Текст книги "Криминалист 11 (СИ)"
Автор книги: Алим Тыналин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)
Глава 4
Высота сто тридцать футов
Темно-синяя нить легла в конверт для вещдоков, я подписал уголок карандашом: дата, место и высота. Восс наблюдал за мной с тем же стеклянным спокойствием, только теперь в нем проступило что-то еще, снисходительное внимание.
– Это так важно? – спросил он.
– Возможно. – Я убрал конверт во внутренний карман. – Дрейк был в белом комбинезоне. Верно?
– Так и есть. Стандартный рабочий костюм.
– А это, – я кивнул на перила, где еще блестела свежая борозда, – синий цвет. Синтетика. С белого хлопкового комбинезона такое волокно не сойдет. Оно чужое.
Восс молчал, глядя на перекладину.
– Смотрите сами. – Я присел, показывая рукой и не касаясь металла. – По вашей версии Дрейк шел по мостику, оступился на мокрой решетке и перевалился через ограждение. Человек, падающий так, хватается за перила изнутри, вот отсюда, где стоял. И оставляет след своей одежды и ладони изнутри. – Я перевел палец на внешнюю грань трубы, ту, что смотрела в бездну. – А ткань зацепилась снаружи. С той стороны, куда он упал, а не с внутренней. Волокно вдавлено в свежую царапину на внешней кромке. Это значит, что его кто-то перетащил через перила, причем сделал это силой. Тут не он сам упал, ему помогли это сделать.
– Вы считаете, он был без сознания, – тихо сказал Восс.
– Возможно, он еще мог сопротивляться. – Я выпрямился. – Но тот, кто это сделал был одет в темно-синюю одежду, а не белый комбинезон. То есть здесь той ночью находился кто-то еще, а не только Дрейк.
Ветер гудел в стальных фермах. Внизу, в ста тридцати футах под решетчатым настилом, лежал серый бетон стартового основания, тот самый, куда упал Дрейк. Восс смотрел на борозду, его спокойствие дало первую трещину.
– Вы понимаете, что говорите, агент Митчелл.
– Еще бы. – Я достал фотоаппарат из чехла, навел на перекладину, щелкнул затвором раз, другой, с линейкой, приложенной для масштаба. – Говорю же вам, что оступился это версия для газет, которая вам так нужна. А осмотр места происшествия рассказывают другое.
Восс отвернулся к океану и помолчал.
– Что вам еще нужно?
– Тишина и полчаса. – Я убрал камеру. – И чтобы вы отошли вон туда, к лифту, дали мне возможность поработать. Ходить по мосткам за спиной у меня не надо, вы мне следы затопчете.
Он не стал спорить, отступил к лифтовой клети и застыл там, сложив руки, темный силуэт на белом небе.
Я медленно пошел вдоль яруса, глядя под ноги. Открытая часть настила меня не занимала.
В ту ночь заливал дождь, все тут вымокло насквозь, любой отпечаток давно смыло. Мокрая рифленая решетка задержала на себе только воду и ржавые потеки. Искать надо там, куда дождь не достал.
Технический ярус огибал башню и в одном месте уходил под навес, под верхнюю площадку, накрывающую участок настила от неба, как козырек. Там, в закутке у распределительного шкафа, что осматривал Дрейк, настил поменялся.
Вместо решетки шел сплошной резиновый лист, черный, рифленый мелкими квадратами, антистатическое покрытие для работы с электроникой. Сюда дождь не попадал, резина оставалась сухой.
Я присел на корточки и повел лучом фонарика вдоль покрытия, под низким углом, почти касаясь поверхности. При косом свете на матовой резине проступило то, чего не видно сверху, отпечаток.
Всего один, но четкий. Подошва, впечатанная в тонкий слой смазки, размазанной по резине.
Кто-то наступил в масляное пятно у шкафа, а потом поставил ногу здесь, под навесом, где ни дождь, ни ветер не тронули след. Рисунок протектора я разглядел ясно.
Не грубые елочки рабочего ботинка, какие носит вся площадка. Мелкая частая насечка, ровные поперечные полосы, гладкая пятка.
Подошва без гвоздей и глубокого рельефа. Такую делают у обуви для чистых помещений, мягкую, нерабочую, не для пыли.
Я достал блокнот и зарисовал протектор: насечку, ширину полос, форму носка и пятки. Приложил стальную линейку, длина следа одиннадцать с половиной дюймов, ширина в подъеме четыре и одна четверть.
Сфотографировал с линейкой, потом без. Отметил направление носка, след смотрел не вдоль мостика, как шел бы идущий мимо человек, а поперек, к перилам. К тому самому месту, где блестела борозда и цеплялась синяя нить.
Тот, кто оставил след, стоял лицом к ограждению. Спиной к шкафу. В позе человека, который что-то делает у перил, а не проходит вдоль них.
– Доктор Восс. – Я поднялся, пряча блокнот. – Еще вопрос. Какая рабочая обувь на площадке?
– Ботинки. – Он подошел, не переступая условную черту, которую я провел ногой по настилу. – Кожаные, на толстой подошве, со стальным носком. Техника безопасности. У всех одинаковые, склад выдает.
– У всех? А в сборочных цехах, где электроника?
Восс глянул на меня и я увидел, что он понял, к чему я клоню, раньше, чем я договорил.
– В чистых комнатах другая обувь, – сказал он медленно. – Специальная. Мягкая подошва, антистатик. Чтобы не искрила рядом с приборами и не несла пыль. – Он помолчал. – Такую выдают не всем, только допущенным к сборке.
– А сколько таких допущенных на весь центр?
– Немного. – Он поправил очки. – Несколько десятков человек. Список закрытый.
– Вот этот список мне и нужен, – сказал я. – Поименно.
Мы спустились вниз в той же лязгающей клети. Восс молчал всю дорогу, глядя сквозь решетку, как поднимается навстречу бетон.
Начальник службы допуска сидел в отдельном корпусе за двойной дверью с кодовым замком, сухой служака по фамилии Прайс, из бывших военных, с седым ежиком и планками на стене за спиной. Он выслушал меня, поджав губы и мрачнел все больше с каждым моим словом.
– Список допущенных к чистым зонам это закрытый документ, агент Митчелл, – сказал он, когда я закончил. – Уровень доступа, фамилии и участки. Это не телефонная книга.
– А убитый инженер вовсе не опечатка в отчете, – ответил я. – Там наверху я обнаружил след обуви, которую носят только ваши допущенные люди, в том самом месте, откуда упал Дрейк. Либо вы даете мне список либо я запрашиваю его через Вашингтон официальной бумагой. Тогда об этом узнает вдвое больше народу, чем вам хотелось бы. Вам решать, нужно ли столько шума.
Прайс посмотрел на меня, потом на Восса. Тот едва заметно кивнул.
– К утру, – процедил Прайс. – Подготовлю к утру. Под роспись, с возвратом и без выноса из здания.
– К утру, – согласился я. – Договорились.
За окном административного корпуса белое флоридское небо наливалось к вечеру желтизной. Над плоской равниной, мангровыми зарослями и серебристой лагуной сборочный корпус отбрасывал длинную синюю тень до самого горизонта.
Ночевать мне пришлось на объекте. Гнать час до Мельбурна ради номера в мотеле и час обратно на рассвете не имело смысла. Крест, узнав, что я остаюсь, распорядился выделить мне ночлег без особой радости, но и без возражений.
Меня определили в гостевой блок при административном корпусе, узкую комнату для командированных инженеров, каких за годы «Аполлона» на мысе перебывали тысячи. Металлическая койка, тумбочка, лампа под жестяным колпаком, кондиционер под потолком, гудящий на одной ноте.
На стене выцветшая литография с «Сатурном» на старте и пожелтевший от табачного дыма плакат с правилами противопожарной безопасности. Пахло пылью, казенным мылом и застарелым сигаретным дымом того, кто жил тут до меня.
Ужин я взял в круглосуточной столовой для ночной смены. Поднос с курицей, водянистым пюре и переслащенным чаем со льдом, какой во Флориде пьют вместо воды.
За соседними столами сидели техники в форменных рубашках, усталые, немногословные, переговаривались вполголоса о разводке, графике и о том, что после «Скайлэба» половину из них сократят. Никто на меня не глядел, но я чувствовал, что о приезжем федерале тут уже знают все.
Уснуть сразу не вышло. Я разложил на тумбочке содержимое дневной добычи.
Конверт с тeмно-синей нитью, блокнот с зарисовкой протектора и замерами, пленку с отснятыми перилами. Перебрал, сверил цифры и подписал недостающие уголки конвертов.
За окном, за противомоскитной сеткой, стрекотали цикады и квакали лягушки в мангровых протоках. Звук густой, тропический, чужой после вашингтонской зимы.
Далеко над плоской равниной торчал подсвеченный прожекторами сборочный корпус, белый в черноте ночи, и не гас ни на минуту, там работали круглые сутки.
Ближе к полуночи я вышел размяться на галерею перед блоком. Воздух остыл ненамного, все та же влажная духота, соленый ветер с океана.
Где-то за оградой лязгал маневровый тепловоз, подавая платформы. Над водой у горизонта погромыхивало, там собиралась дальняя гроза, беззвучно перемигиваясь зарницами. Я постоял, глядя на зарево над корпусом и вернулся в комнату.
Спал урывками, вполуха, как привык за месяц в холмах. К шести был на ногах, побрился холодной водой над жестяной раковиной и пошел к Прайсу.
Тот, как условились, должен держать список наготове. Слово свое он выполнил, как и обещал.
Отдал под роспись, с возвратом и с таким лицом, будто отрывал от сердца. Сорок семь фамилий на весь центр, допущенных к чистым зонам сборки.
Напротив каждой фамилии участок, уровень доступа и размер выданной обуви. Я пробежал колонку размеров глазом и задержался на одиннадцати с половиной дюймах.
Таких набралось шестеро. А из этих шестерых только один совмещал допуск с прямым знанием бортовых систем.
Томас Вэнс. Заместитель Дрейка. Уволен по сокращению неделю назад, оставлен консультантом до конца месяца.
Прежде чем идти знакомиться с ним, я захотел своими глазами увидеть место, где рождались те самые коды, вокруг которых закрутилось дело. К тому же мне нужно было свериться с обувью.
Отпечаток наверху я держал в блокноте, а рисунок той подошвы полагалось увидеть вживую. Убедиться, что антистатический ботинок из чистой зоны и вправду оставляет такую насечку. Понять, у скольких людей на участке она на ногах.
Выдают ее только внутри цеха, при входе. Заодно я хотел спросить у тамошних обитателей, что за ленты пропали у Дрейка и стоят ли они того, чтобы ради них сталкивать человека с мостика. Восс опять вызвался меня проводить.
Сборочный цех бортовой электроники прятался в глубине здания без окон, за чередой дверей с кодовыми замками. Перед входом стоял шлюз-тамбур, тесная камера с решетчатым полом и рядами форсунок по стенам.
– Костюм, – сказал Восс, протягивая мне сложенный белый комплект. – Халат, шапочка, бахилы и перчатки. Бороды у вас нет, маску можно не надевать, но волосы уберите целиком. Одна ресница на плате и блок пойдет в брак.
Я оделся. Восс придирчиво оглядел меня, заправил выбившуюся у меня прядь под шапочку и нажал кнопку.
Двери шлюза сомкнулись, из форсунок ударил воздух, сильными, хлесткими струями со всех сторон, сдувая пыль. Гул стоял такой, что говорить стало невозможно. Секунд через двадцать поток стих, вторая дверь отошла и мы шагнули внутрь.
За порогом воздух изменился. Сухой, прохладный, без единого запаха, отфильтрованный до стерильной пустоты.
Под потолком гудели кондиционеры и фильтры, поддерживая давление чуть выше уличного, чтобы пыль не затягивало извне. Свет лился ровный, белый, без теней.
Вдоль длинных столов, склонившись над микроскопами, рядами сидели женщины в белом, одинаковые, как сестры, только руки двигались.
– Тут собирают память, – сказал Восс вполголоса. – Ту, что понесет коды на орбиту.
Я подошел к ближнему столу. Монтажница, немолодая женщина с усталыми глазами над маской, отодвинулась, давая мне взглянуть в окуляр.
Под микроскопом лежало то, что глазом виделось серым квадратиком в ноготь величиной, а в увеличении обернулось решеткой из тончайших проволочек. На каждом пересечении сидело крохотное ферритовое кольцо, чуть больше макового зерна, темное и блестящее.
– Магнитная память на ферритовых сердечниках, – пояснил Восс. – Каждое кольцо один бит. Ноль или единица, смотря куда намагничено. Сквозь каждое продето по нескольку проводов, тоньше человеческого волоса. Их продевают вручную, под микроскопом, иглой. Машина такое не умеет.
– Вручную? – Я оторвался от окуляра. – Всю память?
– Всю. – Он кивнул на ряды склоненных спин. – Тысячи колец в блоке, десятки тысяч продеваний. Одна женщина шьет один блок неделями. Ошиблась в одном кольце, продела не туда – и весь блок насмарку, начинай сначала. Их так и зовут между собой, вязальщицы. – В его сухом голосе мелькнуло что-то похожее на уважение. – На этих пальцах, агент Митчелл, держится вся американская космонавтика. О них не пишут в газетах, а зря.
Я смотрел, как игла в руке монтажницы ныряет сквозь очередное кольцо. Точное, выверенное движение, повторенное, должно быть, миллион раз.
– А коды? – спросил я. – Как сюда попадают полетные коды?
– Программу пишут и отлаживают на большой машине, – сказал Восс. – Потом переносят сюда, в эту память, прошивают, кольцо за кольцом, вот этими руками. То, что вшито в сердечники, стереть уже нельзя, память постоянная. Но параллельно коды держат и на магнитной ленте, для правки, дублей и загрузки в наземные стенды. – Он помолчал. – Вот эти ленты и пропали из сейфа Дрейка. Оригиналы. С них шьют память и гоняют испытания. Без них мы не то что летать, проверить ничего не сможем перед пуском.
– То есть тот, кто взял ленты, взял ключ ко всей системе.
– К самой сердцевине, – сказал Восс.
Мы отошли от стола.
– Покажите обувь, – сказал я. – Ту, что тут выдают.
Восс подвел меня к стеллажу у шлюза, где рядами стояли белые ботинки на мягкой подошве. Я перевернул один, поднес к свету.
Мелкая частая насечка, ровные поперечные полосы, гладкая пятка, рисунок в точности лег на зарисовку в моем блокноте. Та самая подошва, чей отпечаток остался наверху, под навесом, в ста тридцати футах над бетоном.
Я сверил, кивнул и вернул ботинок на полку.
– Совпадает? – тихо спросил Восс.
– Полностью.
Мы отошли к торцу цеха, где за стеклянной перегородкой располагался стол начальника участка. Тот поднялся навстречу, сухощавый, дерганый человек по фамилии Оделл, с воспаленными от недосыпа глазами.
Восс представил меня, и Оделл сразу занервничал, будто я пришел за ним.
– Мне нужно узнать про Дрейка, – сказал я. – Каким он был на работе.
– Это Дрейк?– Оделл потер переносицу. – Дотошным. До занудства. Проверял за всеми по три раза, никому не верил на слово. С ним было тяжело работать, врать не стану. Наживал врагов на ровном месте. – Он спохватился. – Но специалист от бога, этого не отнять. Систему знал до последнего провода.
– С кем-нибудь конфликтовал в последнее время?
Оделл замялся, глянул на Восса. Тот кивнул, мол, говори.
– С Вэнсом, – сказал Оделл тихо. – С заместителем своим. Крепко сцепились под конец. Вэнса же сократили, бюджет режут, кого-то надо было уволить. А Дрейк, вместо того чтоб за него вступиться, будто и рад оказался. Вэнс ему это высказал прямо в цеху, при людях. Кричал, что Дрейк его подсидел, чтоб самому остаться. – Оделл поежился. – За неделю до того, как Дрейк упал.
– А Вэнс сейчас где?
– Дела передает. Его оставили консультантом до конца месяца, некому кроме него систему новому человеку показать. – Оделл понизил голос. – Ходит по объекту как ни в чем не бывало. Допуск при нем до первого числа.
Я поблагодарил и вышел через тот же ревущий шлюз, стянул белый костюм в тамбуре. По дороге к корпусу допуска зашел к Прайсу еще раз, свериться с двумя журналами.
Первый журнал выдачи инструмента из лаборатории микроэлектроники. Я листал его, пока не нашел нужную ночь.
Комплект прецизионных бокорезов с твердосплавными губками, тех, какими режут монтажные провода вровень с платой, той ночью значился выданным на руки. Получатель Т. Вэнс. Возврат отмечен утром.
Второй журнал прохода через шлюз чистой комнаты. Электронная отметка пропуска на входе и выходе, время до минуты.
Я вел пальцем по колонке дат. В ночь гибели Дрейка, в час двенадцать, отметка о проходе. Пропуск Т. Вэнса.
Хотя по графику смен, что висел тут же на стене, Вэнс в ту ночь не работал.
Я закрыл журнал и посмотрел на Прайса.
– Мне нужен Томас Вэнс, – сказал я. – Где его найти?
Глава 5
Бункер
Вэнса я нашел ближе к полудню в лаборатории телеметрии, той самой, где стоял опечатанный после инвентаризации сейф. Он сидел за столом, разложив перед собой стопки папок, и надписывал корешки размашистым почерком человека, привыкшего работать быстро.
Лет сорока пяти, поджарый, с длинными пальцами и внимательными светлыми глазами за стеклами очков. Темно-синяя рубашка с закатанными рукавами. При виде меня он не вздрогнул, не отложил торопливо ручку, спокойно дописал строчку, закрыл папку и только тогда поднял голову.
– Агент Митчелл. – Он произнес мою фамилию так, будто знал ее заранее. – Наслышан. Тот самый, из Вашингтона. – Он кивнул на стул. – Присаживайтесь. Передаю дела, как видите. Двадцать лет коту под хвост, и все в картонные коробки.
– Соболезную насчет увольнения.
– Сокращение, – поправил он ровно. – Не увольнение. Есть разница. Уволенный виноват, а сокращенный просто лишний. – Он усмехнулся сухо. – После «Аполлона» тут все лишние, агент. Просто до кого-то очередь дошла раньше.
Я сел.
– Вы работали с Дрейком.
– Под Дрейком, – снова поправил он. – Пятнадцать лет под Дрейком. – Ручка легла на стол. – И раз уж вы все равно спросите, а вам наверняка уже напели про наш скандал в цеху, скажу сам. Да, мы поругались. Да, при людях. За неделю до того, как он свалился с башни. Я считал и считаю, что он мог за меня вступиться перед начальством и не вступился. Обидно. Но, агент Митчелл, – он развел ладони, – от обиды до того, чтоб сбросить человека со ста тридцати футов, дорога неблизкая. Я инженер, а не убийца.
– Я про убийство ни слова не сказал, – заметил я. – Официальная версия, что это просто несчастный случай.
Что-то мелькнуло в его лице и тут же исчезло.
– Официальная, – повторил он. – Вы бы не прилетели из Вашингтона ради несчастного случая, агент. И не ходили бы выпрашивая журналы допуска. Тут все на виду, слухи распространяются быстрее лифта. – Он снова взял ручку и повертел ее. – Спрашивайте прямо, что хотите спросить. Не люблю, когда ходят вокруг да около.
– Хорошо, спрошу прямо. Что вы делали на объекте в ночь гибели Дрейка? По графику вы не работали.
– Передавал дела. – Он ответил без запинки. – Мне оставили допуск до конца месяца только из-за этого. Систему, кроме меня, никто хорошо не знает. Дрейк знал, конечно, но теперь Дрейка нет. Я прихожу когда придется, часто по ночам. Днем в цеху не протолкнуться, а ночью тихо, можно работать. В ту ночь я тоже сидел с бумагами. – Он пожал плечами. – Один. Свидетелей, увы, при себе не держал.
– А в чистую комнату зачем заходили в час ночи?
Тут он на мгновение запнулся, едва заметно, на долю секунды.
– Сверял комплектацию блоков памяти по описи. Это тоже часть передачи дел. – Он выдержал мой взгляд. – Проверьте, если угодно. Я делал работу, за которую мне, кстати, до сих пор недоплатили.
Я не давил дальше. Расспросил по мелочи, про порядок хранения документов, кто еще имел доступ к сейфу и испытательные стенды.
Вэнс отвечал охотно, обстоятельно, как человек, которому нечего скрывать, которому даже приятно лишний раз показать, что систему он знает лучше всех. Держался он собранно, спокойно, без единой лишней ноты.
Уже поднимаясь, я обронил между делом, будто ставя галочку в блокноте:
– И последнее. Из сейфа Дрейка, кроме чертежей, ничего не пропадало? Меня интересуют чертежи бортового компьютера.
– Еще пропали ленты, – сказал Вэнс.
Он сказал это спокойно, почти небрежно, тем же тоном, каким отвечал весь разговор. И тут же осекся.
Поймал себя на полуслове, я увидел, как это до него дошло. Про ленты в нашем разговоре не упоминал никто, ни я, ни, судя по описи, кто-либо еще из посвященных сотрудников.
Инвентаризация сейфа проводилась закрыто, список пропавшего имущества Восс держал при себе. Официально Вэнс знать про пропавшие ленты не мог.
Он это понял на секунду позже, чем следовало. Пальцы на ручке чуть сжались и тут же раскрылись.
– Так говорят, – добавил он поспешно, правда слишком поспешно. – Слухи. Тут же все на виду, я вам говорил. Кто-то обронил про это, а я запомнил.
– Конечно, – согласился я, закрывая блокнот. – Тут все на виду.
Я поблагодарил его за откровенность и вышел. Он смотрел мне вслед, я чувствовал его взгляд спиной до самой двери.
За вещдоком я пошел к Прайсу. Поврежденный жгут проводов бортового компьютера сняли со стенда еще при первой проверке и упаковали как улику.
Тот самый жгут, что в официальном заключении числился «оборванным вибрацией». Прайс выдал его под роспись, в опечатанном пакете, с той же кислой миной.
Местная лаборатория НАСА оказалась под стать всему тут. Просторная, светлая, набитая аппаратурой, о какой в вашингтонском отделе только мечтали.
Я попросил стереомикроскоп и оптический компаратор и молодой лаборант, польщенный участием в деле федерального агента, расставил все на столе, притушил лишний свет и отошел в сторону.
Жгут представлял собой толстую косу из десятков цветных проводов, стянутых лаковыми нитями. Часть разводки, идущей от бортового компьютера к диагностическому разъему испытательного стенда.
Один провод в косе был перебит. Я закрепил конец под объективом стереомикроскопа, навел резкость и склонился к окулярам.
Медная жила прыгнула в поле зрения крупно, как канат.
Официальное заключение говорило, что это обрыв от вибрации. Но провод, перетертый или лопнувший от тряски, дает рваный край, растянутую шейку, где металл истончается и рвется волокнами, с неровным, лохматым торцом. Такой обрыв ни с чем не спутаешь, я видел их десятки.
Здесь ничего похожего не было.
Торец жилы уходил ровным зеркальным срезом, гладким, чистым, под углом. Не рваным, не растянутым.
Металл срезали одним движением, как срезают стебель острым ножом. Причем срез шел не поперек, а наискось, под сорок пять градусов.
Так провод не рвется. Так его режут.
Я подложил под объектив компаратора линейку с сеткой, замерил ширину среза и угол, отснял торец на пленку для протокола. Кадр за кадром, с масштабной шкалой в поле.
Потом попросил лаборанта принести из микроэлектронной лаборатории комплект прецизионных бокорезов с твердосплавными губками. Тех самых, которыми той ночью, если верить журналу, орудовал Вэнс.
Я свел под компаратором две картинки, срез на проводе и кромку губок бокореза. Ширина реза совпадала.
Характер скола давал след, какой оставляет твердосплавная режущая грань, сходясь на медной жиле, он тоже совпадал.
Оставалось понять, зачем перерезали именно этот провод. Я проследил косу по схеме, что дал лаборант.
Перебитая жила шла к диагностическому разъему, к той линии, по которой стенд при включении запрашивает бортовую память и загружает в нее коды с ленты. Перережь ее, и стенд, запнувшись на опросе, выдаст ошибку.
Обрыв связи, сбой загрузки, данные не читаются. Аппаратный отказ.
Никто не полезет искать пропавшую ленту, все спишут на технику, на дурной контакт, на ту самую вибрацию.
Провод перерезали не для того, чтобы сломать компьютер, а чтобы скрыть кражу.
Как только я понял это, то составил протокол осмотра провода в лаборатории. Ассистент подписался как свидетель.
Однако у меня по-прежнему не хватало прямых улик. Срез на проводе, отпечаток подошвы, оговорка про ленты.
Всего этого доставало, чтобы держать Вэнса под подозрением, но недостаточно, чтобы предъявить обвинение. Не хватало главного, самих лент и чертежей.
Их спрятали, и, пока они не всплыли, Вэнс мог сколько угодно резать провода под углом и оговариваться про ленты, любой судья все равно пожал бы только плечами и не дал ордер на его арест.
Значит, оставалось искать тайник. На это я потратил остаток дня.
Начал я с очевидного, с рабочих мест. Обошел лабораторию телеметрии еще раз, пока Вэнс обедал, простучал стеллажи, заглянул за опечатанный сейф, перебрал коробки с бумагами, куда он складывал дела.
Ничего.
Тогда я прошел по кладовым при цеху, где под потолок громоздились ящики с запчастями, кабельные катушки и списанные приборы. Открывал шкафы, светил фонариком за стеллажи, поднимал крышки распределительных коробок.
Пусто. Тайник, если он на объекте, спрятан лучше, чем в первом попавшемся шкафу. Вэнс не дурак, чтоб держать краденое под рукой.
К полудню жара и голод выгнали меня из здания. Верекер, приставленный ко мне на день, повез меня в столовую для инженерного состава, но по дороге, увидев, что я озираюсь по сторонам, сжалился и сделал крюк.
– Раз уж вы тут, – сказал он без выражения, – гляньте на площадку. Второго такого места на земле нет. Потом внукам расскажете, что здесь были.
Мы проехали вдоль комплекса тридцать девять по служебной дороге. Верекер притормозил у обочины, откуда открывался вид на стартовый стол.
На исполинскую бетонную платформу на насыпи, стальную башню обслуживания, ажурную и ржаво-серую и рядом с ней пусковую башню с длинной поворотной фермой. От площадки к сборочному корпусу тянулась широченная гравийная дорога, каких я нигде не видел.
По ней, как объяснил Верекер, вывозят собранную ракету на гусеничном транспортере, медленно, как ползет ледник, милю в час, чтобы не растрясти.
– Дорога выдерживает вес, с каким не справится ни одно обычное шоссе, – сказал он. – Речная галька, специально возят из Алабамы. Под гусеницами она хрустит и проседает, но держит.
Дальше, за площадкой, начинались болота и дюны. Плоский, дикий берег, каким он был до всякого космоса.
В протоках у дороги стояли цапли, а на теплом бетоне водостока грелся аллигатор, длинный, темный, неподвижный, как бревно.
Над водой кружили скопы. Мыс Канаверал жил двойной жизнью. С одной стороны титан, сталь и ракеты выше небоскреба. С другой стороны все та же первобытная Флорида, болото, гады и птицы, безразличные к тому, что человек тут собрался на Луну.
Обедали мы в столовой, жареная зубатка, кукурузные оладьи, тот же чай со льдом. За столом ко мне подсел пожилой техник, из старожилов и, узнав, что я приезжий, охотно, с гордостью рассказывал про прежние времена, про запуски «Аполлонов».
Про то, как гудела земля за три мили от старта и в окнах домов в Титусвилле лопались стекла. Говорил, а под конец сник, теперь-то все, «Скайлэб» последний, а дальше тут останутся только пустые ангары да чайки.
После обеда я вернулся к поискам. Верекер выбил мне доступ в архив службы допуска. Я до вечера сидел над схемами объекта, прикидывая, где инженер уровня Вэнса мог бы спрятать две катушки ленты и папку чертежей так, чтобы найти их удалось лишь тому, кто знает объект наизусть.
Мест таких набралось слишком много. Кабельные тоннели, технические подвалы, отсеки под площадкой. Я отмечал их карандашом, один за другим.
Один отсек тянул к себе сильнее прочих. Газоотводный бункер под стартовым столом.
По схеме туда сходились каналы, отводящие при пуске раскаленную струю двигателей. В обычное время бункер стоял пустой, темный, запертый, редко посещаемый.
Идеальное место спрятать то, что не должны найти. Я решил осмотреть его сам.
К бункеру меня повел техник по фамилии Долан, молодой парень с фонарем и связкой ключей, приставленный Крестом в проводники. Солнце к тому времени уже клонилось к болотам, длинные тени башен легли через всю площадку.
Спускались мы долго. Лестница уходила вниз, под бетонное тело стартового стола, в толщу насыпи.
С каждым пролетом воздух густел. Становилось холоднее, все вокруг наливалось запахом сырого бетона, ржавчины и застарелой гари, того, что осталось от прежних пусков, впиталось в стены и не выветрилось за годы.
Долан щелкал выключателями, тусклые лампы в защитных решетках загорались одна за другой, выхватывая из темноты изогнутые своды газоотводного канала, исполинскую бетонную трубу, уходящую вбок и вверх, всю в подпалинах и оплавленных наростах, будто нутро вулкана.
– Сюда бьет пламя при старте, – сказал Долан вполголоса, голос его гулко раскатился под сводами. – Отводит струю в сторону, чтоб не разнесло площадку. Сейчас-то здесь тихо, а на пуске тут ад. Все выгорает. – Он поежился. – Не люблю я это место, если честно. Пусто, а ощущение такое будто кто-то стоит за спиной.
Мы прошли вглубь. Я светил фонарем по стенам, по нишам, по служебным закуткам, где под наросшей копотью виднелись задвижки, трубы, короба.
Искал свежие следы, потревоженную пыль, снятую крышку, что-нибудь, не вязавшееся с общим запустением. Долан держался рядом, подсвечивая фонариком.
– Мистер Митчелл, – сказал он вдруг, – я на минуту наверх, ладно? Рацию в машине забыл, а без связи мне тут торчать не положено, влетит. Я мигом, туда и обратно.
– Идите, – сказал я, не отрываясь от ниши, которую как раз осматривал. – Я пока побуду тут.
Его шаги застучали вверх по лестнице и стихли.
Я остался один в глубине бункера, под сводами, в кругу света от фонаря. Тихо было так, что я слышал, как капает где-то вода и гудит под потолком лампа.
Я перешел к следующей нише, присел, провел лучом по бетону у основания трубы.
И тут звук переменился.
Сначала послышался далекий тяжелый лязг где-то в стенах, будто отошла большая задвижка. Потом раздалось ровное, нарастающее шипение, пошедшее отовсюду разом, из решеток в стенах, из отдушин под сводом.
Воздух дрогнул, тронул лицо струей, сухой, без запаха. Я поднял голову.
Лампы под потолком чуть потускнели, словно на них не хватило тока, свет из белого сделался желтоватым и вялым.
Я выпрямился. Шипение не смолкало.
Наоборот, ровное, настойчивое, оно заполняло бункер, с каждой секундой в груди становилось непонятно тесно. Я вдохнул глубже.
Воздуха будто не хватало, хотя грудь работала как надо. В ушах поднялся тонкий звон.
Лампы уплыли еще на тон, к тусклому янтарю, углы бункера потонули в сумраке.
Азот. Продувка. Система, которая перед пуском вытесняет из отсеков все горючее, весь кислород, заполняя их мертвым инертным газом.
Без запаха, дыма, без единого предупреждения. Человек в такой продувке не задыхается и не хрипит.
Он просто делает вдох за вдохом, дышит полной грудью, а кислорода в легких становится все меньше, в какой-то миг он тихо оседает на пол и задыхается, так и не поняв, что произошло.
Ноги отозвались слабостью, будто чужие. Звон в ушах нарастал.
Я двинулся к лестнице, туда, откуда ушел Долан и понял, что не успею. Путь наверх длинный, а с каждым шагом голова тяжелела, свет мерк.
Меня тянуло сесть, просто сесть и передохнуть на минуту, но в такой ситуации это означает не встать уже никогда.
Я развернулся к ближней гермодвери, низкой, овальной, задраенной штурвальным запором, такой же, через какой мы вошли в отсек с каналом. Дошел до нее, держась за стену.
Штурвал не поддался с ходу, он туго прикипел к двери. Рядом, на кронштейне у косяка, темнел аварийный лом, тяжелый, с крюком на конце, повешенный тут как раз на такой случай, о котором в инструкциях пишут «маловероятно».
