Текст книги "Криминалист 11 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Плательщик компания, арендовавшая склад. Получатель «Кэпитал Индастриал Эквипмент».

А на обороте, который снимали вторым кадром, стоял передаточный штамп. Чек был депонирован не на счет «Кэпитал Индастриал», а на счет другой компании, в другом банке.

– Вот, – сказал Ленц. – Вот это уже кое-что.

– Что именно?

– То, что деньги за оборудование не дошли до поставщика оборудования, – сказал Ленц. – Поставщик их даже не увидел. Чек ушел дальше в тот же день. – Он выписал номер счета в блокнот, аккуратно, цифра за цифрой. – Это называется транзитная компания. Она существует, чтобы через нее прошли деньги и вышли под другим именем.

Второй чек нашли на следующий день, в шестом рулоне. Третий через день, в одиннадцатом.

Дальше пошли запросы по новым счетам, все повторилось. Письма, пару дней ожидания, новые рулоны и просмотр тридцати тысяч кадров.

К середине недели таблица Ленца занимала три склеенных листа.

Он развернул ее передо мной на столе, придавив края чашкой и пепельницей.

– Смотрите, – сказал он. – Заявленный доход Холта за четыре года двести восемьдесят тысяч. Приличный доход для юриста, налоги уплачены. – Он повел карандашом ниже. – Прирост состояния за те же четыре года – дом, ферма, квартира, ценные бумаги на четыреста шестьдесят тысяч. Расходы, которые я установил документально, составляют сто девяносто тысяч долларов.

Он подвел черту.

– Итого он потратил и приобрел на шестьсот пятьдесят тысяч при доходе в двести восемьдесят. Разница триста семьдесят тысяч долларов. Ни одного законного источника для этой разницы в его декларациях нет.

– И вы можете это доказать?

– Каждую строчку, – сказал Ленц. – Земельные книги, регистрационные записи, банковские выписки, микрофильмы чеков. Все получено официально, запротоколировано, с датами и номерами. – Он снял очки. – А ваши двадцать шесть листов показывают, откуда взялась хотя бы часть этой разницы. Восемьдесят две тысячи по складу, из которых до фиктивного поставщика не дошло ни доллара, зато семнадцать тысяч через две недели легли на счет, с которого Холт в декабре оплатил взнос за ферму в Вирджинии.

Он положил очки на бумаги.

– Вот теперь у нас есть дело.

Вскоре Ленц запустил официальную процедуру.

Все это делалось не так, как я привык. В Бюро я привык, что дело живет в отделе и решение принимает Томпсон, а дальше в игру вступает прокуратура. У Ленца путь был длиннее, со множеством бумажек.

Сначала он написал служебный меморандум своему начальству, на тридцать две страницы, к которым приложил таблицу, копии деклараций, выписки из земельных книг и увеличенные отпечатки с микрофильмов. Меморандум он переписывал трижды.

– Основания до выводов, – сказал он, когда я застал его за второй переделкой. – Я вам это говорил.

– Помню.

– Это хорошо, что помните. Ваша записка по облигациям была составлена правильно.

Начальство рассматривало меморандум пару дней.

Потом собралось совещание, на которое меня не позвали, потому что я к казначейству отношения не имел. Ленц вышел с него в пятом часу, вернулся в свою комнату на четвертом этаже, снял пиджак, повесил на спинку стула и сказал:

– Дело открыто. Официально. Уголовное расследование по уклонению от уплаты налогов.

– Утвердили все, что вы просили?

– Утвердили только основное. Вычеркнули два эпизода, которые я сам считал слабыми. – Он сел. – Дальше прокуратура и судья.

Материалы для судьи готовили еще пять дней.

Ходатайство составили вместе с помощником прокурора, сухим молодым человеком по фамилии Уиттакер, который правил формулировки так же въедливо, как Ленц правил цифры. Речь шла об ордерах на обыск.

Контора «Холт энд Дэвис» на Кей-стрит, склад на Второй улице у Анакостии, помещение на Ай-стрит, тысяча четыреста двенадцать, и дом Холта в Джорджтауне.

Про адвокатскую тайну Ленц оказался прав до последнего слова. Судья завернул ходатайство по конторе на первом же слушании. Изъятие бумаг у юридической фирмы означало доступ к делам клиентов, не имеющих отношения к расследованию.

Пришлось переписать ходатайство. Мы сузили его до конкретных папок по компаниям, поименованным в таблице, приложили обоснование, почему фирма используется как прикрытие.

Двадцать шесть листов, добытых Гейлом, легли в приложение обезличенно, как документы, полученные из источника, находящегося под защитой государства.

Судья подписал его на исходе третьей недели.

Ордера были на руках. Дату назначили на четверг, с расчетом на то, чтобы взять все четыре объекта одновременно, до открытия конторы, не давая вывезти бумаги.

Я сидел на предварительном совещании в комнате с длинным столом, где кроме нас с Ленцем были агенты казначейства, двое из прокуратуры и наши, от Бюро. Томпсону пришлось наконец рассказать, он выслушал молча, перекатывая незажженную сигару.

Под конец сказал только: «Ты две недели ходили мимо моего кабинета с этим в кармане, Митчелл».

На доске расчертили схему объектов. Распределили группы. Оговорили порядок описи изъятого.

Ленц настоял, чтобы на каждом объекте была отдельная опись с нумерацией по комнатам и шкафам и чтобы каждый лист фотографировали на месте, до упаковки.

– Защита будет доказывать, что бумаги подложили, – сказал он. – Адвокаты всегда так делают.

Я слушал и записывал его советы.

В этом городе я привык, что все, к чему я прикасаюсь, вязнет. Дело забирают, доступ закрывают, свидетели гибнут, а бумаги ложатся в ящик, из которого не возвращаются.

Впервые оно двигалось. Медленно, по инстанциям, но двигалось. Не по моей воле, а само, потому что за него взялась машина, которая больше меня.

Судя по всему, в налоговой у Реестра почти не было союзников. Они больше специализировались на правоохранительных органах.

Из зала я вышел вместе с Ленцем.

В коридоре он остановился у окна, застегивая портфель.

– Митчелл, вы проверяли меня на честность, – сказал он. – Я тогда не спросил, а сейчас спрошу. Почему вы решили, что меня надо проверять?

– Потому что это дело у меня забрали и передали в другой отдел, – сказал я. – И потому что человек, который передал мне эти сведения, вскоре якобы случайно вылетел из окна в Нью-Йорке.

Ленц защелкнул портфель.

– Понятно, – сказал он.

И пошел по коридору, прямой, узкий в плечах, в темном костюме без единой складки.

До четверга остался один день.

Глава 25
Облава

На следующий день в тайнике на Джорджия-авеню лежал конверт, которого я не ждал.

Я приказал Гейлу прекратить наблюдение и жить как обычно. Все это время он так и делал, от него не поступило ни одной записки. Про готовящиеся обыски он ничего не знал, я ему не сообщал, тем более, что знать ему было не положено.

Записка написана на бланке конторы, в спешке, это само по себе говорило о состоянии, в котором ее писали.

'Что-то происходит. В понедельник X отменил все встречи. Со вторника из хранилища выносят папки. Официально сказали, что это плановая ревизия архива, но выносят не в архив. Вчера вечером я видел, как в гараж внизу грузили четыре коробки, машина не конторская. Сегодня утром X вызвал двоих из бухгалтерии, они сидели у него полтора часа при закрытой двери, вышли бледные. Он на меня смотрит. Дважды за два дня спросил, все ли у меня в порядке, я сказал, что да. Он не спрашивает просто так. Он никогда не спрашивает просто так.

Если у вас что-то готовится, предупредите. Если ничего не готовится, скажите, что мне делать. Я так больше не могу.

Я поехал прямо к Ленцу, не заезжая в отдел.

Он выслушал, глядя в стол, потом поправил и без того аккуратную стопку бумаг на столе.

– Он не знает про ордера, – сказал Ленц. – Про это знают только одиннадцать человек, все они завязаны в этой процедуре по горло.

– Тогда кто слил?

– Я запрашивал банки, – сказал Ленц. – Официально, письмами, по всем счетам, которые всплыли по микрофильмам. Банки уведомлять клиента не обязаны, но в банке сидят менеджеры, а у них есть знакомые. Двадцать запросов за неделю это большой шум. Он услышал шум, но не понял, откуда, вот и все.

– Он вывозит бумаги.

– Это уже серьезно, – согласился Ленц и выпрямился. – Значит, ждать два дня нельзя.

Дальше произошло то, чего я не ожидал от этой громоздкой и неповоротливой машины. Оказывается, когда надо, она умела двигаться быстро и неожиданно.

Ленц позвонил Уиттакеру, помощнику федерального прокурора, он ему доверял, как себе. После того, как Ленц прошел проверку, я больше полагался на его связи, чем свои.

Уиттакер приехал через сорок минут с портфелем. Молодой, сухой, въедливый к формулировкам.

Втроем мы сели в той же узкой комнате на четвертом этаже, Ленц изложил все за четыре минуты, без единого лишнего слова.

– Основание для переноса даты это угроза уничтожения доказательств, – сказал Уиттакер. – Ордера действующие, переписывать не надо. Надо уведомить судью и объяснить, почему мы хотим провести операцию раньше.

– Придется называть источник?

– Обезличенно. – Уиттакер посмотрел в окно. – «Из источника, находящегося под защитой, получены сведения о вывозе документации с объекта». Судья такое принимает.

К вечеру согласование прошло. Дату сдвинули на завтрашнее утро, в шесть часов.

Записку Гейлу я оставил в тот же вечер. Три строки печатными буквами.

«Утром не приходите на службу. Скажитесь больным, вызовите врача, чтобы был подтверждающий документ. Из дома не выходите. С вами свяжутся.»

На следующий день я выехал из дома в четыре утра.

Николь не спала, она заступала в ночь и как раз вернулась. Стояла на кухне в форменной блузке, с термосом в руках, и смотрела, как я застегиваю кобуру.

– Ты же там формально никто, просто приглашенный эксперт.

– Так и есть, – подтвердил я. – Я прикомандирован к группе на складе как консультант по объекту. Все оформлено именно так.

– Ну вот, ты там просто приглашенный – повторила Николь. – Итан. Ты слишком долго тащил этот груз. Постой в стороне и дай людям сделать свою работу.

– Я и собираюсь стоять в стороне.

– Ты никогда не стоишь в стороне. – Она поставила термос на стол. – Ладно. Позвони, когда все кончится.

Мартовское утро было холодным и черным. Над Потомаком висел туман, редкий, полосами, фонари на мосту стояли в нем размытыми пятнами.

Сбор группы по складу назначили на пять двадцать, на пустыре в трех кварталах от Второй улицы. Четыре машины и фургон, восемнадцать человек. Агенты казначейства, двое из прокуратуры, наряд полиции для оцепления и фотограф.

Ленц приехал в темном костюме, при галстуке, с портфелем. В шесть утра, на пустыре, у него был вид человека, идущего на службу в контору.

Он раздал описи, заранее размеченные бланки, по комнатам, с нумерацией.

– Порядок такой, – сказал он негромко, восемнадцать человек внимательно слушали его. – Ничего не трогать до фотосъемки. Фотограф снимает шкаф или стол закрытыми, потом открывает дверцы и полки, затем фотографирует содержимое. Каждая папка получает номер, номер пишется на бирке, бирка кладется в папку. Опись ведется на месте, а не потом по памяти. Кто напишет «разные бумаги», будет объяснять это слово лично в суде.

– А если будут уничтоженные документы? – спросил кто-то. – Например, сожженные?

– Тогда тушите и собирайте пепел, – сказал Ленц. – Обугленная бумага читается, если ее не ломать. Собирать аккуратно, ложить между картонками.

В пять пятьдесят машины двинулись к месту.

Склад на Второй улице стоял торцом к реке, длинное кирпичное здание довоенной постройки, с погрузочной рампой и железными воротами. Над рампой горела одна лампа в решетчатом плафоне. Река за ним лежала черная, с тем ровным блеском, какой бывает перед рассветом.

Машины встали разом. Оцепление пошло по периметру. Двое с ломом побежали к воротам.

Сторож открыл их сам, не дожидаясь ударов. Пожилой человек в бушлате, с термосом, не понимающий, что происходит.

Внутри было холодно и гулко. Свет включили не сразу, искали щиток. Когда лампы под потолком разгорелись, стало видно то, ради чего все и затевалось.

Склад был почти пуст.

Одиннадцать тысяч квадратных футов площади. Восемьдесят две тысячи долларов, уплаченных за складское оборудование, монтаж и стеллажи.

Вдоль левой стены стояло восемь стеллажных секций, самых обычных, потемневших от времени. На них лежали ящики, десятка два.

В дальнем конце старый электрический погрузчик с приспущенным колесом. И все.

Ленц прошел вдоль стены, считая секции вслух.

– Восемь, – сказал он фотографу. – Снимите общий план от ворот, чтобы вошла вся длина. Потом каждую секцию отдельно, с рулеткой в кадре.

Он повернулся ко мне.

– Вот все его восемьдесят две тысячи, Митчелл. Их здесь нет и никогда не было. Никакой защите этого не объяснить.

Ящики вскрывали при фотографе. В четырех оказались бумаги, конторские папки, вывезенные сюда, судя по пыли на крышках, на этой неделе.

В двух деньги, упакованные в банковские бандероли. Остальные были наполнены обычным складским хламом, для вида.

К половине восьмого рассвело.

Я стоял у рампы, снаружи, смотрел, как из ворот выносят опечатанные коробки и грузят в фургон. Грузили по одной, с росписью принимающего в описи.

Река посветлела. Над водой поднимался пар. По мосту вдалеке уже шли машины.

К девяти по рации сообщили, что контору на Кей-стрит взяли в шесть ноль пять, изъятие идет, сопротивления не оказано.

И еще, Холт задержан у себя дома в Джорджтауне в шесть пятнадцать.

Его привезли на склад около одиннадцати.

Формально для предъявления объекта и фиксации в протоколе. Задержанному показывают помещение, за аренду и оснащение которого прошли деньги и заносят в протокол его объяснения. Обычная процедура, которую Уиттакер обговорил заранее, чтобы не оставлять защите лазейки.

Машина встала у рампы. Холта вывели двое полицейских.

Я видел его до этого только издали. Вблизи он оказался ниже, чем я думал.

Крепкий человек лет шестидесяти, с гладко зачесанными седыми волосами, в темно-сером костюме и белой рубашке без галстука, его у задержанных забирают. Наручники были спереди, он держал руки так, что это почти не бросалось в глаза.

Он прошел мимо меня, поднялся по ступеням рампы и остановился в воротах, оглядывая пустой склад.

Восемь стеллажных секций. Погрузчик со спущенным колесом. Пыльный бетон в тысячу футов длиной.

Он смотрел на это с полминуты, лицо у него не дрогнуло. Но я стоял в четырех шагах и следил за его взглядом.

Он все понял, быстро и почти сразу. Понял, что ему показывают не склад, а задают вопрос, куда девались восемьдесят две тысячи долларов потраченных на склад.

Понял, что мы разобрали все до конца, иначе ему бы этого не показывали. И сразу догадался, чем это кончится.

– Достаточно, – сказал он ровно. – Я осмотрел. Занесите в протокол, что я отказываюсь от объяснений до разговора с адвокатом.

Уиттакер записал и это.

Дальше вышла заминка, какие всегда выходят на таких мероприятиях. Фургон с изъятым надо было выпустить первым, а машина конвоя стояла позади.

Конвойные пошли переставлять машину. Уиттакер с фотографом ушли внутрь сверять последнюю опись.

Мы остались на рампе вдвоем.

Холт повернул голову.

– Митчелл, – сказал он.

Я не ответил.

– Ленц простой счетовод, – сказал Холт. – Он сложил столбики с цифрами, но кто-то вроде тебя надоумил его это сделать. – Он смотрел на реку, а не на меня. – Как же вы вышли на этот склад? Кто вам его сдал? Гейл? Он странно вел себя в последнее время.

Я молчал.

– Не отвечайте, – сказал Холт. – Я знаю ответ. Мне просто хотелось услышать его от вас.

Внизу, у машин, кто-то захлопнул дверцу.

– Скажите, вы видели знак? – спросил он вдруг. – Круг, семь лучей, фигура с клинком.

Я впервые ответил:

– Видел.

– И вы, разумеется, решили, что это эмблема организации. – Он усмехнулся уголком рта, не оборачиваясь. – Печать на бланке, вроде фирменного вензеля.

– А что это?

Холт помолчал.

Потом заговорил, тихо, спокойно, я не сразу понял, что он не отвечает мне, а произносит что-то заученное, давно и накрепко.

– «И ты спас нас, пролив вечную кровь», – сказал он. – Так это писали на стенах, Митчелл. В подземельях, под каменным сводом, там, где не бывает света. «Смертный, посвященный вместе с нами, будет спасен». – Он повернул голову. – Этому две тысячи лет. Легионы принесли это из Персии в Рим, оно следовало с ними всюду, куда ступала нога римского солдата. Ни одного храма на поверхности. Всегда под землей, семь ступеней и бык, которого убивают, чтобы из его крови поднялось все живое.

– И зачем это юристу с Кей-стрит?

– Затем же, зачем это было нужно центурионам, – сказал Холт. – Люди, связанные общим обрядом, держатся друг за друга крепче, чем люди, связанные общим делом. Дело можно бросить, а обряд нет.

Внизу конвойный махнул рукой, мол, переставили, можно уезжать.

Холт выпрямился.

– Вы взяли просто бумажки и одного человека, – сказал он спокойно. – Бумаги сгорят в архиве прокуратуры лет через двадцать, человек отсидит и выйдет. Вам кажется, что вы что-то разгромили.

– Мне ничего не кажется. Я собирал накладные.

– Правильно делали. – Он кивнул, будто одобряя. – Но накладные это то, что снаружи. Оболочка. Контора, склад, счета, фирмы, все это можно создать заново за полгода в другом городе и под другими именами. – Он смотрел мне в лицо. – А то, что внутри, вы не тронули и тронуть не можете, потому что это не записано ни на одном бланке. Это в головах у людей, которых вы не знаете и никогда не узнаете. Орден не разгромлен, Митчелл. Орден даже не заметил вашей жалкой попытки.

– Тогда почему вы это мне говорите?

Он чуть двинул скованными руками.

– Потому что через час у меня будет адвокат, а после разговора с ним я не скажу ни слова до конца жизни, – сказал Холт. – А человеку иногда нужно сказать вслух, что он не проиграл. Даже если слушать некому.

Конвойные поднялись на рампу.

Холт сошел по ступеням, ровно держа спину, сел в машину и не обернулся.

Машина ушла со двора и свернула на Вторую улицу.

Я постоял на рампе.

Внизу грузили последние коробки. Ленц вышел из ворот с описью в руке и потер переносицу, первый раз за все утро выказав усталость.

– Сто девяносто четыре единицы хранения, – сказал он. – С Кей-стрит будет еще больше. Работы на полгода.

– Он мне сказал, что мы взяли оболочку.

Ленц поднял голову.

– Все они так говорят, – сказал он. – И почти все ошибаются насчет того, что именно взяли. – Он посмотрел на пустой склад через открытые ворота. – Нам не нужны их якобы существующие вышестоящие структуры, Митчелл. Нам нужны триста семьдесят тысяч долларов незадекларированного дохода. Это мы и взяли.

Он пошел к машинам.

Я закрыл ворота склада и пошел следом.

Над рекой поднималось солнце, и туман сходил полосами, как сходит вода с отмели.

В обед, через три часа после облавы, Дороти из канцелярии положила мне на стол записку: «Митчелл к Томпсону в два. Один.»

Слово «один» подчеркнули дважды.

Отдел с утра гудел. Дэйв разбирал письма судье. Дом на Линвуд-роуд дал результат, подозреваемого взяли в субботу.

О’Коннор докладывал по угнанным машинам, размахивая руками. Чен поднялся к нам из лаборатории с толстым заключением по облигациям в синей папке.

В два часа пополудни я постучал к боссу и вошел в кабинет.

Томпсон стоял у окна спиной к двери. На подоконнике лежала целая и нераскуренная сигара, с обрезанным концом. Пепельница блестела, вымытая.

– Закрой дверь, – сказал он.

Я так и сделал.

Он повернулся. Лицо каменное, это хуже чем если бы он кричал.

– Садись.

Я послушно сел.

Томпсон обошел стол, но садиться не стал. Взял сигару с подоконника, повертел и положил обратно.

– Сегодня утром, – сказал он, – мне звонит помощник директора. В семь двадцать утра, домой. Спрашивает, что мой человек делает на складе у Анакостии в оцеплении казначейской операции по ордеру федерального судьи. – Он посмотрел на меня. – А я, Митчелл, стою в халате с телефонной трубкой и не знаю, что ответить. Потому что я про эту операцию услышал за пару дней до нее, от тебя, в виде одолжения.

– Я вам доложил, как только…

– Ты мне доложил, когда дать задний ход уже было нельзя. – Голос у него не поднялся ни на йоту. – Это не доклад, а уведомление. Так уведомляют соседей, что завтра будут сверлить стену.

Он взял сигару, сунул в рот и тут же вынул.

– Сколько ты вел это гребаное дело?

– С конца февраля.

– Ну конечно, – сладко сказал Томпсон. – Мне следовало догадаться. То есть с той недели, как вернулся с острова. Ты сошел с самолета, поговорил с репортером в аэропорту, пришел ко мне, сказал, что не виделся с Рурком после Спрингфилда, сел писать отчет по расследованию в «Гнезде баклана» и в тот же день начал разработку по конторе на Кей-стрит.

– Не в тот же день, сэр. Через день.

– Ах, через день. – Он положил ладони на стол. – Спасибо, что уточнил. Мне сразу стало легче.

Тишина продержалась пару мгновений.

– Ты понимаешь, что ты сделал? – спросил Томпсон.

– Понимаю.

– Ни черта ты не понимаешь, иначе не сидел бы здесь сейчас с этим своим лицом человека, у которого все давно просчитано. – Он выпрямился. – Давай я перечислю. Ты, действующий агент моего отдела, без санкции вел наблюдение за гражданским лицом. Установил с ним негласное сотрудничество. Пользовался результатами полицейской облавы, о которой знал заранее, для давления на этого гражданина. Получил от него документы, добытые с нарушением всего, что можно только нарушить в юридической конторе. И наконец передал их в другое ведомство, минуя меня, Бюро и все инстанции, какие только существуют.

– Все так и есть, сэр.

– «Все так и есть», – передразнил Томпсон. – Митчелл, за половину дел из этого списка людей увольняют без выходного пособия. За вторую половину сажают вместе с теми, кого они ловили.

– Возможно так и есть, сэр.

– Тогда объясни мне, дураку, зачем ты все это сделал?

Я ответил не сразу.

– Потому что дело о Реестре у меня забрали и передали в другой отдел, – сказал я. – Потому что человек, давший мне ценные сведения по нему, вскоре вылетел из окна в Нью-Йорке. И еще потому что я не мог поручиться, что бумага, поданная по инстанции, дойдет до адресата раньше, чем о ней узнают на Кей-стрит.

Томпсон медленно сел.

– То есть ты не доверял Бюро.

– Я не доверял конкретным людям в Бюро, чьих имен я не знал.

– А мне?

Тут пришлось выбирать между двумя ответами, оба выходили скверные.

– Вам я доверял, – сказал я. – Но вы обязаны докладывать наверх. Это ваша служба, сэр, вы бы так и сделали, потому что иначе поступить не могли. А наверх это как раз туда, куда не должна была попасть моя информация.

Томпсон долго смотрел на меня.

Потом отодвинулся вместе со стулом и коротко, зло рассмеялся.

– Красиво, – сказал он. – Только ты так умеешь все перевернуть. Ты не доверял мне, потому что я честный. Митчелл, тебе бы в Конгрессе выступать. Там любят такие формулировки.

– Я говорю, как есть.

– Ты говоришь, как тебе удобно. – Он снова взял сигару. – Самое обидное, что ты, скотина, прав по существу.

Он замолчал.

– Полгода назад, – сказал он наконец, – я бы тебя за это вытолкал взашей и не поморщился. Мне бы даже в голову не пришло усомниться. Агент не доверяет Бюро, значит, ему не место в Бюро, вот и весь разговор. – Он покатал сигару между пальцами. – Но после того как газеты второй месяц печатают, что директор Бюро носил материалы следствия в Белый дом стопками, мне нечего ответить тебе.

Он положил сигару.

– Скажи мне одно. Твой информатор под защитой?

– Формально проходит как источник. Уиттакер из прокуратуры знает его имя, Ленц тоже. Больше никто.

– Он жив?

– Пока да.

– Пока жив, – повторил Томпсон. – Утешительное слово. – Он потер лоб. – Что в итоге с Холтом?

– Обвинение по уклонению от уплаты налогов, три эпизода. Плюс подложные документы по складу. Ленц посчитал разницу в триста семьдесят тысяч долларов незадекларированного дохода за четыре года. Изъято сто девяносто четыре единицы хранения на складе и больше четырехсот в конторе. Разбирать будут долго.

– А этот твой… орден?

– В обвинении об этом ни слова, – сказал я. – Ни культа, тайных знака или убийств. Только налоговые расчеты. Вам будет скучно читать.

– И тебя это устраивает?

– Меня устраивает, что этот человек сядет. Остальное пока недоказуемо.

Томпсон кивнул, глядя в стол.

– Ленц толковый?

– Лучший, кого я только видел в экономических расчетах.

– Ну хоть с человеком не ошибся. – Он поднял глаза. – Хотя ты говорят его проверял? Что-то там с датами, как я слышал.

– Слышали от кого?

– От него самого. – Томпсон впервые за разговор чуть усмехнулся. – Он позвонил мне в субботу. Сухой такой господин. Сказал буквально следующее, что мой сотрудник поставил его на проверку. Метод посчитал корректным, но полагал своим долгом рассказать мне. Считал, что я тоже должен знать. И положил трубку. Ни здравствуйте, ни до свидания.

– Похоже на него.

– Он мне понравился больше, чем ты. – Томпсон побарабанил пальцами. – Ладно, Митчелл. Теперь про последствия.

Он выдвинул ящик, достал лист и положил перед собой.

– Наверху решают, что с тобой делать. Мнения разделились. Одни говорят, что нашли героя, второй раз за полгода вылез с делом, о котором никто не просил. Другие считают, что ты самовольно действовал за спиной у начальства, и если такое спускать, у нас в отделах через год каждый заведет свою личную разведку.

– А вы?

– А я сегодня полдня писал бумагу, где объяснил, что мой сотрудник действовал в условиях обоснованных сомнений в надежности внутренних каналов. – Томпсон посмотрел на меня поверх листа. – Знаешь, чего мне это стоило? Я двадцать семь лет служу и в первый раз написал донесение, что в Бюро может быть утечка. Своей рукой и с подписью.

Я молчал.

– Дисциплинарное разбирательство не открыли, – продолжил он. – Пока. Считай, что тебя не заметили в общем шуме, сейчас всем не до тебя, все интересуются Уотергейтом. Но запомни, если ты еще раз проделаешь такое, я должен узнать об этом первым или ты вылетишь отсюда вверх тормашками.

– Понял.

– Посмотрим, как ты понял. – Томпсон убрал лист. – Но я тебе сказал.

Он взял сигару, посмотрел на нее, потом на пепельницу.

– Жена заставила меня поклясться на Библии, – сказал он ни к селу ни к городу. – На настоящей, семейной, с записями о рождениях. Сегодня восемнадцатый день.

– Держитесь.

– Если ты не будешь подкидывать сюрпризы, как сегодня, тогда выдержу. – Он положил сигару обратно на подоконник, с той бережностью, с какой кладут вещь, к которой еще вернутся. – А тебе, Митчелл, я скажу вот что. Ты все это время ходил с этим за пазухой и ни разу не сказал. Каждый день. «Доброе утро, сэр.» – Он посмотрел мне в лицо. – Вот за это я на тебя злюсь по-настоящему. Не за нарушения, их я переживу.

Тут отвечать было нечего, и я не стал.

Томпсон помолчал, потом придвинул к себе вторую папку, тонкую, с телетайпной лентой, подколотой сверху.

– Ладно, хватит. Теперь по службе.

Он раскрыл ее.

– Сегодня, пока ты изображал наблюдателя на складе, пришел запрос. Бюро мелиорации Министерства внутренних дел. Плотина Гувера, Черный каньон, граница Невады и Аризоны. – Он подвинул ленту ко мне. – Труп.

Я взял папку.