Текст книги "Криминалист 11 (СИ)"
Автор книги: Алим Тыналин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)
– Официально ты в это не полезешь, – сказала она спокойно. – Тебя отстранили, доступа нет. Полезешь в открытую, тебя сотрут, как стерли остальных, на этот раз без всяких холмов, просто уволят, и все.
– Знаю.
– Значит, действуй не в открытую. – Она смотрела прямо, без страха. – В свободные часы. Тихо. Не заявляя никому, ни Томпсону, ни отделу, ни Дэйву, чтоб его не подставить. Ни одной живой душе.
Я поднял на нее глаза.
За окном шел мокрый снег, оседал на стеклах и таял, стекая полосами. Кассия у ног подняла морду, поглядела на нас обоих и снова опустила на лапы.
Я накрыл ее руку своей, мы долго сидели так над бумагами, которых по всем правилам у меня быть не должно.
Вслух я ничего не сказал. Но решение принял в ту самую минуту.
Дело Реестра поведу сам. В свободное от службы время, без санкции, доступа и единого рапорта, так, чтобы не знал никто, кроме девушки сидящей рядом.
Наутро я проснулся раньше будильника и в шестом часу уже сидел на кухне с кофе. Николь спала. Собаки дремали у батареи.
За окном темнело, мокрый снег к рассвету перешел в морось.
Газету в Фэрфакс-каунти привозят с опозданием. До нашего гравийного проезда, в конец дороги, за дубы, мальчишка на велосипеде добирается последним, и то не всегда.
При такой погоде, случается, вовсе не доедет. Вчерашний выпуск лежал на крыльце, отсыревший по краям, придавленный камнем, чтоб не сдуло. Я поднял его, стряхнул воду и развернул за столом.
Первую полосу занимал Вьетнам. Военнопленные, первая партия, возвращение домой.
Снимки исхудалых людей на трапе транспортного самолета, статья про то, как их встречают семьи. Ниже про Уотергейт. Сенатский комитет объявил, что начнет слушания весной, в Белом доме это называют политической охотой. В углу переговоры о ценах на нефть и про то, что бензин к лету подорожает.
Вторая страница: погода, снегопад на Среднем Западе, авария на шоссе в Мэриленде, некрологи, объявления о найме.
На третьей, в нижней трети, между заметкой о забастовке водителей автобусов и рекламой мебельного склада, крикливый заголовок.
«ВТОРАЯ ЖЕРТВА НАЙДЕНА В РОК-КРИК. ВАМПИР СНОВА НАНЕС УДАР. ПОЛИЦИЯ НЕ ИСКЛЮЧАЕТ КУЛЬТОВОГО УБИЙСТВА».
Полторы колонки, без фотографии. Тело молодой женщины обнаружено в парке у ручья позавчера вечером.
Кожа необычайно бледная. На шее две ровные ранки.
По словам источника в столичной полиции, крови в теле почти не осталось. Полиция от официальных комментариев воздерживается, но следствие не исключает связи с январской находкой в том же парке, где вокруг тела нашли черные свечи.
Далее четыре строчки комментариев от какого-то профессора о всплеске интереса к оккультизму среди молодежи и напоминание читателям запирать двери на ночь.
Я прочитал заметку дважды, допил кофе и сложил газету.
В отделе на Пенсильвания-авеню про это утром говорили мало. О’Коннор зачитал вслух пару строк из третьей полосы замогильным голосом, изобразил, как вампир крадется по Рок-Крик.
Бэкстер посмеялся, но без энтузиазма. История уже находилась на третьей странице, а на третью страницу в Вашингтоне мало кто смотрит. Моррис из-за сигары буркнул, что в его время про такое писали в дешевых журнальчиках, а не в приличной газете, и вернулся к своим бумагам.
Веселья хватило до половины десятого.
Потом зазвонил телефон на столе у Дороти. Она сняла трубку, послушала с полминуты, лицо у нее переменилось. Молча положила трубку и пошла к кабинету Томпсона. Через минуту дверь распахнулась.
– Митчелл. К боссу.
Томпсон стоял у окна, спиной к двери. На столе лежала вчерашняя газета, развернутая на третьей странице, а поверх нее сигара.
Не незажженная, как накануне. Раскуренная. Он курил, глядя на мокрую улицу, и в кабинете висел сизый дым, которого тут не должно быть.
– Закрой дверь, – сказал он, не оборачиваясь.
Я так и сделал.
– Ваша жена, сэр, – заметил я.
– Она переживет. – Он затянулся и выпустил дым в окно. – Сегодня я курю. Имею право.
Он повернулся. Лицо серое, глаза красные.
– Полчаса назад в парке Рок-Крик нашли третью жертву, – сказал он и ткнул сигарой в газету на столе. – Не вот эту, про которую тут написано на третьей полосе. А третью. Сегодня утром, в тумане, у самого ручья.
Он помолчал.
– Молодая женщина. Стенографистка из Капитолия. Убита в том же духе. Те же две ранки на шее. Крови в теле нет.
В кабинете стало очень тихо. Внизу по авеню прошел автобус.
– Столичная полиция уже там, – продолжал Томпсон. – Топчется в тумане, разводит руками, судя по голосу их дежурного, тихо сходит с ума. Вокруг тела свечи, перевернутые распятия, весь набор. – Он раздавил сигару в пепельнице. – К полудню про это будут знать все редакции города. И вот тогда, Митчелл, эта история переедет с третьей страницы на первую и вытеснит оттуда пленных, Уотергейт и бензин. Потому что девушка работала на Капитолийском холме. У нее начальник конгрессмен от Огайо, у которого через год выборы и который уже звонил директору. Дважды.
– И дело отдают нам.
– Дело отдают тебе. – Он сел, придвинул тонкую папку и подтолкнул через стол. – Персонально. Формулировка сверху, дать это тому, кто умеет считать и не верит в чертей. Ты у нас теперь знаменитость, вот и разбирайся с газетами.
Я взял папку.
– Мне нужно выехать на место. Сейчас, пока не затоптали.
– Машина внизу. – Томпсон откинулся в кресле и потер лицо ладонями. – И вот что. Наверху хотят, чтоб к завтрашнему выпуску город перестал говорить про вампиров. Сделать все быстро и тихо. Понимаешь, о чем я?
– Понимаю, – сказал я, застегивая пальто. – От меня ждут, чтоб я прекратил истерию.
– От тебя ждут, чтоб ты нашел того, кто выкачивает из девушек кровь, – сказал Томпсон. – А истерия пройдет сама.
Он посмотрел на раздавленную сигару, поморщился и отодвинул пепельницу к краю стола.
– Езжай быстрее.
Глава 8
Туман над Рок-Крик
Парк Рок-Крик в то февральское утро затянуло, плотным, сырым туманом, поднявшимся от незамерзшей воды и повисшим между голых деревьев. Машину пришлось оставить на дороге у моста и дальше идти пешком, по раскисшей тропе вниз, к ручью.
Туман глушил звуки. Голоса впереди доносились так, будто говорили под водой.
Оцепление стояло на прогалине у самой воды. Патрульные машины столичной полиции с погашенными мигалками, дюжина людей в форме, фотограф со вспышкой, кто-то курил, переминаясь с ноги на ногу.
Все держались поодаль от тела, словно старались не запачкаться.
Ко мне шагнул детектив, немолодой, в мокром плаще, с лицом человека, который не спал всю ночь и явно не надеялся выспаться в ближайшее время.
– Кроули, столичная полиция, – представился он. – Вы из бюро?
– Митчелл. – Я показал жетон. – Что тут?
– Тут, – сказал Кроули и повел рукой в туман, – тут чертовщина, специальный агент Митчелл. Простите за выражение.
Тело лежало у кромки ручья, где лед у берега сходился с черной водой. Молодая женщина, лет двадцати пяти, в темном пальто, аккуратно застегнутом до горла.
Голова запрокинута, лицо обращено к небу. Кожа той бледности, какую видишь у гипсовой статуи, а не у человека. Белая до синевы, восковая, без единого пятна.
На шее, слева, чуть выше воротника, две круглые ранки. Ровные, парные, в дюйме друг от друга.
Вокруг тела свечи. Черные, толстые, штук восемь, расставленные полукругом и оплывшие, все догоревшие.
Между ними на земле лежали два деревянных распятия, оба перевернутые вверх ногами. Кто-то посыпал землю солью и на палой листве белели неровные дорожки.
Фотограф щелкнул вспышкой, туман на миг вспыхнул белым.
– Культ, – сказал Кроули у меня за плечом, понизив голос. – Сатанисты. Я в этом городе двадцать два года, мистер Митчелл и такого не видал. Третья девушка за полтора месяца. Все одинаковые. Кровь выпита, свечи, кресты вверх ногами. Ребята уже боятся сюда ходить в ночную смену. Говорят, оно нечистое, это место.
Я присел на корточки у тела, не касаясь его, достал из кармана лупу и фонарь.
– Посветите мне сюда, – сказал я. – Ближе.
Кроули присел рядом и направил луч на шею. Я поднес лупу к ранкам.
Под увеличением они перестали походить на след укуса.
– Детектив, – сказал я, не отрываясь. – Что оставляют зубы человека или зверя? Рваный край. Ткань мнется, кожа надрывается, вокруг остается кровоподтек от сжатия челюстей. Если бы кто-то вцепился ей в шею, тут была бы разорванная кожа и синяк на пол-ладони.
– Ну… наверное.
– А теперь смотрите. – Я подвинул лупу так, чтобы он увидел. – Что вы видите?
Кроули прищурился, наклонился.
– Дырки. Ровные.
– Идеально круглые, – сказал я. – Диаметр одинаковый, миллиметра полтора, я замерю точнее. Края не рваные, а гладкие. И вот что самое важное. – Я подсветил под углом. – Видите этот ободок вокруг каждого отверстия? Кожа примята кольцом, ровно, как печатью. Это отпечаток фланца.
– Чего?
– Ободка на основании иглы. – Я выпрямился. – Зубы не оставляют цилиндрический прокол с фланцевым отпечатком, детектив. Зубы вообще так не работают. Это след от толстой, стальной иглы, из тех, какими работают в больницах. Причем от двухканальной, одна игла, два просвета. Одним каналом качают, другим подают. Такие ставят при переливании и при заборе крови в больших объемах.
Кроули смотрел на меня, приоткрыв рот.
– Стало быть, ее…
– Стало быть, ее не кусали. Ее пунктировали. – Я убрал лупу. – Аккуратно, в вену, с одного захода. Тот, кто это делал, умеет попадать в вену с первого раза, в темноте не промахивается. Медик или человек с медицинской подготовкой.
Я поднялся и осмотрелся кругом.
Свечи стояли полукругом, распятия лежали симметрично, соль сыпали дорожками. Все аккуратно, эффектно, как раскладывают реквизит на витрине. Я обошел тело по дуге, приглядываясь к земле.
У самого края полукруга, там, где кончались свечи, увидел то, что искал.
Через прогалину, от служебной дороги к воде, шел след. Широкая полоса примятой листвы и грязи, и в грязи отчетливо отпечатался протектор.
Автомобильный след. Свежий, земля в бороздах еще не подсохла, дождевая вода стояла в рисунке.
Поверх этого следа, прямо на отпечатке протектора, лежала черная свеча.
– Кроули. – Я поманил его. – Идите сюда. Смотрите под ноги.
Он подошел, глянул и сначала не понял.
– Свеча, – сказал он.
– Она лежит поверх следа шины. – Я присел, показал пальцем, не касаясь. – А это значит, что сперва тут проехала машина, а потом кто-то разложил свечи. Не наоборот. Если бы тут собирался культ, если бы эти люди водили хороводы и жгли свечи ночь напролет, а машина приехала после них, колесо раздавило бы свечу или отбросило. А тут свеча аккуратно уложена на протектор, будто ее положили, уже глядя, куда ставить ногу.
Кроули медленно распрямился.
– То есть свечи поставили потом?
– Свечи поставили потом. И распятия тоже. И соль. – Я обвел рукой прогалину. – Все эти декорации расставили после того, как сюда подъехала машина и выгрузила тело. Это не место преступления, детектив. Это витрина. Кто-то привез сюда труп и обставил его так, чтобы вы искали сумасшедших подростков с черными свечами, а не профессионала с медицинским образованием.
Я вернулся к телу и присел снова.
– Есть еще кое-что, – сказал я. – Дайте руку, только не трогайте, просто смотрите.
Я подцепил кончиками пальцев, в перчатке, край пальто, приподнял на полдюйма, ровно чтобы стал виден подбой и ткань под ним.
– Сухое, – сказал я. – Пальто сухое изнутри. Платье под ним сухое. А трава тут мокрая, туман стоит третьи сутки, землю развезло. Пролежи она здесь ночь, промокла бы насквозь, ткань набрала бы влагу, подол потяжелел. – Я отпустил ткань. – Ее убили не здесь. Ее убили в помещении, в сухом и, полагаю, теплом, а сюда привезли уже мертвой. Незадолго до того, как нашли, иначе одежда успела бы отсыреть.
Кроули достал блокнот и начал писать, но рука у него дрожала и он бросил.
– И последнее. – Я обошел тело, присел с другой стороны и осмотрел кисти рук, потом наклонился к тем участкам, где касался земли затылок и спина. – Смотрите. Ничего не замечаете?
– А что я должен увидеть?
– Трупные пятна, – сказал я. – Когда сердце останавливается, кровь по законам физики стекает вниз, к тому, что ближе к земле. В нижних участках тела она скапливается и просвечивает через кожу багрово-фиолетовыми разводами. Их видно всегда. Через несколько часов после смерти это первое, что бросается в глаза. – Я показал на бледную кожу шеи, плеч, тыльной стороны запястья. – А тут их нет. Ни одного. Кожа ровно белая, как воск, везде, сверху и снизу.
– И что это значит?
– Это значит, что стекать было нечему, – сказал я. – Пятен не видно, потому что крови вообще нет. Ее выкачали почти всю, до последних объемов, какие вообще можно взять из человеческого тела.
Я поднялся, стянул перчатку и посмотрел на туман, стоявший между черных деревьев.
– Вот теперь думайте, детектив, – сказал я. – В человеке крови около десяти пинт. Чтобы вынуть из тела такое количество крови, нужен не клык и не ритуальный нож. Нужна игла в вену, нужен антикоагулянт, чтоб кровь не свернулась в трубках, стерильные емкости и насос. Вакуумный медицинский насос или центрифуга. Это тяжелая громоздкая техника, ее не сунешь под плащ и не унесешь в кармане. Такая техника стоит в больницах, в лабораториях переливания крови. Единичные аппараты на весь город и все на учете.
Кроули смотрел на меня, на лице у него медленно проступало понимание и вместе с ним что-то похожее на облегчение. Человека, гоняющегося за нечистой силой, всегда успокаивает мысль, что охотиться придется всего лишь за человеком.
– Так это не вампир, – сказал он тупо.
– Это хуже вампира, – сказал я. – Вампир хотя бы пьет чтобы утолить голод. А тут кто-то выкачивает из молодых женщин кровь по всем правилам медицины, аккуратно, стерильно, с расчетом. Кровь эта ему для чего-то нужна. Такое количество не выливают в раковину, детектив. Такое количество крови куда-то девают.
Внизу, у самой воды, санитары раскладывали носилки. Туман над ручьем начинал редеть, сквозь него проступили верхушки деревьев и серое небо.
– Свечи и распятия соберите в пакеты, каждую отдельно, – сказал я. – Гипсовый слепок с протектора снимите обязательно, пока не размыло, как можно скорее, у нас погода портится. И вот еще что. – Я застегнул пальто. – Мне нужно присутствовать на вскрытии. И мне нужен химический анализ тканей вокруг прокола. Не общий, а прицельный.
– Что искать-то? – спросил Кроули.
– Гепарин, – сказал я. – Ищите гепарин.
* * *
Морг окружной больницы Вашингтона располагался в подвале, куда вел служебный лифт с решетчатой дверью. Пахло там тем, чем пахнет во всех моргах страны, формалином, хлоркой и холодом.
Патологоанатом, доктор Сеймур, немолодой человек с кустистыми бровями и в резиновом фартуке поверх халата, встретил меня без всякого восторга.
– Из бюро, – сказал он, натягивая перчатки. – Хорошо. Может, вы мне объясните, что я, черт побери, тут делаю.
Тело девушки уже лежало на стальном столе под лампой в жестяном колпаке. Сеймур работал споро, диктуя ассистенту в блокнот, вес, рост, отметины и с каждой минутой мрачнел все сильнее.
– Ну, вот, – сказал он наконец, отступив от стола и стягивая перчатку. – Смотрите сами, раз уж пришли.
Он показал скальпелем внутрь вскрытой грудной клетки, туда, где под ребрами лежало сердце.
– Пусто, – сказал он. – Камеры пустые. Крупные сосуды спавшиеся, как пустые кишки. Печень вот тут, – он тронул тускло-серый ком, – печень должна быть темно-бордовая, набухшая, тяжелая. А эта серая и легкая, как пемза. Селезенка то же самое. Ткани обескровлены полностью, до капилляров. – Он положил скальпель. – Я тридцать лет режу мертвецов, агент Митчелл. Я видел людей, истекающих кровью в подворотне, видел вытащенных из-под грузовика или вообще расстрелянных из дробовика. Там всегда что-то остается. Пинта, полторы, кровь стоит в сосудах, пропитывает ткани. А тут ее нет совсем. Из этой девочки выбрали все до капли.
– И на глазок сколько выкачали?
– На глазок? – Сеймур невесело усмехнулся. – Судя по весу, объему и состоянию тканей от девяти до десяти пинт. То есть все. Полный объем взрослого человека. – Он посмотрел на меня. – И это, знаете ли, интересная арифметика.
– Почему?
– Потому что так не должно быть. – Он оперся о край стола. – Когда сердце останавливается, давление падает, то кровь дальше сама не пойдет. Пассивным сливом из трупа много не вытянешь, пинты три, ну четыре, остальное останется в тканях и капиллярах. Чтоб взять десять пинт, надо качать. Активно, под разрежением, пока сердце еще работает или сразу после, пока сосуды не спались. – Он помолчал. – А чтоб при этом кровь не свернулась в трубках и не забила все за первые две минуты, надо…
– Надо ввести антикоагулянт, – сказал я.
Сеймур поднял бровь.
– Вы не такой уж бесполезный, как я думал.
– Мне нужен химический анализ тканей вокруг прокола, – сказал я. – Прицельный. Не общая токсикология, ее вы будете делать месяц, а уже послезавтра. Возьмите пробу из вены и из мышцы вокруг места пункции и гоняйте на гепарин.
– На гепарин, – повторил Сеймур. Он снял вторую перчатку, бросил в лоток и посмотрел на меня уже иначе. – Знаете, агент, за все годы мне никто никогда не заказывал искать гепарин в трупе. Обычно ищут цианид, барбитураты или спирт. Гепарин никто не ищет, потому что он не яд. От него не умирают.
– Вот именно, – сказал я. – От него не умирают. Его вводят, чтобы кровь оставалась жидкой и текла по трубкам. Его ставят при переливании, гемодиализе и заборе больших объемов. – Я кивнул на стол. – Наш человек не травил ее, доктор. Он готовил ее к перекачке, как готовят донора.
Сеймур долго молчал.
– Если я его найду, – сказал он медленно, – то это будет означать…
– Что тот, кто это делал, работал по инструкции, – сказал я. – По медицинской инструкции, шаг за шагом. Гепарин, игла, насос, стерильные емкости. Он не убивал ее в припадке ярости или возбуждения. Он ее потрошил.
Анализ Сеймур обещал к утру. Он позвонил в четверть девятого, по его голосу я понял все как только он начал говорить.
– Нашли, – сказал он. – Гепарин натрия. В тканях вокруг пункции концентрация высокая, локально. Значит, вводили прямо в вену, перед забором.
– Дозировка?
– Профессиональная. – Он говорил спокойно, но я слышал, как он подбирает слова. – Рассчитанная, по весу. Столько ставят в клинике, когда готовят пациента к аппаратной процедуре. – Он помолчал. – Митчелл, я тридцать лет тут работаю. Я вам вот что скажу, и не для протокола, тот, кто это делал, не просто медик. Он делал это не впервые раз и не в подвале на коленке. У него очень поставленная рука.
Он опять помолчал.
– И еще одно. – Голос стал тише. – Я поднял бумаги по двум прежним жертвам. По той, что в январе, и по второй, недавней. Их вскрывал не я, но читал заключения. Знаете, что там написано в графе о причине смерти?
– Что?
– Ничего, – сказал Сеймур. – Прочерк. «Причина не установлена». По обеим.
Теперь я знал, что делать и куда ехать дальше. Я выехал прямо из офиса, отмахнувшись от назойливых расспросов Дэйва.
Медицинский архив Вашингтона занимал два этажа казенного здания на Индепенденс-авеню, заведовала им женщина по фамилии Мэйсон. Сухая, лет пятидесяти, в очках на цепочке, с выражением лица человека, который за двадцать лет службы видел все что только можно и перестал удивляться.
– Аппараты для афереза, – повторила она, выслушав меня. – Вы понимаете, о чем просите?
– Понимаю. Оборудование для разделения и перекачки крови. Насосы, центрифуги, все, что идет под учет.
– Молодой человек. – Она сняла очки и дала им повиснуть на цепочке. – В нашем городе таких аппаратов меньше, чем «Роллс-Ройсов». Это не аспирин и не бинты. Каждый записан под уникальным номером, инвентарной карточкой, с отчетом в министерство. Их закупают штучно, по разнарядке, за валюту, половина из них импортные, немецкие или шведские, потому что у нас таких пока не делают в нужном количестве.
– Тем лучше, – сказал я. – Значит, список короткий.
Это действительно оказалось так. Мы просидели над ним весь день.
Мэйсон, ворча, притащила из хранилища картонные короба с карточками. Учет закупок и списаний медицинского оборудования по округу Колумбия за последние три года.
Карточки, отпечатанные под копирку. Наименование, изготовитель, серийный номер, дата поставки, учреждение-получатель, дата и причина выбытия.
Я разложил их на длинном столе под лампами и пошел перебирать одной.
Больница Джорджтаунского университета – два аппарата, оба на балансе, рабочие, инвентаризация в декабре, все на месте. Военно-морской госпиталь в Бетесде – три штуки, все учтены, режимный объект, посторонним не подступиться.
Больница Провиденс – один аппарат, старый, шведский, на консервации, о чем есть акт. Красный Крест, станция переливания, четыре шутки, все в работе, все под ежемесячным отчетом. Госпиталь ветеранов, два аппарата, на месте.
Я вел карандашом по колонке причин выбытия. «Выработан ресурс». «Передан по разнарядке». «Списан по акту, утилизирован». Скучные, аккуратные, ничем не примечательные строчки.
На четвертом часу мне попалась наконец карточка, на которой я остановился.
Частная клиника пластической хирургии «Аркадия», Джорджтаун. Три месяца назад, в ноябре семьдесят второго, списаны два аппарата.
Немецкие. Изготовитель «Б. Браун», Мельзунген. Насосы для перекачки и фракционирования крови.
Причина выбытия: «Повреждены при транспортировке».
Я перечитал строчку трижды и подошел к столу Мэйсон с карточкой в руке.
– Объясните мне одну вещь, – сказал я. – Вот тут клиника списывает два аппарата разом. Причина повреждены при транспортировке.
Мэйсон надела очки, взяла карточку и прочитала. Брови у нее поползли вверх.
– Занятно, – сказала она.
– Почему?
– Занятно то, что клиника пластической хирургии вообще имела такие аппараты. – Она постучала ногтем по карточке. – Это оборудование для трансфузиологии. Для отделения плазмы и обмена крови. Пластическому хирургу, который подтягивает подбородки женам сенаторов, оно нужно примерно так же, как мне на службе трактор. Но допустим, купили под какую-то программу, оправдание найти можно. – Она подняла глаза. – Смущает другое.
– Что?
– Причина. – Мэйсон отложила карточку. – Когда списывают такую дорогую технику, министерство требует акт. Много бумаг. Заключение технической экспертизы, фотографии повреждений, подпись инженера. Ремонтопригодность оценивается отдельно. Я эти акты вижу годами. – Она развела руками. – А тут два аппарата разом, по одной формулировке, в один день. Одинаково повреждены при транспортировке. Оба. Как будто их уронили вместе, с одной высоты.
– Акт есть?
Она пошла к шкафу, порылась в папке и вернулась с одним листом.
Без экспертизы, фотографий и без подписи инженера. Формальная бумага, подписанная главным врачом клиники.
– Вот такой акт, – сказала Мэйсон сухо. – Знаете, если бы вы не пришли и не ткнули меня в него носом, он бы так и лежал тут до второго пришествия.
Я посмотрел на подпись внизу листа. Разборчивая, уверенная, с росчерком.
Доктор Чарльз Элиот.
– А сами аппараты? – спросил я. – Куда их дели? Если списали как поврежденные, их утилизируют, режут на металл, сдают. Должна остаться запись.
Мэйсон вернулась к шкафу, порылась дольше. Потом закрыла ящик и повернулась ко мне и лицо у нее стало каменным.
– Записи нет, – сказала она. – Ни акта об утилизации, ни отметки о передаче, ни справки со свалки. Ничего.
Она сняла очки.
– Аппараты списали три месяца назад, агент Митчелл. И с тех пор о них никто ничего не слышал. Официально их не существует.
