Текст книги "Криминалист 11 (СИ)"
Автор книги: Алим Тыналин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)
Криминалист 11
Глава 1
Возвращение
Сперва пришел звук.
Ровное электрическое гудение где-то над головой, шорох накрахмаленной ткани, далекий перезвон катящейся тележки по кафелю.
Потом свет, белый и плоский, режущий даже сквозь сомкнутые веки. Я не сразу открыл глаза.
Потолок надо мной оказался в квадратных плитах с дырочками, из тех, что заклеивают в казенных зданиях по всей стране. По одной этой плите я понял, что нахожусь не дома и не в холмах, а в больнице.
Левое плечо стягивала тугая повязка, рука лежала поверх одеяла на привязи. Во рту сухость и привкус чего-то металлического.
В сгибе правого локтя торчала игла капельницы, от нее тянулась прозрачная трубка к бутыли на стойке. Я скосил глаза и разглядел палату: две пустые койки, окно с опущенными жалюзи, стул у стены. На стуле сидел человек.
Он подался вперед, когда заметил, что я открыл глаза.
– Ну наконец-то, – сказал Томпсон. – А то я тут вторые сутки караулю.
Я не сразу поверил, что это он. Томпсон, мой прежний начальник из вашингтонского отдела, за две тысячи миль от своего кабинета, сидел у моей койки в окружной больнице Спрингфилда, вид имел до странности домашний.
Без пиджака и галстука, ворот рубашки расстегнут, рукава закатаны. Таким я его не видел ни разу. В Вашингтоне он и кофе, кажется, пил застегнутым на все пуговицы.
– Где я? – Голос по-прежнему прозвучал хрипло.
– Окружная больница, Спрингфилд. – Он налил из графина воды в бумажный стакан и поднес мне к губам, придержав за затылок. – Пуля прошла по касательной, вспахала плечо и задела мышцу. Кость цела. Крови ты потерял изрядно, тебе перелили две пинты. Врачи говорят, с неделю поваляешься, потом будешь как новый.
Я отпил воды. Она показалась мне слаще всего, что я пробовал в жизни.
– Сколько я тут?
– Двое суток без малого. – Томпсон отставил стакан. – То приходил в себя, то опять уплывал. Тебе кололи морфин, так что если чего не помнишь, это нормально.
Он помолчал, разглядывая меня, потом наклонился, поднял с пола рядом со стулом что-то плоское и тяжелое и вывалил мне на одеяло, поверх ног.
Газеты. Целая кипа, десяток, если не больше. Он развернул верхнюю и поднял так, чтобы я видел первую полосу.
Через всю ширину страницы шел крупный черно-белый снимок. Та самая сторожка в холмах, выбитые окна, истоптанный двор, темные фигуры на снегу. Зернистый, контрастный снимок, снятый ночью издали и вытянутый в проявке, но узнаваемый до последней доски.
Над снимком жирный заголовок в две строки. Я не разобрал всех слов, но и без слов все понятно.
– Это ведь Рурк снимал, – сказал я.
– Рурк. – Томпсон невесело усмехнулся. – Твой газетчик оказался малый не промах. В ту же ночь, пока ты тут валялся под капельницей, он проявил пленку у себя в ванной, отпечатал карточки и наутро повез не в свою районную газетенку, а прямиком к однокашнику, редактору в Сент-Луисе. А тот, не будь дурак, разослал по телеграфной ленте дальше. – Он перекладывал газеты одну за другой мне на колени. – К вечеру снимки стояли на первых полосах в Сент-Луисе, в Канзас-Сити и Чикаго. К утру вышли в в Нью-Йорке и Вашингтоне. Два клана Озарка, с оружием, ночью, штурмуют дом федерального агента. Такое, знаешь ли, не каждый день происходит. Телефоны в Бюро раскалились докрасна.
Я лежал и смотрел на кипу газет у себя на ногах. Заголовки, снимки, колонки текста. Мое имя, набранное типографским шрифтом, на десятке первых полос разом.
– И что теперь? – спросил я.
– Теперь? – Томпсон выпрямился обратно на стуле. – Теперь Вашингтон не смог спустить дело на тормозах, вот что. Когда такое вышло на первой полосе «Нью-Йорк Таймс», отмолчаться уже не получится, конгрессмены задают вопросы, а на вопросы конгрессменов положено отвечать. – Он потер подбородок. – Сюда прислали инспекцию из головного управления, не из Канзас-Сити, а прямо из столицы. Они перетрясли тут все. И знаешь, стоило дернуть за одну нитку, все посыпалось разом.
Он принялся загибать пальцы.
– Лаборатории Дилларда в холмах, накрыли сразу три штуки. Твоя схема Харлоу с ворованным дизелем всплыла вся, от списанных цистерн до перевалочной базы. Перфокарты нашлись, кстати, там, где ты и думал. – Он загнул третий палец. – И еще Мерфи.
– Что с Мерфи? – переспросил я.
– Клинт Мерфи. – кивнул Томпсон. – Оказалось, адвокат обеих семей не просто так представлял их интересы. Он и есть та ниточка, что тянулась от кланов наверх, в Канзас-Сити и дальше. Посредник. Через него шли и деньги, и приказы, включая заказ на тебя. – Он прямо посмотрел на меня. – Мерфи взяли сразу. Руководителей обеих банд тоже, из тех кого ты не подстрелил в ту ночь у своей сторожки. Рой Харлоу под арестом. Старик Диллард уже сидел по твоему делу об убийстве в пещере, теперь на нем висит и это. Все, Митчелл. Клубок, который ты разматывал в одиночку, они взяли целиком. Твоими руками, по сути, на всем готовом.
Я закрыл глаза. Еще недавно я сидел один в темной сторожке, слушал, как рычат моторы и понимал, что меня оставили умирать. А теперь бывший босс из Вашингтона рассказывал мне, что все кончено, так буднично, будто зачитывал список покупок из бакалейной лавки.
Томпсон замолчал. Долго молчал, я слышал, как он ерзает на стуле, шуршит газетами, складывая их. Потом заговорил снова, голос его переменился, стал осторожнее.
– Есть еще одно, Митчелл. Я, собственно, за этим и прилетел, а не газеты тебе показывать. – Он выждал пару мгновений. – Насчет твоего перевода сюда, в Спрингфилд.
Я открыл глаза.
– В Вашингтоне это теперь называют иначе, – сказал Томпсон, глядя куда-то в сторону окна, на опущенные жалюзи. – Не переводом. Операцией под прикрытием. Спецзаданием. Официальная формулировка такая. Агент Митчелл направлен в Спрингфилд для внедрения и вскрытия преступной сети кланов Озарка, каковая задача успешно выполнена. – Он чуть развел руками. – Опала снята. Задним числом. Дело против тебя в столице закрыто, все обвинения сняты, личное дело вычищено. Ты снова на хорошем счету. Более того, ты теперь герой, тебя показывают по телевизору. Поздравляю.
Я смотрел в потолок, на дырчатые плиты.
Мы оба знали, чего стоит эта формулировка. Никто меня не внедрял и не засылал. Меня запихнули сюда, в глушь, без звания и без поддержки, люди, которым я в Вашингтоне перешел дорогу.
Закинули, рассчитывая, что меня тихо сожрут в здешних холмах. А когда их расчеты не сошлись, газеты подняли шум, те же самые люди задним числом переписали ссылку на подвиг, чтобы не отвечать за нее самим. Победителей не судят, а из проигранной подставы легче всего выйти, объявив ее задуманной такой с самого начала.
– Понятно, – сказал я.
Томпсон глянул на меня искоса. Он человек неглупый и понимал, что я все вижу насквозь. Но спорить я не стал. Не было сил, а главное не было желания.
Я слишком устал, потерял много крови и хотел, чтобы вся эта история наконец осталась позади. Пусть называют как хотят. Мне важно одно, что дело закрыто, а я живой.
– Понятно, – повторил я. – Спасибо, что сказали.
– Я хотел предупредить тебя, – согласился Томпсон и поднялся. Собрал газеты со стула и замялся. – Ты отдыхай. Я еще загляну перед вылетом. – Он взялся за шляпу. – И вот что, Митчелл. Скажу от себя, между нами. Ты за пару недель тут сделал то, что их отдел не сделал бы и за год. Что бы там ни говорили, я работал с тобой и знаю, на что ты способен. И кое-кто повыше меня тоже знает.
Он надел шляпу и пошел к двери.
У самой двери он посторонился, пропуская кого-то в палату, коротко кивнул вошедшей и вышел в коридор.
В дверях стояла Николь.
Она замерла на пороге, увидев меня с открытыми глазами. Я увидел, как за одно мгновение на ее лице сменилась целая палитра чувств.
Страх, что копился двое суток, облегчение оттого, что я жив. Усилие, сделанное, чтобы скрыть это облегчение. Она тут же взяла себя в руки.
Не бросилась к койке и не всхлипнула. Она перевела дух, поправила ремень сумки на плече и вошла спокойно, будто заглянула в палату по обходу.
За ней, натянув поводки, протиснулись в дверь две собаки. Кассия поджарая и черная, рванулась к койке первой, ткнулась мордой в свесившуюся руку, обнюхала и тихонько заскулила. Следом, деловито цокая когтями по кафелю, ввалился Брут, здоровенный и добродушный, первым делом обнюхал стойку с капельницей на предмет съестного.
Позади, в дверях, возникла медсестра, немолодая, крепкая, с папкой под мышкой. Она уставилась на собак с непередаваемым выражением.
– Мисс, – сказала она с нажимом. – Мисс, я вам третий раз говорю, в палату с животными нельзя. Это больница, а не собачий приют. Тут надо соблюдать стерильность.
– Это служебные собаки федерального агента, – ответила Николь, не оборачиваясь. – Терапевтическое присутствие. Способствует восстановлению. – Она наконец обернулась к сестре и добавила чуть мягче: – Всего пять минут. Я присмотрю, чтобы они тут ничего не испачкали.
Сестра открыла рот, закрыла и посмотрела на Брута, который как раз с блаженным видом укладывался на чистый кафель у батареи. Затем махнула рукой и вышла, бормоча что-то про порядки, которых теперь никто не соблюдает.
Николь придвинула стул к самой койке и села. Взяла мою здоровую руку в обе свои. Ладони у нее оказались холодные, она их сцепила, чтобы не дрожали, я это чувствовал.
– Ты, – сказала она тихо, – редкостный дурак, Итан Митчелл.
– Знаю.
– Один в доме, против двух банд. – Она говорила негромко и отрывисто, будто зачитывала диагноз. – Я навидалась таких героев. Их обычно привозят вперед ногами. Тебе повезло, что мимо ехал мальчишка с фотоаппаратом и армейской аптечкой, иначе я бы сейчас не с тобой разговаривала, а опознавала твой труп.
– Николь…
– Помолчи. – Она сжала мою руку крепче. – Я не для того сорвалась из Вашингтона и летела сюда через полстраны с собакой в багажном отсеке, чтобы слушать твои оправдания. – Она перевела дыхание, и голос ее чуть дрогнул, один раз, но тут же выправился. – Я просто хотела своими глазами увидеть, что ты жив. Все, увидела. Теперь дыши дальше и не смей больше так делать.
Я хотел сказать ей что-то, но слова может, и не нужны. Кассия положила морду на край одеяла у самого моего плеча, вздохнула по-собачьи глубоко и замерла, поводя одним ухом. Брут сопел у батареи. За окном, сквозь щели жалюзи, пробивался серый спрингфилдский день.
Николь так и сидела, держа мою руку в своих и молчала. Это молчание сказало мне больше, чем сказали бы любые слова.
Вслух она ничего не говорила. Да и не надо было.
Из больницы меня должны были выписать через неделю, но я не собирался ждать так долго.
Рука еще на перевязи, плечо болело при каждом резком движении, но швы держались. Врач в приемном покое, поглядев на повязку поверх очков, сказал, что до свадьбы заживет, стандартная шутка, от которой Николь только повела бровью.
Я выписался на следующий день, заручившись поддержкой Томпсона. Николь расписалась, что обеспечит мне должный уход.
Мы выбрались через черный ход, потому что у главного день и ночь дежурили журналисты. Я заехал к миссис Гарднер, чтобы забрать оставшиеся вещи и попрощаться.
Старушка не смогла сдержать слез, когда увидела меня живым. Я собрал вещи и уехал. Мы могли улететь в тот же день.
Перед отъездом из Спрингфилда оставалось еще одно дело, его не переложишь на других. Я попросил Николь подождать в машине с собаками и поднялся в офис на Сент-Луис-стрит попрощаться.
Знакомая дверь с матовым стеклом. Внутри все как всегда, шипела чугунная батарея, пахло табаком и остывшим кофе, у окна стоял стол Хоббса, в углу вешалка, где дремала Кассия.
Только настроение в комнате не такое как всегда. Бетти при виде меня привстала из-за машинки, хотела что-то сказать, но лишь молча кивнула и снова села. Дакетт сидел за своим столом, вертел в пальцах пустую крышку от термоса.
Хоббс поднялся мне навстречу, но руки не подал. Постоял, оглядывая мою перевязь.
– Живой, – сказал он наконец. – А я, признаться, уже готовился писать тот самый рапорт, который зарекался писать.
– Не пришлось, слава богу, – заметил я.
– Да, так случилось. – Он опустился обратно в кресло, кивнул мне на стул. – Садись, Митчелл. Разговор есть, хоть и невеселый.
Я сел. Дакетт отложил крышку термоса и посмотрел на меня прямо, без обычной своей усмешки.
– Ты ведь думаешь, мы тебя бросили, – сказал он. – В ту ночь.
– Я так не думаю, – ответил я. – Я думаю, вас не пустили.
Хоббс и Дакетт переглянулись.
– Верно думаешь, – сказал Хоббс. – Тебе стоит знать, как оно вышло, раз уж ты из-за этого чуть не погиб в холмах. – Он подвинул к себе трубку, но набивать не стал, просто держал в руке. – Мы с Дакеттом собирались выехать к тебе засветло, еще до приезда федералов из Канзас-Сити. Как и договаривались. А часа за два до выезда позвонили из диспетчерской округа. Сказали, что произошла большая авария на шоссе шестьдесят, у Рипаблика, лобовое столкновение, две машины, есть пострадавшие, нужен агент Бюро на месте, потому что одна из машин будто бы федеральная, находится в розыске. – Он помолчал. – Мы с Дакеттом и поехали. Все честь по чести, вызов по форме, через диспетчера.
– И никакой аварии, – сказал я.
– Никакой, – подтвердил Дакетт. – Мы битый час мотались по шоссе у Рипаблика взад-вперед, искали то, чего нет. Диспетчер потом клялся, что вызов пришел не от него, а с внешней линии. – Он усмехнулся коротко и невесело. – Простенько и чисто. Пока мы искали призрачную аварию за двадцать миль, у тебя в холмах шла пальба.
Я молчал. Все складывалось вроде бы в один пазл.
– Ловко, – сказал я наконец.
– Конечно, – согласился Хоббс. – Слишком ловко для здешних. Такое придумали не Дилларды с Харлоу, у них фантазии не хватит так развести Бюро. Тут работал кто-то посерьезнее. – Он положил трубку на стол. – Да только вот беда, Митчелл. Доказать это мы не можем. По бумагам все выходит иначе.
– Как это?
Дакетт ответил вместо него, тем же ровным сухим голосом:
– По бумагам выходит, что два опытных агента бросили пост, сорвались по непроверенному вызову, полночи катались невесть где, а в это время на подопечного, которого им поручили прикрывать, напали и едва не убили. – Он развел руками. – Халатность. Оставление агента без поддержки. Как ни назови, а звучит скверно. На нас с Хоббсом открыли внутреннее разбирательство. Служебное расследование Бюро, по всей форме.
В комнате повисла тишина. Бетти за машинкой замерла, опустив руки на колени.
– Это подстава, – сказал я. – Вас нарочно увели с поста. Я напишу рапорт, изложу все как есть. Я вас вытащу.
Хоббс поднял ладонь, останавливая меня.
– Не спеши, сынок. – Он смотрел на меня спокойно и устало. – Я двадцать лет пишу и читаю такие рапорты. Твой рапорт подошьют к делу и положат под сукно. Фальшивый вызов ты не докажешь, диспетчер разводит руками, записи нет. Обрезанную линию спишут на ветер и старые провода. А что до Вашингтона… – Он чуть качнул головой. – Столица штука такая. Туда легко попасть и трудно остаться. Ты только-только вернул свое положение, кровью вернул. Тратить его на то, чтобы спасти двух провинциальных агентов от служебной проверки, не самый разумный расход. Тем более что одним рапортом тут, боюсь, не обойдешься, а копать глубже значит снова наживать тех самых врагов, от которых ты едва унес ноги.
– Мне все равно, разумно это или нет, – сказал я. – Вы из-за меня под ударом.
– Мы сами виноваты, – ответил Хоббс. – Такая у нас работа. – Он помолчал. – Побереги себя, Митчелл. А мы тут сами разберемся, не впервой. Бумажная война она долгая и тихая, в ней не стреляют. Как-нибудь выстоим.
Дакетт хмыкнул.
– Выстоим, – сказал он. – Столько лет держались, и это переживем. – Он глянул на меня и в углах глаз мелькнула прежняя ирония, только теперь за ней ясно проступало другое, усталость человека, у которого после стольких лет службы под ногами вдруг закачалась земля. – Ты за нас не переживай, парень. У тебя своя дорога, у нас своя. Поезжай домой, лечи руку.
Я понимал, что спорить бесполезно. Хоббс уперся, а я успел усвоить, что если он упрется по-настоящему, то намертво.
Прощание вышло скомканным, без красивых слов. Я поднялся. Хоббс встал следом, и вот теперь протянул руку. Я пожал ее здоровой рукой.
– Спасибо, Рэй, – сказал я. – За все.
– Не за что, – ответил он. – Ты свое дело сделал. Чисто сделал, как я и говорил. – Он помолчал, подбирая слова. – Ну… бывай, Митчелл. Береги там себя.
Дакетт пожал руку молча, глядя в сторону. Потом все же буркнул:
– Собаку свою держи при себе. В следующий раз, глядишь, пригодится.
Бетти вышла из-за машинки, сунула мне в здоровую руку бумажный пакет, теплый, пахнущий выпечкой.
– В дорогу, – сказала она и быстро отвернулась к окну.
Больше говорить оказалось нечего. Ни один из нас не нашел подходящих слов, да их, наверное, и не бывает для таких минут.
Я надел шляпу, кивнул всем разом и вышел за дверь с матовым стеклом. В коридоре меня нагнал стук машинки Бетти, она снова села за работу. Это, пожалуй, прозвучало лучше любого прощания.
Аэропорт Спрингфилда за прошедший месяц ничуть не переменился. Все тот же приземистый терминал региональной линии на северной окраине, обдутые ветром летные поля и вывеска над входом.
В январе я прилетел сюда один, без погон, в тихую ссылку, везя с собой одну Кассию в дорожной клетке. Теперь я уезжал не один и не в опалу.
Николь припарковала машину, выпустила собак на поводках размяться на пятачке газона у стоянки. Кассия и Брут обнюхали мерзлую траву, задрали лапы у бетонной урны и побежали обратно к теплу.
Внутри терминала у стойки региональной авиалинии стояла девушка в форменной блузке и синем жилете. Она сверилась с билетами, глянула на двух собак у наших ног и достала из-под стойки бланк на перевозку животных.
– Обеих в багажный отсек? – спросила она.
– Обеих, – сказала Николь и добавила деловито, тоном человека, привыкшего к спорам на этот счет: – Клетки утепленные, вода в поилках, обе привиты, справки при мне. Отсек отапливается, я узнавала. Собаки крупные, не поклажа, попрошу грузить в последнюю очередь и выгружать в первую.
Девушка, слегка опешив от такого напора, кивнула и принялась заполнять бланк.
Пока оформляли собак, я стоял у большого окна и смотрел на летное поле. Николь подошла, встала рядом и тронула меня за здоровый локоть.
– Оформили, – сказала она. – Через полчаса посадка. – Она проследила за моим взглядом на поле. – О чем думаешь?
– О том, что в январе я прилетел сюда с пустыми руками, – сказал я. – А улетаю с полными. Только не уверен, что в них все то, что хотелось бы увезти.
Она посмотрела на меня, поняла, о ком я, и не стала утешать пустыми словами – не в ее это привычках.
– Ты сделал, что мог, – сказала она просто. – Иногда это все, что дано человеку.
Самолет подали к небольшому двухмоторному «Конвэйру» местной линии. Мы поднялись по трапу под резким ветром, я придерживал перевязь здоровой рукой.
В иллюминатор я успел разглядеть, как по бетону катят тележку с двумя утепленными клетками, в передней темнеет знакомый поджарый силуэт Кассии. Моторы прогрелись, самолет вырулил на полосу, разбежался и оторвался от заснеженного поля.
Внизу поплыли, уходя назад и вниз, окраины Спрингфилда, шоссе шестьдесят шесть серой ниткой, а дальше, до самого горизонта, холмы Озарка под январским снегом, складка за складкой, темные от голого леса, с редкими белыми проплешинами полей и ниточками грунтовок, теряющимися на расстоянии.
Самолет лег на крыло, развернулся на восток и холмы ушли под облако. Николь на соседнем кресле нашла мою руку и сжала ладонь. Впереди лежала дорога домой, в Вашингтон, а что ждало в конце, не знал пока никто из нас.
Глава 2
Столица
Дом в Фэрфакс-каунти стоял, как я его и оставил, на отшибе, в конце гравийного проезда, за стеной старых дубов, куда с шоссе не доносилось ни звука. Но стоило Николь притормозить у крыльца, и я понял, что оставил-то я его одним, а вернулся к совсем другому.
За время моего отсутствия она превратила дом в крепость. Я заметил это сразу, профессиональным глазом, а Николь и работала по этой части, в Секретной службе, где охрана периметра не пустой звук, а ежедневное ремесло.
Собрала она тут не то, что продается в скобяной лавке за углом. Такого в лавке не продавали вовсе.
Каждую железку она добывала по служебным каналам, поштучно, у знакомых техников из тех отделов, где подобным оборудованием оснащают режимные объекты, а не частные дома. До этого она уже установила по периметру прожекторы. Теперь добавила еще.
У ворот на столбе торчала камера, тяжелая, в клепаном металлическом кожухе, с черно-белой видиконовой трубкой внутри, из тех, что тогда ставили в банках да в вестибюлях правительственных зданий. От нее толстый кабель уходил в дом, к монитору на кухне и к катушечному видеомагнитофону в подвале, писавшему на широкую ленту.
Эту ленту раз в сутки полагалось перематывать и ставить заново. Вторая такая же камера смотрела с-под козырька крыльца на дверь.
Я знал цену подобной технике и знал, что в наше время ни у одного соседа на много миль вокруг такого и в помине нет. Хлопотно, дорого, почти нет в широком доступе, но вот она стояла у нас во дворе, добытая упрямством Николь.
У двери, там, где раньше был обычный звонок, она врезала переговорное устройство с кнопкой и решеткой микрофона, можно спросить гостя, кто он, не отпирая, и разглядеть его на кухонном мониторе.
– Свету, правда, маловато, – сказала Николь, поймав мой взгляд на камере у ворот. – Трубка старая, в потемках дает одно зерно да смазанные тени. Ночью толку немного. Потому я не только на картинку понадеялась.
Она была права. Главное скрывалось не в камерах.
По всему периметру она поставила охранную сигнализацию, тонкий проводок-шлейф по оконным рамам и дверным косякам первого этажа, замкнутый в единую цепь. Разорви провод, где угодно откроют раму, выставят стекло и цепь размыкается.
По проезду, там, где раньше темнел голый газон, залегли, притворяясь клумбами, датчики. Все это сходилось на пульте у кровати, плоской коробке с рядком лампочек и тумблеров и сиреной, выведенной под крышу.
Входная дверь тоже сменилась, вместо прежней стояла стальная, обшитая для приличия деревом, с двумя врезными замками.
– Ты тут развернулась от души, – сказал я, выбираясь из машины и придерживая перевязь.
– Пока ты изображал героя в Миссури, я изображала подрядчика, – ответила Николь, выпуская собак. Кассия и Брут вылетели на знакомый двор и понеслись кругами по газону, разминая лапы после самолета и дороги. – Половину пришлось выпрашивать через службу, у ребят из технического отдела, по одной железке. В магазине такого не найдешь, а если и нашла бы, за это запросили бы как за автомобиль. Раз уж кто-то в Вашингтоне решил, что тебя удобнее видеть мертвым, я решила усложнить им задачу. Камеры передают данные на ленту в подвале, шлейф на окнах, датчики по двору, сирена под крышей. Если кто-то сунется ночью, мы узнаем о нем раньше, чем он дойдет до крыльца.
– А собаки на что?
– А они, – сказала она, глядя, как Брут валит Кассию в мерзлую траву, – это последний рубеж обороны. Хотя, глядя на них сейчас, я бы на них не поставила.
Вечер вышел тихий. Мы поужинали на кухне, при одной лампе.
Говорили мало, да и не нужно было много слов. За время разлуки накопилось столько, что проще молчать, чем пытаться уложить это в разговор.
Николь то и дело поглядывала на меня поверх бокала, будто заново сверяла, тот ли я вернулся, что уезжал. За окном сгущалась темнота, где-то во дворе датчик поймал движение пробежавшей кошки и передал звонок на пульт.
Потом она отставила бокал, поднялась и протянула мне руку.
Наверху, в спальне, мы не стали гасить свет. Оставили ночник у пульта, его слабое сияние легло ей на плечи, на ключицы, на волосы, которые Николь распустила одним движением, тряхнув головой.
Загар после осенних тренировок еще держался на ней, в теплом свете кожа ее казалась темнее простыней. Я потянулся к ней и тут же поморщился, плечо отозвалось резкой болью, повязка натянулась.
– Лежи тут, – сказала она тихо, с той спокойной властностью, с какой, должно быть, командовала на стрельбище. – Двигаться буду я. Ты только не геройствуй и швы не порви, зашивать заново не повезу.
Она склонилась надо мной, золотистая прядь скользнула мне по лицу. От нее пахло чистым и прохладным, не духами, а просто ее телом.
Ладони у нее сильные, привыкшие к пистолету и к турнику, но касались меня осторожно, обходя перевязь, будто она и тут держала цель на прицеле и знала точно, куда нельзя лезть.
Я ощущал под руками знакомую сухую крепость ее тела, ни унции лишнего веса, каждая мышца на месте. Все же под этой собранностью, под мускулистой кожей сейчас одно только тепло и та жадная, почти испуганная нежность.
– Я думала, ты не вернешься, – призналась она шепотом, у самого моего уха, и голос ее впервые за весь день дрогнул. – Я увидела газеты, начала звонить и целый час не знала, живой ты или нет. Целый час, Итан.
– Я вернулся, – сказал я. – Вот он я.
– Вот он, – повторила она и прижалась лбом к моему лбу, замерла так на секунду, будто убедилась еще раз, что я и вправду рядом.
Раненая рука мешала, что там скрывать. Приходилось замирать, приноравливаться, беречь плечо, и придавало процессу всему медленную, почти мучительную нежность.
Мы оба следили за движениями и каждый раз тихо смеялись, когда я в очередной раз шипел сквозь зубы, а она замирала и ждала пока боль пройдет. Несмотря на это ночь получилась страстной и живой.
Под утро мы наконец затихли, переплетясь под одеялом. Голова Николь лежала у меня на здоровом плече, ровное теплое дыхание касалось шеи. А Кассия, пробравшись в спальню, улеглась поперек порога, будто тоже встала на оборону периметра.
Наутро я поехал в город. Штаб-квартира ФБР в здании Минюста на Пенсильвания-авеню встретила меня знакомыми стенами. Мраморный холл, рамка металлоискателя и тот же лифтер в бордовой униформе, что повез меня на третий этаж, будто и не прошло почти месяца разлуки.
Комната триста двенадцать, отдел расследований под началом специального агента Ричарда Томпсона. Я толкнул дверь, и попал прямо в засаду, только дружескую.
Меня ждали. Кто-то снизу, видно, дал знать, что я поднимаюсь. Почти весь отдел собрался в общей комнате между рядами столов.
Едва я вошел, раздались хлопки, не громкие овации, а то теплое, чуть смущенное хлопанье, каким привечают своего коллегу, вернувшегося целым оттуда, откуда возвращаются не все. На моем столе, рядом с пишущей машинкой стоял криво нарезанный э торт из кулинарии и картонная табличка с корявой надписью «Добро пожаловать, звезда экрана».
Первым, как и полагается, подошел Дэйв Паркер, высокий, за шесть футов, светлоглазый, с русыми волосами и той же дружелюбной улыбкой, с какой встретил меня когда-то у больничного крыльца в самый первый день моего попадания в это время. Он стиснул мне здоровую руку и хлопнул по спине, аккуратно обойдя перевязь.
– Живой, – сказал он. – А то мы уж тут гадали, женился ты на самогонщице и осел в холмах или тебя все-таки пристрелили. Ставки делали, между прочим.
– И на что ставил ты?
– На самогонщицу, ясное дело. – Дэйв ухмыльнулся. – Проиграл доллар. Ты вернулся без самогона, зато знаменитостью.
Из-за его спины вынырнул Тим О’Коннор, все такой же рыжий, конопатый и коренастый. Галстук по обыкновению набок, рубаха наполовину вылезла из-под ремня. Он тряхнул мне руку обеими своими и расплылся в веснушчатой улыбке.
– Звезда экрана, – объявил он на всю комнату, кивая на табличку. – Митчелл, ты теперь скажи честно, в холмах и вправду по тебе палили из десяти стволов или это газетчик приукрасил для тиража? А то я поспорил с Коллинзом на обед.
– Палили из двадцати, – сказал я. – Так что обед за тобой.
– Вот же везение, – вздохнул О’Коннор без всякого огорчения и отступил, освобождая место.
За соседним столом, не поднимаясь, восседал Харви Бэкстер, грузный, краснолицый, в вечно мятом костюме с пятнами то ли от кофе, то ли от чернил и мирно перебирал бумаги по какому-то делу о подложных векселях. Он оторвался от них, глянул на меня поверх съехавших очков и добродушно кивнул.
– С возвращением, сынок, – сказал он, не вставая, тоном человека, повидавшего в Бюро столько возвращений и проводов, что одним больше, одним меньше уже не повод подниматься из-за стола. – Рад, что остался цел. Заходи как-нибудь, расскажешь, как там у них в Миссори мошенничают с горючим. Занятная, говорят, схема. По моей части.
За другим столом стучал по клавишам Джерри Коллинз, щуплый, в толстых очках, молчаливый, быстрее любой машинистки в здании, не глядя на клавиши. Он на секунду поднял голову, коротко кивнул мне, не сказав ни слова и снова застучал по клавишам. Это у Коллинза было почти многословным приветствием, я кивнул в ответ.
А вот у окна, при своей кружке и неизменной сигаре, сидел Фрэнк Моррис, лысеющий, с пышными бакенбардами по моде десятилетней давности, грузный.
Ветеран еще времен Маккарти, он смотрел на весь этот балаган с тортом так, будто у него с утра болел зуб. К столу он не подошел. Дождался, пока я взгляну в его сторону, и уронил, не вынимая сигары изо рта:
– Митчелл.
– Фрэнк.
– Начитался я про тебя в газетах. – Он затянулся и выпустил дым в сторону окна. – Профили, картотеки, теперь еще и перестрелки. – Он пожал плечами. – В мое время агент делал дело тихо и не лез в газеты. Ну да ладно. Живой вернулся и на том спасибо.
Он сказал это сухо и без тепла, но и без враждебности. Моррис не признавал моих методов, моей затеи с электронными картотеками, что глотали бюджет и место в подвале.
Газетная слава в его глазах это наоборот недостаток. Однако он не отвернулся и по-своему, ворчливо, дал понять, что рад тому, что я вернулся целым.
За время работы здесь я привык, что за человека говорят его дела, а не то, что о нем пишут. Так что старику Моррису я многое прощал. Он знал, что нельзя потерять голову от славы, и имел на это полное право.
Из дальней двери показался Чен, заведующий криминалистической лабораторией, невысокий, худощавый. В неизменном белом халате поверх рубашки и галстука, с той же складкой между бровей человека.
Он вылез из подвала на свет лишь ради важного случая. Он не хлопал и не шутил. Подошел, оглядел меня с ног до головы, задержал взгляд на плече.
– По касательной прошла, – сказал он утвердительно, будто читал заключение. – По углу повязки видно. Мышца задета, кость цела. Повезло тебе.
– Конечно, – согласился я. – Здравствуй, Чен.
– Здравствуй. – Он чуть заметно смягчился, что у него означало бурю чувств. – Ты, между прочим, оставил мне кучу улик по делам, когда так эффектно уезжал. Мне их пришлось разгребать.
