Текст книги "Криминалист 11 (СИ)"
Автор книги: Алим Тыналин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
О’Коннор присвистнул.
– Кто же это оказался?
– Экономка. Сорок один год службы.
– И какой у нее был мотив?
– Дом, – сказал я.
– В смысле, деньги за дом?
– Нет, просто дом.
О’Коннор посмотрел на меня, ожидая продолжения, я ничего не сказал, тогда он покачал головой.
Дверь кабинета открылась.
Томпсон вышел в жилете, без пиджака, с погасшей сигарой в углу рта. Сигара была не прикурена, он держал ее во рту просто так, перекатывая из угла в угол, что означало третий день очередной кампании борьбы с курением.
– Митчелл. Ко мне.
Я взял папку с протоколом и отправился к боссу.
Кабинет выглядел как всегда, тяжелый стол, шкаф с подшивками, портрет на стене, пепельница на подоконнике, вымытая до блеска. Демонстративно вымытая.
– Садись. – Томпсон сел сам, вынул сигару изо рта, поглядел на нее и положил на край стола. – Докладывай, что там.
Я так и сделал.
Он слушал не перебивая, как умел слушать. Руки сложил на животе, глядя в стол. Дважды поднял глаза, когда я сказал про корень в камине и когда дошел до общего дымохода.
– Значит, аконитин, – произнес он.
– Настойка корня борца. Она добавляла в пузырек с наперстянкой и смазывала мундштук трубки. Оба направления сразу.
– Зачем оба?
– Он пропускал прием капель, когда чувствовал себя хорошо. А вот трубку курил всегда.
Томпсон хмыкнул и мельком глянул на свою сигару.
– Хозяйственный подход.
– Она сорок один год вела хозяйство в этом доме, сэр.
– А что за корень в камине?
– Единственная ошибка. – Я положил протокол на стол. – Она вычитала где-то, что от растений бывает ядовитый дым и подбросила обугленный корень для отвода глаз. Аконитин при горении разлагается, корень в камине не мог никого убить. Именно поэтому он там и оказался лишним. Все прочее было почти безупречно, а это торчало наружу.
– Ясно. – Томпсон придвинул папку, но открывать не стал. – Улики?
– Пузырек, секатор, мешок с корнями в горшке, дубликат ключа, подброшенный блокнот доктора. Опись на третьем листе. Все передано полиции штата с описью и подписями, копии в папке.
– Свидетели протокола?
– Дворецкий Финниган и доктор Кэмпбелл. Оба подписали каждый экземпляр.
– От руки писали?
– При свечах. Радиокабель она перерезала тем же секатором.
Томпсон поднял брови.
– Зачем?
– Чтобы я приехал один. Она рассудила, что одному человеку не с кем будет посоветоваться, он рано или поздно найдет то, что ему подложат и успокоится.
– Логично, – сказал Томпсон. – Обидно, но логично. – Он побарабанил пальцами по столу. – Ладно, Митчелл. Оформляй отчет по форме, приложи опись и снимки. Пленки отправь в лабораторию сегодня же.
– Уже отдал.
– Хорошо.
Он замолчал. Взял сигару, повертел и положил обратно.
Я знал этот прием, он возникал, когда Томпсон подходил к тому, ради чего, собственно, и звал меня.
– Еще одно, – сказал он. – Пока ты дышал морским воздухом, тут всплыла одна фамилия.
– Какая?
– Рурк. – Он посмотрел на меня. – Журналист из Миссури, который напечатал материал про Озарк. Тебе эта фамилия знакома лучше, чем мне.
– Да, он хороший парень.
– Он умер. Выпал из окна гостиницы в Нью-Йорке. – Томпсон произнес это ровно и буднично, словно читал сводку погоды. – Нью-йоркское отделение прислало запрос по формальному поводу. Его имя стоит в перечне лиц, чьи показания и материалы легли в основу обвинений по озаркским делам. Когда такой человек погибает, у прокуратуры автоматически возникает вопрос, не рассыплется ли часть эпизодов. Отсюда появилась эта бумага.
– Понятно.
– Мне нужно ответить в двух строках, – сказал Томпсон. – Поэтому спрашиваю без всякой задней мысли, ты что-нибудь об этом знаешь?
– Я узнал в аэропорту.
Он поднял голову.
– Как это?
– Меня перехватил репортер у выдачи багажа. Гарри Дельгадо из «Стар». Сказал, что Рурк выпал из окна четвертого этажа в Гринвич-Виллидж и что полиция считает это несчастным случаем по пьяному делу. Просил комментарий.
– И?
– Я сказал, что не видел Рурка после Спрингфилда, причин гибели не знаю, обстоятельств тоже. Выразил сожаление и ушел.
Томпсон посмотрел на меня долгим взглядом.
– Вы действительно с ним не встречались?
– Нет, сэр.
– Не переписывались?
– Нет.
– С Озарка ни разу?
– Ни разу, – сказал я. – Последний раз мы разговаривали в Спрингфилде. Он приходил ко мне, когда я лежал в больнице, потом уехал в Нью-Йорк.
Он кивнул.
– Хорошо. Так и напишу, агент, ведший дела Озарка, контактов с Рурком после декабря не имел, сведениями об обстоятельствах смерти не располагает. – Он подвинул к себе блокнот и записал две строки. – Этого им хватит.
Потом отложил карандаш.
– Митчелл.
– Да, сэр.
– Я тебя не допрашиваю, – сказал Томпсон. – Но я хочу, чтобы это прозвучало вслух. Моя бумага уйдет в прокуратуру Нью-Йорка, это уже серьезно. – Он взял сигару, сунул в рот и тут же вынул. – Но раз уж речь зашла об этом, ты понимаешь, что человек, напечатавший материал про тебя, всего через месяц вылетел из окна?
– Конечно, понимаю, сэр.
– И что ты об этом думаешь?
– Я думаю, что не располагаю ни одним фактом, – сказал я. – Ни отчета патологоанатома, ни протокола осмотра номера, ни показаний персонала отеля. Я знаю только то, что мне сказал в аэропорту человек, который сам хотел что-нибудь узнать.
– Это слишком осторожный ответ.
– Это точный ответ, сэр.
Томпсон усмехнулся углом рта.
– За месяц в глуши ты научился разговаривать как юрист. Раньше ты просто говорил, что думаешь и всех этим чертовски раздражал.
– Раньше меня за это отправили в Спрингфилд.
– Ну, – сказал он, – не только за это.
Он поднялся и прошел к окну. За стеклом шел дождь пополам со снегом, машины на Пенсильвания-авеню ползли с включенными фарами, хотя не было и девяти.
– Скажу тебе как есть, – произнес Томпсон, не оборачиваясь. – В Бюро сейчас тошно. Слушания по Грею начнутся со дня на день, все ходят и оглядываются через плечо. Люди пишут докладные на всякий случай, чтобы потом было чем прикрыться. – Он повернулся. – В такой обстановке фамилия журналиста, выпавшего из окна мотеля рядом с фамилией агента ФБР вещь крайне неудобная. Для агента в первую очередь.
– Я понял.
– Ничего ты не понял. – Он вернулся к столу, но не сел. – Я не говорю тебе туда не соваться, все равно ты не послушаешь. Я говорю, что если ты все-таки вляпаешься в дерьмо, будь любезен сразу сказать мне. Чтобы я не узнал об этом из докладной, которую мне положат на стол из отдела внутренних расследований.
– Хорошо.
– Это слово ты говоришь точно также, как Бэкстер обещает жене бросить пить.
– Я не пью, сэр.
– Он тоже так говорит. – Томпсон сел. – Отчет по острову ко вторнику. И скажи Паркеру, чтобы перестал варить кофе на всю контору, у нас тут не пансион.
– Есть.
Я поднялся.
Уже у двери Томпсон окликнул меня:
– Митчелл.
Я обернулся.
Он держал сигару обеими руками, разглядывая ее с некоторым сомнением, как разглядывают вещь, которую собираются выбросить, но знают, что не выбросят.
– Соболезную насчет вашего репортера, – сказал он. – Он мне не нравился, но работу свою сделал. Немногие на его месте решились бы на это.
– Спасибо, сэр.
Я вышел и прикрыл дверь.
Дэйв поднял голову от стола.
– Живой?
– Велено передать, чтобы ты перестал варить кофе на всю контору.
– А, – сказал Дэйв удовлетворенно. – Значит, все нормально. Он это говорит с шестьдесят восьмого года.
Я сел за свой стол.
За стеклянной перегородкой Томпсон раскурил сигару и открыл форточку.
Глава 20
Послание газетчика
Домой я приехал в девятом часу.
Издалека дом виднелся темной массой на фоне леса, небольшой, с крыльцом в три ступени и еле заметной клумбой, которую с осени никто не трогал.
Николь называла его «наша крепость», и в этом была своя доля правды. Она собиралась и дальше продолжить усиление мер безопасности.
После зимы надо вырыть бункер, усилить стены еще больше. Мечта жизни – установить пулемет на подступах к дому, с фасада и со стороны просеки.
Пока она дополнительно поставила на обе двери засовы «Сегал», сменила замки и завела привычку не задергивать штору в гостиной, чтобы с улицы просматривалась прихожая.
Свет в окнах не горел.
На кухонном столе лежала записка, придавленная солонкой. Почерк аккуратный, красивый, с сильным наклоном.
«Итан. Дежурство до восьми утра, я вышла за коллегу, он приболел. В морозилке рагу, разогрей на малом огне, не на большом, как в прошлый раз. Ключ от гаража на крючке. Не садись работать за стол в час ночи. Н.»
Ниже приписка немного другим почерком: «Рада, что ты вернулся».
Николь служила в Секретной службе, одна из немногих женщин, кого туда взяли, и единственная, кого я знал лично. В Бюро, помнится, Томпсон когда узнал, кивнул, и несколько раз переспрашивал, точно ли она агент, а не секретарь.
Она к этому привыкла. Работала по охране объектов, дежурила посменно, носила с собой «Смит-Вессон» тридцать восьмого калибра в сумке и умела молчать о работе лучше, чем половина Бюро.
Брут поднялся из-под стола и потянулся, выгибая спину. Он быстро набирал вес и рост уже восемьдесят фунтов, серьезный пес. Кассия, услышав, как открылась дверь, скатилась с дивана в гостиной и прибежала на кухню боком, виляя всем телом.
Я присел и потрепал ее за уши.
– Ну здравствуй.
Она ткнулась носом в ладонь и стояла так, пока я не встал.
Рагу я разогрел на малом огне и съел стоя, у плиты. Потом принял душ, выпустил собак во двор на десять минут и запер дверь на оба засова.
Часы показывали половину одиннадцатого, когда я лег. Стол в углу спальни был завален бумагами, все те же старые записи по Реестру, которые я не сдал вместе с делом. Лежали они там еще до моего отъезда в Массачусетс и мне следовало их разобрать.
Я посмотрел на них минуту, погасил лампу и уснул раньше, чем успел додумать эту мысль до конца.
Николь вернулась в начале девятого утра, когда я уже брился.
Я услышал, как открывается дверь, как звякают ключи в чашке на тумбочке, как Брут стучит когтями по полу в прихожей. Потом послышались шаги в коридоре.
Она остановилась в дверях ванной, привалившись плечом к косяку. Форменная блузка, темный жакет, волосы забраны назад, под глазами серые круги, такие бывает после ночной смены.
– Живой, значит.
– Ну а как же еще?
– Как плечо?
– Терпимо.
– Это не ответ. – Она подошла и без всяких предисловий отвела ворот рубашки, посмотрела на шрам, повернула мне руку в плече, проверяя как работают мышцы. Пальцы у нее были холодные после улицы. – Вверх подними.
Я поднял.
– Выше.
Я поднял еще выше. Почувствовал боль и скривился.
– Ясно, – сказала Николь и отпустила меня. – Значит, на острове ты кого-то заламывал.
– Немного пришлось поработать.
– Разумеется. – Она села на край ванны. – Рассказывай коротко, у меня глаза слипаются.
Я коротко рассказал. Николь слушала не перебивая. Под конец сказала:
– Я думала, что знаю все возможные мотивы убийства человека. Оказывается ошибалась.
– В смысле?
– Она убила его не за деньги и не из мести. – Николь потерла глаза ладонью. – Она убила его, чтобы он не пустил в дом посторонних. Это ведь чуть ли не материнский инстинкт, Итан. Защита убежища. Один в один. Я такое вижу у нас каждую смену, только мы вроде направили его в правильную сторону.
Я вытер лицо полотенцем.
– Вчера был еще один разговор, – сказал я. – В аэропорту.
– Какой разговор?
Я рассказал и про гибель Рурка. Николь долго молчала.
– Это тот самый журналист, что приехал во время той перестрелки?
– Да, он меня спас, можно сказать. Мы потом вместе работали в Спрингфилде, – сказал я. – Он был пьющий, нахальный и снимал лучше всех, кого я видел. Он напечатал материал про банды, зная, чем это может кончиться.
– Его убили из-за тех статей?
– Полиция считает, что это был несчастный случай.
– Но ты так не считаешь.
– Я не располагаю всей информацией, – ответил я. – У меня нет ни протокола осмотра места преступления, заключения эксперта. У меня есть только рассказ репортера в зале выдачи багажа.
Николь встала.
– Итан.
– Что?
– Не начинай сейчас, – сказала она. – Не сегодня и не завтра. Я не прошу никогда с этим не связываться, я знаю тебя достаточно, чтобы не говорить глупостей. Я просто прошу тебя отдохнуть, не начинать, пока не поспишь три ночи подряд.
– Я уже спал двенадцать часов.
– Это была только первая ночь из трех. – Она пошла к двери, на пороге обернулась. – В морозилке еще рагу. Разогрей на малом огне.
– Я позавтракаю в офисе.
– Прошу тебя, Итан, будь осторожен, – сказала Николь и ушла спать.
День в отделе прошел тихо.
Я писал отчет по острову и другим текущим делам, заполнил форму триста два, приложение с описью, приложение со снимками. Чен прислал из лаборатории контрольные отпечатки, кадры получились лучше, чем я ожидал, при свечах и вспышке.
Дэйв ходил вокруг и мешал.
– Слушай, а этот дворецкий. Как его, Финниган. Он что, всю ночь за шкафом просидел?
– Часа четыре.
– В его возрасте, сколько ему было?
– Семьдесят один, – сказал я. – Он предложил сам. Сказал, что ноги у него совсем никуда, но сидеть он может дольше меня.
– И так и не заснул?
– Не заснул.
– Черт возьми, – сказал Дэйв с уважением. – Вот это я понимаю, прислуга. У меня жена в полдвенадцатого уже не работоспособна.
О’Коннор за своим столом заметил, что готов просидеть за шкафом хоть неделю, если ему будут туда носить пиво. Томпсон, выйдя из кабинета с погасшей сигарой, поинтересовался, не мешает ли отделу его присутствие. Все прекратили болтать и продолжили работу.
К шести отчет был готов. Я оставил папку на подпись и поехал домой.
На следующий день около двух часов я вышел из здания в обеденный перерыв, не столько поесть, сколько пройтись. Потому что с утра просидел за столом четыре часа подряд и плечо начало ныть.
На углу Десятой стоял газетный киоск. Я покупал там «Пост» с первой недели работы в Вашингтоне. Киоск открыт с семи утра, там продавались два десятка изданий, включая провинциальные. Хозяин мужчина лет шестидесяти, знал в лицо половину сотрудников Бюро.
Я взял «Пост» и протянул четвертак. Торговец не поднял головы. Он отсчитывал сдачу из блюдца и говорил тем же тоном, каким сообщают, что доставка «Тайм» задерживается.
– Агент Митчелл? – он говорил так и не поднимая головы, едва шевеля губами.
– Да?
– Вам оставили посылку.
Я отдал ему деньги.
– Кто?
– Не знаю. – Он выложил на прилавок мелочь и сверху, между монет, положил сложенный вдвое листок квитанции. – В понедельник утром пришел человек. Молодой, лет двадцати пяти, в куртке. Сказал, что тут ходит агент из Бюро Митчелл, покупает «Пост» и «Стар», среднего роста, светлые волосы, стрижется коротко. Дал вот это и десять долларов. Сказал, отдайте, когда придет, не оставляйте у себя.
– Он назвался?
– Нет. – газетчик наконец посмотрел на меня. – Я не спрашивал. Он не выглядел как человек, который хочет назвать свое имя.
– Что он еще сказал?
– Сказал одно слово. «Спрингфилд». – хозяин киоска пожал плечами. – Я подумал, вам это будет понятнее, чем мне.
Я развернул квитанцию, прикрывая ладонью.
Обыкновенный бланк камеры хранения автовокзала «Грейхаунд» на Двенадцатой и Нью-Йорк-авеню. Печатный номер ячейки двести четырнадцать.
Дата приема суббота, семнадцатое февраля. Оплачено вперед за две недели, что стоило доллар двадцать.
Рурк умер в ночь на двадцатое.
– Сколько я вам должен? – спросил я.
– Мне уже заплатили, – ответил. – Возьмите газету и идите, агент. У меня очередь.
Очереди не было. Я взял газету и отошел.
Автовокзал на Двенадцатой я знал. Серое здание с длинным навесом, гул дизелей из-под арки, зал с рядами скамеек, где всегда кто-нибудь спит, положив голову на сумку.
Камеры хранения стояли в дальнем конце зала, в два яруса вдоль стены. Металлические дверцы, окрашенные в зеленый, с прорезями для монет.
Я прошел через зал не торопясь. Взял ключ, обменяв на квитанцию, причем выдали именно мне, проверив документы.
Полсотни посетителей. Солдат в увольнительной. Женщина с двумя детьми и картонным чемоданом. Двое стариков у автомата с кофе. Уборщик возил шваброй под скамейками.
Ячейка двести четырнадцать была в нижнем ярусе, вторая от угла. Я присел, вставил ключ и повернул.
Внутри лежал плотный конверт из грубой манильской бумаги, размером девять на двенадцать дюймов, заклеенный и дополнительно обмотанный по краю канцелярской лентой. На лицевой стороне карандашом написано крупно: МИТЧЕЛЛУ. ЛИЧНО.
Ниже, мельче:
«Если ты читаешь это, значит, я не забрал сам. Извини за театр.»
Почерк я узнал сразу. Рурк писал крупно, с сильным нажимом и с той характерной неровностью строки, какая бывает у людей, привыкших делать заметки стоя, на весу, на крышке фотосумки.
Конверт был тяжелее, чем полагалось бумаге. Внутри прощупывалось что-то плоское и жесткое.
Я закрыл дверцу, отдал ключ и пошел к выходу, застегивая пальто на ходу и держа конверт под мышкой, во внутреннем развороте, как держат папку.
У арки, где стояли автобусы, я остановился и постоял с минуту, разглядывая расписание на щите.
Никто не вышел следом. Только женщина с чемоданом. Двое стариков. Уборщик.
В машине я положил конверт на сиденье рядом и завел мотор.
Ехать в отдел с этим нельзя. Отчет по острову лежал у Томпсона на подписи, до конца дня меня никто не хватился бы. Вскрывать конверт в комнате, где сидят шесть человек, а за перегородкой Томпсон с сигарой, я не собирался.
Домой тоже не годилось, Николь спала там после смены.
Я поехал в Рок-Крик, в парк, встал на площадке у Бич-драйв, где зимой в будний день не бывает никого, кроме собачников.
Заглушил двигатель.
Через ветровое стекло виднелись голые деревья и ручей с ледяной каймой вдоль берега. Февральский свет ложился плоско, без теней.
Я достал перочинный нож и вскрыл конверт вдоль верхнего края, аккуратно, чтобы не тронуть клеевую полосу.
Внутри лежали три вещи.
Восемь листов из блокнота на пружине, вырванных и сложенных пополам, исписанных с обеих сторон.
Плотный картонный конверт поменьше, с фотографиями, я нащупал их через бумагу и пока не стал доставать.
И записка на четвертушке гостиничного бланка. Отель «Ирвинг», Западная Двенадцатая улица, Нью-Йорк.
Записку я прочел первой.
'Митчелл.
Театр с киоском нужен потому что телефон у меня, кажется, слушают, а почте я после Миссури не верю совсем. Парню, который принесет квитанцию, я заплатил и ничего не объяснил, так что не ищи его, он ничего не знает.
Я сейчас в Нью-Йорке по своим делам. Вернусь в среду, заберу конверт и тогда все это окажется зря, а ты будешь надо мной смеяться.
Если не заберу, читай.
Сразу говорю, выводов внутри нет. Я не понял, что нашел. Я записал то, что видел и слышал, дословно, как учили в первый год работы. Разбирайся сам, у тебя это выходит лучше.
Три куска. Они между собой не связаны, во всяком случае я связи не увидел.
И еще. Я не жалею про Спрингфилд. Материал был хороший, а хорошие материалы у меня выходят раз в десять лет. Так что не бери на себя лишнего, ты вообще ни при чем.
Рурк.
p.s. Фотографии с этой встречи я не делал. Он бы заметил. Извини.'
Я перечитал записку дважды, сложил и убрал в карман.
Потом развернул листы.
Первые три страницы были отчетом о визите, тем самым, о котором мы договаривались в январе. Рурк пошел к Роберту Гейлу в контору «Холт энд Дэвис» под легендой будто он клиент, через посредника, с фиктивной сделкой по складским площадям.
Он описал все подряд, приемную, секретаршу, кабинет, вид из окна, костюм Гейла, манеру говорить и ход разговора реплика за репликой. Хороший репортерский отчет, без единой оценки.
На четвертой странице я кое-что нашел.
'Я закинул удочку про склады у Анакостии. Не в лоб, а как клиент, которому нужны площади у воды с подъездом для грузовиков.
Он сразу ушел от темы, сделал это очень гладко. Сказал, что фирма такими объектами не занимается и рекомендует обратиться в другое место.
Но перед этим, буквально одна фраза, сказал вот что (записываю дословно, проверял себя дважды сразу после выхода):
«У воды сейчас вообще сложно, там половина площадок под долгосрочными договорами, охрану вам туда чужую не поставят. На двенадцатом причале свои люди, „Тайдуотер Секьюрити“, у них там все схвачено».
Я про причал не спрашивал. Я вообще номер причала не называл, я говорил в общем.
Может, это пустышка. Может, он просто болтун и хочет поговорить про город. Но человек, который две минуты назад сказал, что фирма такими объектами не занимается, оказывается, знает, какая охранная контора сидит на конкретном причале.
Записываю как есть: 12-й причал, «Тайдуотер Секьюрити Сервисиз».'
Я перечитал абзац три раза.
Склад у Анакостии, где я обнаружил фургон, чей номер я потом пробивал через знакомого в отделе регистрации, стоял не на двенадцатом причале. Он стоял выше по реке, у Второй улицы, в стороне от грузового фронта.
Двенадцатый причал это другое место. Милей ниже, в промзоне, где грузят щебень и уголь. То есть Гейл, не сказав ничего про склад, машинально выдал знание другого места.
Пятая страница начиналась с середины предложения.
'…секретарша позвонила, он извинился и вышел за какими-то бумагами. Не было его минуты четыре, я засек по часам.
Стол у него чистый, все в папках, но с моего края лежала стопка входящих, сверху торчал угол бланка. Целиком документы я не видел, только верхний левый угол, дюйма два на три.
Там была эмблема. Не буквы, а рисунок. Я его нарисовал по памяти сразу в машине, пока помнил, поэтому пропорции могут быть неточные, но общее устройство совпадает. У меня на такие вещи глаз натренирован, все-таки двадцать лет уже репортер.
Смотри на обороте.
Что это за организация не знаю. Названия под эмблемой не видел, оно было закрыто следующим листом.'
Я перевернул страницу. Рисунок занимал половину листа, сделанный шариковой ручкой, с поправками поверх первых линий.
Круг. Внутри круга фигура в высокой шапке с загнутым верхом, преклонившая колено, с занесенной правой рукой.
Под фигурой то, что Рурк изобразил как животное, лежащее на боку, с запрокинутой головой. По окружности шли короткие лучи, семь штук, неравной длины.
Я довольно долго смотрел на этот рисунок.
Митра, убивающий быка. Тавроктония.
Я уже видел этот знак когда исследовал ритуальные убийства, о которых все сейчас забыли. На одной из стен, в каком-нибудь углу всегда была начертана точно такая эмблема, круг, семь лучей, фигура с занесенным клинком.
Рурк не знал ни про жертв Реестра, снимки, ни про саму организацию. Он просто срисовал по памяти угол бланка, лежавшего на чужом столе.
И этот бланк лежал в стопке входящих у младшего партнера конторы «Холт энд Дэвис». Я закрыл глаза на секунду и открыл снова.
Рисунок никуда не делся.
Шестая, седьмая и восьмая страницы шли отдельным блоком и начинались они так:
'Это уже не про Гейла и вообще, наверное, не про твое дело. Но раз пишу, сообщу и это, потому что мне оно покоя не дает.
В редакции есть слух, довольно упорный, что в городе работает человек, высокий чин в правоохранительной системе, который регулярно, месяцами, встречается с газетчиками по темам, которые к его прямым обязанностям отношения не имеют. Имени никто не называет. Я спрашивал троих знакомых ребят, все отвечают одинаково: «Есть такой, но это не наше дело».
Один человек, которому я верю, встречался с ним дважды. Имени не сказал и не скажет, я не давил. Приметы дал такие:
– возраст под шестьдесят, но выправка как у военного, спину держит;
– седой, волосы густые, зачесаны назад, всегда в порядке;
– одевается очень дорого и очень скучно, темные костюмы, белые рубашки;
– говорит короткими фразами, вопросов не задает вообще, только отвечает или молчит;
– встречи назначает не в барах и не в кафе, а в местах, где нет освещения, всегда после полуночи;
– еще одна деталь, которую мой человек считает самой характерной, он никогда не снимает перчаток. В помещении, в машине, где угодно. Тонкие кожаные перчатки. Мой человек сказал: «Он их не снял ни разу, даже когда закуривал».
Те же знакомые говорят, что этот человек имеет отношение к утечкам по уотергейтскому делу. Проверить это я не могу, да и ты, наверное, тоже.
Зачем я это пишу. Если есть чиновник, который сливает прессе то, что считает нужным, то значит в Бюро где-то дерьмо протекает наружу. Если есть такой канал наружу, то можно и проникнуть внутрь. Тогда все, что ты мне не успел рассказать, выглядит очень логично.
Проверяй сам. Я больше ничего не знаю.'
Я опустил листы на колени. Сидел в остывающей машине и пытался объективно оценить, что именно у меня есть.
Пока что просто слухи и рассказы, на этом не строят даже рабочей версии, не то что дела.
Но было и другое. Причал и охранная фирма это уже кое-что. Знак Митры, чиновник в перчатках тоже неплохо.
Я вскрыл картонный конверт. Внутри лежали четыре отпечатка формата пять на семь. Наружная съемка, длинный фокус, зерно крупное, он снимал с руки, при плохом свете.
Фасад конторы «Холт энд Дэвис» на Кей-стрит. Гейл выходит из подъезда, застегивая пальто. Гейл садится в машину. Четвертый кадр это машина, снятая сзади, с номером, читаемым при увеличении.
Я сложил все обратно в конверт и посидел, глядя на ручей.
По берегу прошел человек с собакой на длинном поводке, посмотрел на мою машину без всякого интереса и ушел за поворот.
Дальше по закону следовало сделать вот что.
Оформить конверт как вещественное доказательство. Составить рапорт с описанием обстоятельств получения, про газетный киоск, квитанцию, ячейку двести четырнадцать, свидетель хозяин киоска.
Приложить листы, фотоснимки, записку. Передать Томпсону, а через него – тому агенту из другого отдела, которому официально передали дело о Реестре, Холте и складе у Анакостии.
Это был правильный порядок. Я знал его наизусть.
И довольно ясно представлял, чем все это кончится.
Материалы уйдут в отдел, к которому у меня нет доступа. Через неделю мне вежливо сообщат, что сведения приобщены к делу и работа ведется.
Через месяц выяснится, что «Тайдуотер Секьюрити» это обычная охранная фирма с лицензией, эмблему на бланке никто не опознал, а слух про чиновника в перчатках проверке не поддается, поскольку источник анонимный и мертвый.
А еще, и это была главная причина, послание Рурка прочтут восемь или десять человек, из которых как минимум один имеет отношение к каналу, о котором писал Рурк. И тогда Гейл узнает, что покойный журналист успел передать записи о нем, за сутки до того, как с ними что-нибудь сделают.
Я долго сидел с этой мыслью, потому что мысль была скверная. Она означала, что я не доверяю собственному Бюро настолько, чтобы отдать ему бумагу.
Я завел двигатель, чтобы прогреть салон и достал блокнот. Прямой путь, через Финча, не годился. Против заместителя главы контрразведки у меня имелось мало доказательств.
Слабое звено было очевидно.
Гейл выдал причал, он беспечно держал на столе бланк со знаком, который не должен лежать в стопке входящих у юриста по недвижимости.
Значит, он может расколоться. Ему тридцать четыре года, он младший партнер и он еще не научился молчать так, как другие члены Реестра.
Посмотрел на конверт, лежавший на соседнем сиденье.
Рурк не знал, чем это может кончиться. Это я втащил его в это дерьмо. Я закрыл блокнот и убрал во внутренний карман.
Потом взял конверт, вышел из машины и открыл багажник. Под запаской лежал плоский металлический ящик из-под инструмента, который я приспособил еще осенью. Я уложил конверт туда, закрыл ящик и опустил крышку багажника.
Начинать следовало с бумаг: реестр компаний округа, портовая администрация, лицензии. Все это открытая информация, все это может видеть любой гражданин, ни одна из этих справок не проходит через Бюро.
Сейчас половина четвертого. Я еще могу успеть.
Я сел за руль, вырулил с площадки на Бич-драйв и поехал в город.
