Текст книги "Криминалист 11 (СИ)"
Автор книги: Алим Тыналин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
Глава 9
Визит к вампиру
Вечер и часть ночи после архива ушли на то, чтобы разгрести бумаги. Я вернулся в отдел, вытащил из закрытых источников все, что нашлось на клинику «Аркадия» и на доктора Чарльза Элиота.
Разложил перед собой под настольной лампой. Дороти давно ушла домой, а в общей комнате гудела одна дежурная лампа.
«Аркадия» оказалась тихим и дорогим заведением. Ни вывесок в газетах, ни рекламы, из тех мест, куда попадают по рекомендации, а не с улицы.
Пластическая хирургия, «эстетическая медицина», процедуры омоложения. В списке учредителей фамилии, которые в Вашингтоне произносят вполголоса.
Жены, вдовы и дочери людей с холма и из посольского квартала. Сам Элиот сорока восьми лет, хирург с безупречным дипломом, стажировка в Европе, ни единого взыскания, ни одной жалобы в медицинскую коллегию. Чистый, как операционная простыня.
Слишком чистый, для человека, подписавшего липовый акт на два исчезнувших аппарата.
Утром я договорился о визите, не как агент ФБР, а как инспектор по технике безопасности медицинских учреждений. Легенду обеспечили за час.
Удостоверение, бланк предписания, скучная формулировка про плановую проверку противопожарного и санитарного состояния. К такой проверке не придерешься и напугать ею никого нельзя, а мне и не надо было пугать. Мне надо было пойти и посмотреть.
Клиника занимала трехэтажный и кирпичный особняк в Джорджтауне, с чугунной оградой и медной табличкой у входа, до того скромной, что мимо пройдешь и не заметишь. Внутри пахло не больницей, а деньгами.
Дорогим парфюмом, свежими цветами и воском для полов. Ковры глушили шаг.
В приемной, обставленной как гостиная, сидела в кресле немолодая дама в мехах и листала журнал, не поднимая глаз. Где-то за стеной, едва слышно, играла тихая музыка.
Над всем этим, за парфюмом и цветами, я поймал слабую, знакомую ноту эфира. Тот сладковатый химический запах, который не выветривается там, где режут и усыпляют людей.
Меня принял сам Элиот, вышел навстречу в приемную, в белом халате поверх сорочки и шелкового галстука. Гладко выбритый, загорелый даже в феврале, с той уверенной, отработанной улыбкой, какой встречают выгодного клиента.
– Инспектор. – Рукопожатие сухое и крепкое. – Чарльз Элиот. Признаться, не ждал проверки в это время года, но всегда рад. У нас все в порядке, сами увидите. Идемте, покажу хозяйство.
Он повел меня по клинике, не умолкая рассказывая о пустяках, легко и приятно. Показал приемную, процедурные, палаты для послеоперационного восстановления, обставленные как номера хорошего отеля.
Все сияло чистотой и дышало достатком. Он рассказывал о клиентуре обиняками, не называя имен, но давая понять, что имена эти я знаю.
Упомянул про то, как важна для его пациенток конфиденциальность, про то, что человек его положения зарабатывает не столько операциями, сколько молчанием.
– Люди приходят ко мне не чтобы лечь под скальпель, инспектор, – говорил он, ведя меня по коридору. – Скальпель есть у всех. Ко мне приходят за тем, чтобы никто не узнал, что они были на операции. – Он широко улыбнулся. – Тайна составляет половину цены.
– Красиво живете, – сказал я, оглядывая коридор. – И тихо.
– Тишина дорого стоит, – согласился он. – Но клиенты за это платят.
Мы дошли до его кабинета. Просторный, с книжными полками, кожаным диваном, дипломами в рамках на стене и большим столом красного дерева.
Он усадил меня в кресло, сам сел напротив и предложил кофе. Я отказался и сделал вид, что заполняю бланк, а сам смотрел.
Смотрел на него.
Элиот держался безупречно. Ни напряжения, лишнего слова, ни того чрезмерного радушия, каким выдают себя нервные люди.
Он отвечал на дежурные вопросы про огнетушители и запасные выходы легко и точно, чуть иронично, как человек, которому эта формальность скучна ровно настолько, насколько положено.
Все в нем было гладко.
Кроме одного.
Когда он потянулся через стол за пепельницей, простое и короткое движение, накрахмаленная манжета его сорочки с запонкой, чуть сползла к локтю. На тыльной стороне кисти, у самого запястья, там, где кожа обычно скрыта рукавом, я на секунду увидел пятно.
Желтовато-коричневое. Въевшееся в кожу, не смытое до конца, с размытыми краями.
Йод. След от йодного раствора, того самого, каким обрабатывают руки и кожу при экстренной, поспешной стерилизации, когда нет времени на всю процедуру и мажут наскоро, широко и второпях.
Пятно держалось на коже день или два, видно, что свежее. Осталось оно не на пальцах или ладони, где хирург касается инструмента, а выше, на запястье и предплечье, там, куда йод попадает, когда обрабатывают руки до локтя перед тем, как обработать что-то стерильное. Или когда работают в спешке, забрызгав рукав.
Элиот поставил пепельницу, манжета вернулась на место, скрыв пятно.
– Что-то не так, инспектор? – спросил он любезно. Улыбка не дрогнула, но взгляд на долю секунды стал внимательнее.
– Нет, – сказал я, опуская взгляд к бланку. – Пепельница красивая. Мрамор?
– Оникс, – сказал он. – Подарок благодарной пациентки.
– У вас, я смотрю, все от благодарных пациенток, – заметил я. – И пепельница, и аппараты.
Пауза. Короткая, почти незаметная.
– Аппараты? – переспросил Элиот, все так же любезно.
– Оборудование. – Я улыбнулся, не поднимая головы от бумаги. – Дорогая клиника, роскошная техника. Люблю, знаете, когда у людей все по высшему разряду. – Я поставил галочку в бланке. – Ну, у вас и вправду все в порядке, доктор. Огнетушители на месте, выходы свободны. Все формальности выполнены. Загляну на неделе, оформлю до конца и больше вас не побеспокою.
– Всегда рад, – сказал Элиот, поднимаясь и снова протягивая руку. – Заходите. Двери «Аркадии» для властей всегда открыты.
Рукопожатие вышло таким же сухим и крепким, как в начале. Он проводил меня до дверей сам, любезно, до последнего шага.
Уже на крыльце, застегивая пальто на февральском ветру, я оглянулся на медную табличку и на темные окна третьего этажа.
Он что-то стерилизовал наспех. Совсем недавно. Я готов был поставить месячное жалованье, что делал он это вовсе не для подтяжки чьего-нибудь подбородка.
Остаток дня после «Аркадии» я потратил на то, из чего расследование и состоит на девять десятых, на скучную бумажную работу, о которой не пишут в газетах.
Вернувшись в отдел, я первым делом сел за телефон. Позвонил в столичную полицию к Кроули и попросил заключения по двум прежним жертвам, целиком, не выжимки.
Кроули поворчал, но обещал прислать курьером. Пока я ждал, взялся за то, что мог сделать сам, разложил на столе то немногое, что знал о трех девушках и стал искать паттерны, которые могли их связать.
Первая, январская жертва, продавщица из универмага на Ф-стрит. Вторая секретарша из страховой конторы.
Третья стенографистка с Капитолийского холма. Разные районы, занятия и круг общения.
На первый взгляд ничего общего, кроме возраста, всем от двадцати трех до двадцати шести и того, что все три были молоды, здоровы и хороши собой.
Я позвонил по местам их работы, представляясь то одним, то другим и вытягивал информацию по крохам. Где жили, бывали, чем болели, к каким врачам ходили.
Записывал в столбик. К обеду проступила первая тонкая ниточка. Две жертвы за последние полгода сдавали кровь.
Не в одном месте, одна на выездной станции Красного Креста у своей конторы, другая в донорском пункте при больнице.
Про третью я пока не знал. Я обвел это карандашом и приписал сбоку: «донор?» со знаком вопроса, потому что связь пока висела в воздухе.
Вскоре пришли заключения от Кроули. Я прочитал оба и убедился в том, что сказал Сеймур.
В графе о причине смерти прочерк. Причина не установлена.
Ни один из патологоанатомов не заказал анализ на гепарин, потому что искать его никому не пришло в голову. Обе обескровлены, с парными проколами на шее и списаны в глухую папку с формулировкой, с которой хоронят то, чего не понимают.
Ближе к вечеру я съездил в лабораторию, отдать на анализ гипсовый слепок протектора, снятый в Рок-Крик и заодно забрать его описание. Молодой лаборант, тот же, что помогал мне по флоридскому делу, обмерил рисунок и сверился со справочником шин.
Протектор оказался не легковой. Широкий, грубый, с крупным зацепом, от фургона или тяжелого универсала.
Вовсе не та машина, на какой хирург из Джорджтауна возит себя на работу. Такая нужна, чтобы возить груз. Я записал и это.
К шести вечера у меня на столе лежала картина, еще неполная, но уже достаточно ясная. Не хватало одного вещественного доказательства, того, что кладут на стол прокурору.
Косвенные я собрал, а вот прямого не было.
Обыск с ордером ничего бы не дал. Пока я буду бегать за ордером, Элиот вычистит подпольный блок дочиста, как вычистили когда-то бункер в холмах, я это уже проходил.
А без прямой улики ордер мне и не подпишут. Подозрение, построенное на пятне йода и странном акте, любой судья развернет за минуту.
Оставалось идти самому. Туда, где профессионал, при всей своей аккуратности, поневоле оставляет след, то есть копаться в мусоре.
Клиника закрывалась в восемь. Я подождал в машине на соседней улице, пока погаснут окна, разъедутся последние автомобили с холеными пассажирами и запрется парадная дверь.
К полуночи Джорджтаун затих, лег туман, такой же сырой, что стоял над Рок-Крик. Фонари расплылись в нем мутными шарами.
Черный ход «Аркадии» выходил в узкий служебный проулок за оградой, куда я перелез, придерживая раненое плечо. Там, у задней стены, под навесом, стояли баки.
Обычные мусорные баки, рядом отдельный ящик, помеченный красным, с надписью «Медицинские отходы». Профессионал, аккуратный до мелочей, выбрасывал опасное отдельно от бытового, как предписано.
Именно этот бак меня и занимал.
Я натянул толстые резиновые перчатки из полевого набора, надел поверх пальто фартук, засветил фонарь, зажав его в зубах и открыл крышку.
Внутри, в двойных полиэтиленовых мешках, лежало то, что остается за день в любой клинике: окровавленные тампоны, обрезки бинта, использованные шприцы в отдельной жесткой коробке, битые ампулы, испачканные простыни и пара халатов. Я работал методично, вынимая по слою, раскладывая на расстеленной клеенке и осматривая каждую вещь при свете фонаря.
Ампулы я отбирал в первую очередь, читал этикетки и откладывал. Обычная анестезия, физраствор, антибиотики, то, что положено косметической клинике.
Вдруг среди них попалась пустая ампула из-под гепарина. Одна, вторая. Больше, чем нужно для пары операций. Я ссыпал их в пакет для улик.
Потом дошел до перчаток. Использованные хирургические перчатки, тонкие, латексные, скомканные и брошенные, их набралось с десяток.
Я осматривал каждую при фонаре, выворачивая, ища следы. На большинстве обычные пятна, смазанные, бурые.
Но одна пара, лежавшая глубже, была иной. Латекс изнутри и снаружи измазан в засохшей крови, густо, не мазками, а так, будто в них работали в крови по-настоящему, а не только промокнули.
Я разложил полевой набор прямо на клеенке. Достал реагенты для определения группы крови, сыворотки, предметные стекла и пипетки.
Соскоблил засохшую корку с перчатки, развел в физрастворе, капнул на стекла и добавил тестовые сыворотки, глядя, где пойдет реакция склеивания.
Результат проступил через минуту, при свете фонаря, зажатого в зубах.
Четвертая группа. Резус отрицательный.
Я сидел на корточках в тумане, в холодном переулке, с фонарем в зубах и смотрел на предметное стекло.
Четвертая отрицательная – редчайшая группа. Меньше одного человека из сотни.
Точно такая же, как я помнил из заключения Сеймура, текла в венах третьей девушки, стенографистки, которую нашли утром у ручья в Рок-Крик.
В мусоре косметической клиники, где подтягивают лица женам политиков, лежала перчатка, пропитанная кровью убитой женщины редчайшей группы.
Это последний пазл. Зачем хирургу перекачивать кровь из молодых здоровых женщин, до последней капли, аккуратно, стерильно, с гепарином и насосами?
Конечно не для ритуала, а для процедуры. Молодая, богатая кислородом кровь подойдет тем, кто платит золотом за то, чтобы оттянуть старость. Подпольное «омоложение» переливанием, безумно дорогое, тайное, для клиентуры, которая не спрашивает, откуда товар, а спрашивает лишь, свежий ли он.
Я собрал улики в пакеты, подписал каждый, сложил инструмент, вернул мешки в бак и перемахнул через ограду обратно в проулок.
Наверху, в темном особняке, на третьем этаже, за одним из окон едва заметно теплился свет, там, где по документам «Аркадии» не значилось никаких помещений.
К рассвету, когда над Джорджтауном еще держался туман, я уже сидел в отделе, мокрый, продрогший, с пакетами улик, разложенными на столе. Отдал перчатку и ампулы в лабораторию под роспись, надиктовал Дороти черновик рапорта по «Аркадии» и договорился с Кроули о наблюдении за клиникой на день, пока я готовлю следующий ход против Элиота.
Дело о «вампире» подходило к той стадии, когда остается лишь захлопнуть ловушку, а для этого требовалось выждать сутки. Поэтому у меня появилось немного времени.
Я решил потратить его не на сон.
Отдел медленно заполнялся коллегами. Пришел О’Коннор, зевая и поставил кофейник. Бэкстер разложил свои вексельные бумаги. Моррис закурил первую сигару.
Все шло привычным чередом, и в этом обыденной рутине легко сделать то, чего никто не заметит, то есть заняться делом, которым мне запретили заниматься.
Я спустился к автомату в вестибюле, скормил ему монеты и набрал номер, которого не было ни в одной моей папке.
За минувшие дни я урывками, по ночам, дома, при задернутых шторах, разбирал ту самую коробку с моими записями и копиями документов. Днем, между звонками по другим делам, наводил осторожные справки, не в лоб, а вкруговую, спрашивая одно, чтобы услышать другое.
Начал я с малого, с того единственного, что оставалось у меня на руках от дела реестра и чего не забрал Кирни. С копий банковских проводок, которые когда-то помог мне достать Брэдшоу.
Сам Брэдшоу вышел из игры, но цифры на бумаге остались. Я разложил проводки заново, просмотрел свежим глазом, стал искать то, на что не хватило времени раньше.
Искал не суммы, а адреса. Куда уходили платежи, через какие конторы и кто числился получателем.
Большинство следов вело в тупик, пустые фирмы, почтовые ящики, конторы-однодневки, растворившиеся, едва я к ним подступался. Реестр умел заметать за собой следы.
Но кое-что сохранилось.
Небольшая транспортная контора в Мэриленде, за рекой, она всплывала в проводках трижды, была получателем мелких, ничем не примечательных сумм. Слишком мелких, чтобы на них смотреть и слишком регулярных, чтобы быть случайностью.
Складские услуги, перевозки и аренда. Название ничего не говорило.
Я пробил его по открытым справочникам. Обычная фирма, ничего особенного, зарегистрирована три года назад.
А потом сверил ее адрес с тем, что помнил наизусть.
Склад у Анакостии. Тот самый, где в декабре нашли тела на решетчатом помосте, с латынью на бетоне и вбитыми по кругу дюбелями. Место, которое у меня отобрали вместе с делом.
Транспортная контора, тихо получавшая деньги реестра, арендовала складские площади в двух кварталах от него.
Я записал адрес в блокнот, не служебный, а свой, тот, что носил во внутреннем кармане, повесил трубку и постоял в вестибюле, глядя, как за стеклянными дверьми оседает на асфальт мокрый снег.
Дело о вампире ждало своего часа до завтрашней ночи. А до тех пор у меня оставался целый день. Я знал теперь, как его провести.
Глава 10
Блеф
За реку я поехал под вечер, когда день пошел на убыль, а туман, висевший над городом с утра, начал снова густеть.
Район у Анакостии в семьдесят третьем стоял глухой и полузаброшенный. Старая промышленная окраина, где кирпичные склады вперемежку с пустырями, битые фонари, ржавые рельсы заводской ветки, поросшие бурьяном.
Днем тут еще шевелилась какая-то жизнь, ездили грузовики и ходили редкие рабочие. К вечеру все вымирало, улицы отдавались туману и крысам.
Машину я оставил за квартал, у заколоченной бензоколонки, дальше пошел пешком, подняв воротник. Шел не спеша, будто человек, у которого тут есть дело, держась ближе к стенам, где тень гуще.
Транспортную контору я нашел по адресу из блокнота. Приземистое строение с конторской пристройкой и глухими воротами склада, за сетчатым забором.
Над воротами табличка с названием, тем самым, что всплывало в проводках. Окна конторы темные.
Во дворе, за забором, стояли два фургона. Проходя мимо, я замедлил шаг ровно настолько, чтоб разглядеть протектор на ближнем.
Широкий, грубый и с крупным зацепом. Точь-в-точь как отпечаток, снятый в Рок-Крик.
Я прошел мимо, не останавливаясь, свернул за угол и обошел квартал кругом, разглядывая местность так, как разглядывают перед делом. Смотрел где въезд и выезд, откуда просматривается двор и куда падает свет единственного горящего фонаря.
За конторой начинался проулок, а дальше, в двух кварталах, глухой торцовой стеной к пустырю стоял тот самый склад. Место, которое от меня скрыли пару месяцев назад.
Издали склад выглядел мертвым. Ни огня, ни движения.
Но по мере того, как я подходил ближе проулком, держась стены, разглядел то, чего не видно с улицы. У бокового входа стояла машина.
Темная, дорогая, чужая в этом районе битых грузовиков и ржавчины. А над боковой дверью, в узком зарешеченном окне под самой крышей, теплился свет, слабый, желтый, еле видный за плотной шторой.
Я остановился в тени, за штабелем пустых поддонов и стоял тихо, прислушиваясь, что там происходит.
Из склада приглушенно, сквозь стену, доносился звук. Не голоса.
Ровный низкий гул, механический, ритмичный, будто где-то внутри работал мотор или насос. Он то поднимался, то оседал, размеренно, как дыхание великана.
Я стоял в тумане, за поддонами, в двух шагах от места, куда мне было запрещено соваться и слушал этот гул. Рука сама потянулась к блокноту. Номер чужой машины у входа я записал в темноте, на ощупь, не глядя.
А потом за спиной, в дальнем конце проулка, хрустнул под чьей-то подошвой битый кирпич.
Я застыл за поддонами, не дыша.
Шаги приблизились, неспешные, тяжелые и шаркающие. В тумане показалась фигура: человек в долгополом брезентовом плаще, с электрическим фонарем в руке и связкой ключей на поясе.
Сторож. Он шел вдоль забора обходным маршрутом, светя лучом по стенам, воротам и темным окнам. Размеренно, скучающе, как ходят по десятому кругу за смену.
Луч скользнул по штабелю поддонов, за которым я стоял и на секунду замер. Я вжался в тень, прижав к боку блокнот.
Свет прошел по краю досок, по мокрому бетону у моих ног и двинулся дальше. Сторож зевнул, поддернул плащ и побрел к углу склада, гремя ключами.
У боковой двери, той, где стояла чужая машина и теплился свет, он остановился. Постучал не как обходчик, а условно.
Два удара, пауза, один. Дверь приоткрылась изнутри, образовалась узкая щель, желтый свет лег на туман.
Кто-то тихо перекинулся со сторожем парой слов, я не разобрал каких, хотя понял самое важное. Сторож тут больше не для охраны, а чтобы смотреть, не забрались ли чужие.
Дверь закрылась. Сторож двинулся дальше по кругу. Дождавшись, пока луч фонаря уйдет за угол, я тихо отступил проулком назад, тем же путем, каким пришел.
Не выпрямился, пока не оказался за квартал от забора, у заколоченной бензоколонки, где ждала машина.
Больше в ту ночь я туда не пошел. Один, без ордера и прикрытия, внутрь охраняемого склада.
Идти внутрь означало повторить ошибку, из-за которой меня уже однажды чуть не закопали в холмах. Я записал, что видел, чужую машину, номер, фургон с нужным протектором, условный стук, гул за стеной.
Оставил эту информацию в блокноте, рядом со сведениями о банковских проводках. Реестр никуда не денется. А вот завтрашняя ночь принадлежала другому делу.
Домой я вернулся заполночь. Николь не спала, сидела на кухне при одной лампе.
По лицу ее я понял, что она догадалась, где я был, еще до того, как я снял пальто. Спрашивать ничего не стала, такая уж она.
Только налила мне кофе и села напротив, это молчаливое соучастие оказалось сильнее и важнее любых слов.
За кофе я разложил перед собой на столе другое, папку по «Аркадии». Если Реестр мог подождать, то доктор Элиот ждать не станет.
Перчатка с кровью убитой уже в лаборатории, наблюдение за клиникой установлено. Чем дольше я тяну, тем выше риск, что он почует неладное и вычистит подпольный блок, как чистят за собой все аккуратные люди.
Обыск бесполезен, я это уже вычислил. Когда я приду с ордером на арест и обыск, Элиот успеет вылить кровь в раковину, разобрать аппараты и оставить мне пустой стерильный подвал, о существовании которого по бумагам никто и не знает.
Взять его на месте, с уликами в руках, можно лишь одним способом. Заставить самого спуститься в этот подвал и потянуться к тому, что он прячет.
А для этого мне не нужно проникать внутрь тайком. Мне нужно только, чтобы Элиот сам меня туда привел.
Я отхлебнул кофе и придвинул блокнот ближе. План складывался простой и оттого надежный.
Тщеславный, уверенный в себе человек боится не улик, это он привык чистить и прятать. Он боится потерять то, ради чего все затеял.
А у доктора Элиота слабое место это его клиентура. Те самые люди, кто готов платить золотом за чужую молодую кровь. И что важнее всего, те, кто случись что, утопит его первым, спасая себя.
Вот на этом слабом звене я и собирался его поймать.
К Элиоту я пришел на другой день, уже под вечер, но уже не инспектором. На этот раз я показал в приемной настоящий жетон.
Он принял меня в кабинете, за тем же столом красного дерева, и увидев жетон, ничуть не дрогнул. Только улыбка сделалась чуть внимательнее.
– Федеральное бюро расследования, – произнес он, откидываясь в кресле. – А третьего дня, помнится, был инспектор по технике безопасности. Растете в должности, мистер Митчелл. Или как вас там теперь величать?
– Все также Митчелл, – сказал я. – Извините за маскарад. Тогда я не хотел поднимать шум раньше времени.
– А теперь, стало быть, время пришло. – Он сложил холеные руки на столе. Руку с йодным пятном держал так, что рукав скрывал запястье. – Слушаю, агент. Хотя, признаться, теряюсь в догадках. Что бюро могло понадобиться от клиники, где подтягивают лица?
– Я обхожу медицинские учреждения. – Я достал блокнот и сел, не дожидаясь приглашения. – Не только ваше, доктор, не обольщайтесь. Больницы, лаборатории, донорские пункты, частные клиники, всех, у кого есть операционная и холодильник. «Аркадия» в списке всего лишь одна из многих компаний. Это формальность, но сделать ее я обязан в любом случае.
– По какому поводу?
– По неприятному. – Я перелистнул страницу. – Вы, полагаю, читали про девушек из Рок-Крик? Газеты пишут про вампира и сатанистов.
– Читал. – Элиот чуть повел плечом. – Дикость. Средневековье в столице.
– Дикости там совсем нет, доктор. Есть медицина. – Я пристально посмотрел на него. – Из этих женщин выкачивали кровь. Профессионально, с помощью иглы, антикоагулянтов и специальных аппаратов. Вовсе не клыками. Мы ищем того, у кого есть оборудование для афереза и немалый опыт, чтобы на нем работать. Оттого я и обхожу всех, у кого такое оборудование числилось или числится. – Я сделал вид, что сверяюсь с записью. – Последняя жертва Кэтрин Дойл, стенографистка из аппарата Палаты. Двадцать четыре года. Нашли позавчера у ручья.
Имя я произнес медленно и внятно, глядя на него. Элиот выдержал взгляд, не моргнув.
– Соболезную ее родным, – сказал он. – Но я, боюсь, ничем не помогу. Аферезом я не занимаюсь. Это трансфузиология, не моя специальность.
– Разумеется. – Я закрыл блокнот наполовину. – Но раз уж я перед специалистом, доктор, проконсультируйте меня, пожалуйста. У нас всплыл один интересный вопрос, а ответить никто не может. Чтобы не было огласки, вы же понимаете.
– Спрашивайте.
Я подался вперед и заговорил, понизив голос, так делают, когда доверяют личное.
– Когда вскрывали Кэтрин Дойл и гоняли ее кровь по лаборатории, обнаружилась редкая штука. – Я держал его взгляд. – Скрытая гемолитическая сенсибилизация. Латентная. При жизни ничем себя не выдает, ни симптомов, ни отклонений в обычных анализах. Донор ходит, работает, с виду здоров. А в плазме уже сидят атипичные антитела, которые при обычном перекрестном тесте не всплывают, если специально их не искать.
Элиот сидел неподвижно. Улыбка держалась, но взгляд неуловимо изменился.
– И вот что мне объяснили гематологи, – продолжал я. – Если такую плазму или цельную кровь перелить реципиенту, здоровому, ничего не подозревающему, вскоре пойдет острая гемолитическая реакция. Неизбежная. Массированный распад эритроцитов, спазм, падение давления, острая почечная недостаточность в считанные часы. Судя по симптомам, вылитый анафилактический шок, только интенсивнее. Человек сгорает за сутки, спасти его почти нельзя, потому что причину распознают не сразу, а к тому времени уже поздно.
Я помолчал.
– И вот что тут скверно для нашей банды. Такой реципиент, когда умрет, ляжет на стол к патологоанатому. А гемолиз подобного рода виден на вскрытии сразу, почки, селезенка, характерная картина. Первый же вопрос возникнет, откуда появилась кровь. Откуда взяли и кто переливал. Дорожка от трупа реципиента к источнику прямая. Сутки, доктор. От переливания до трупа от силы сутки. А от трупа до того, кто перелил, один вскрытый почечный срез.
В кабинете стало очень тихо. За стеной играла все та же музыка.
– Крайне редкая патология, – сказал Элиот наконец. Голос вышел спокойным, только пронзительнее. – Я о подобной сенсибилизации читал, а встречать не доводилось.
– Оттого она и опасна, – сказал я, поднимаясь. – Скрытая, при жизни не разглядишь. – Я положил на край стола карточку. – Не буду вас задерживать. Если услышите про эту банду, сразу звоните. А главное, доктор, если к вам или к вашим коллегам попадет кровь из непроверенных рук, сразу избавьтесь от нее.
Он проводил меня до дверей, с любезной улыбкой и расшаркался. Но у самого порога, пожимая руку, на долю секунды задержал взгляд не на мне, а поверх плеча.
Так смотрит человек, который в мыслях уже не здесь, а внизу, в подвале, у холодильника, где на полке стоит то, что я только что назвал смертельным.
Я вышел на крыльцо, в туман и застегнул пальто.
Наживка легла куда надо. Кровь Кэтрин Дойл он держал у себя, я знал это по добытой перчатке из бака, по результату анализа, давшему четвертую отрицательную группу.
Теперь он знал, что эта кровь убьет всякого, кому он ее перельет. То есть богатым клиентам.
Перельет он ее клиентам, тем, кто при первой беде утопит его первым. Ждать он не сможет. Он спустится этой же ночью вылить малиновый раствор, прежде чем тот прикончит человека, способного его выдать.
Оставалось спуститься туда раньше него.
Кроули ждал в машине за углом.
– Ну? – спросил он.
– Клюнул, – сказал я. – Сегодня, после закрытия, он пойдет вниз. Наблюдение не снимать. Как погаснет свет и разъедутся сотрудники, надо проникнуть туда, только тихо. Дальше я буду действовать сам.
– А если он будет не один?
– Тогда, детектив, – сказал я, садясь в машину, – вечер перестанет быть томным.
За остаток дня я собрал то, чего мне не хватало, но не для ареста доктора, а для ордера на обыск.
Кровь на перчатке из бака совпала по группе с кровью Кэтрин Дойл, как я и знал. Четвертая, резус отрицательный, реже одной на сотню.
Пустые ампулы из-под гепарина тоже из этого списка. Липовый акт на два списанных аппарата за подписью Элиота, без техэкспертизы и без следов утилизации. Заключение Сеймура про обескровливание и гепарин в тканях.
По отдельности все это косвенные улики. Вместе, на одном столе перед судьей, основание для ордера.
Ордер на обыск клиники «Аркадия» я получил к семи вечера, у дежурного федерального судьи, вместе с санкцией на доступ в ночное время. С ним же право доступа в помещение.
Никаких черных ходов и перелезаний через ограду. Управляющий зданием, поднятый с ужина и напуганный федеральной бумагой, сам отпер нам замки и отдал ключи, после чего его вежливо попросили ехать домой и молчать до утра.
Мы подошли к «Аркадии» вскоре после закрытия, когда последняя машина с холеной пассажиркой отъехала от крыльца, погас свет в приемной и заперли парадный вход. Кроули со своими людьми занял позицию снаружи, незаметно перекрыв выходы.
Я вошел внутрь один. Тактика держалась на простом расчете.
Элиот не знал про ордер и о том, что я уже в здании. Он думал, что клиника пуста и заперта. Чтобы не избавиться от лишних свидетелей, доктор даже отпустил охрану.
До утра сюда никто не сунется, так что у него впереди целая ночь, чтобы обделать свои делишки. Спуститься и вылить смертельную, как я ему внушил, кровь Кэтрин Дойл, прежде чем та убьет клиента и приведет следствие прямо к нему.
Мне оставалось только найти подпольный блок и ждать там, в темноте, пока он придет сам.
Клиника ночью была совсем другой, не сияющей витриной, а гулкой пустой коробкой. Ковры глушили шаг, в темноте фосфоресцировали таблички «выход», пахло парфюмом, эфиром и остывшим воском.
Я спустился вниз с фонарем, прикрытым ладонью, по этажам, ища не то, что выставлено напоказ, а то, что прячут.
Подпольный блок выдал себя не дверью, а воздухом. На нижнем этаже, за прачечной, в стене, обшитой теми же дубовыми панелями, что и коридор, тянуло холодом и слабым химическим духом, тем же, что стоял вокруг тела в Рок-Крик.
Я прошел вдоль стены, простукивая ее, вскоре нашел стык. Панель слегка ходила. За ней обнаружилась обитая, звуконепроницаемая дверь и лестница вниз, в подвал, которого не было ни на одном плане здания.
Внизу оказалась операционная. Настоящая, стерильная и дорогая.
Кафель по стенам, бестеневая лампа над столом, стойки для капельниц. У дальней стены два немецких аппарата на колесных станинах, с маркировкой «Б. Браун».
Те самые, списанные три месяца назад как «поврежденные при транспортировке» и с тех пор не существующие по бумагам. Трубки, стеклянные емкости, стойка с гнездами под флаконы. А в углу, встроенный в стену и замаскированный под шкаф холодильник с тяжелой дверью.
Я осмотрел все быстро, ничего не трогая, отснял на пленку, где мог. Потом выключил фонарь, отошел в дальний угол за аппаратной стойкой, где тень гуще и спрятался в темноте.
Ждать пришлось долго. Наверху скрипела остывающая клиника, где-то капала вода. Я слышал собственное дыхание и тихий гул холодильника у стены.
Заполночь наверху хлопнула дверь. Потом послышались шаги на лестнице, уверенные, тот, кто их производил, хорошо знал дорогу.
Панель сдвинулась. Вспыхнул свет, не бестеневая лампа, а тусклое боковое дежурное освещение.
