиком, а меня самого от двери закрывала темная кожа и тень от выступа камина.
Фонарь я держал в левой руке, «Смит-Вессон» в правой, на колене. Свечи погасил.
Стало темно и очень холодно.
Ждали мы четыре часа.
За это время дом постепенно отходил ко сну. Сначала стихли голоса внизу, потом хлопнула дверь в западном крыле.
Дважды скрипнула лестница, надолго воцарилась тишина, которую нарушали только ветер, прибой и скрип оседающих балок. Часы на камине не шли, они остановились в четверть четвертого еще той ночью, я их не заводил.
