Текст книги "Криминалист 11 (СИ)"
Автор книги: Алим Тыналин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
Он поднял на меня глаза.
– Там ведь и моя подпись стоит. Я вам это отдаю, а сам пойду ко дну вместе с ним.
– Ничего подобного, – отрезал я. – Я же сказал, что вы под моей защитой, мистер Гейл. Тонет тот, кто подписал по своей воле и молчал об этом. А тот, кто рассказал об этом сам уже ценный свидетель. Я вам это уже говорил. Разница в том, кто заговорит первым. Теперь вы в другом статусе.
Гейл закрыл глаза.
– Копии платежных документов, – сказал он. – С накладными. Я могу их достать. Не сразу, там сложная система хранения, но могу. – Он открыл глаза. – Это то, что вам нужно?
– Это то, что мне нужно, – сказал я.
Мы условились о следующем шаге. Тщательно обсудили, как он передаст копии, как будет со мной связываться, что делать, если Холт что-то заподозрит.
Я говорил спокойно и по делу, по мере того как я рассказывал ему, что будет дальше, Гейл немного успокаивался.
Человеку, которому дали инструкцию и роль для игры, всегда легче, чем человеку, оставленному наедине с ужасом разоблачения.
Потом он сел в машину, долго не мог попасть ключом в замок зажигания, наконец завел двигатель и уехал. Фары осветили дорогу перед старым шоссе и растворились за поворотом.
Я постоял под навесом еще минут десять, слушая окружающие звуки. Никто не появился.
Ловушки не было. На встрече со мной присутствовал просто сломленный человек, приехавший спасти себя.
Впервые за все расследование, с того момента, когда я увидел первый труп, распятый на стене по правилам ритуала Митры, у меня появилось не подозрение, нарисованный по памяти знак или слух из редакционного коридора, а конкретная, весомая улика против Холта. Фальшивые накладные, реальные платежи, даты и счета, которые можно положить на стол прокурору или судье, чтобы получить ордер для обыска и ареста.
Я сел в машину, убрал «Смит-Вессон» в кобуру и завел мотор.
Ехать до дома далеко, там уже должна ждать меня Николь после смены. Я вдруг подумал, что расскажу ей утром все.
Не потому, что Томпсон просил развлечь мою подружку, а потому, что в этом деле мне больше не на кого было опереться внутри Бюро, кроме человека, который служил в другом ведомстве.
Я вырулил на шоссе и поехал на север, к городу.
Глава 23
Проверка на бумаге
В понедельник в отделе было тесно от работающих людей.
Дело об облигациях выросло за выходные. Из Ричмонда прислали еще четыре экземпляра, задержанных банковским кассиром, у которого хватило ума сверить номера.
Я разложил все, что было, на большом столе у окна. Восемнадцать фотоувеличений, каждое с масштабной линейкой в углу.
Чен пришел из лаборатории с лупой и папкой.
– Смотрите на розетку под гербом, – сказал он и подвинул два снимка вплотную. – Восьмой лепесток. Здесь и здесь.
Зазубрина на лепестке повторялась на всех восемнадцати. Клише резали вручную, одним резцом и рукой.
– Гравер один, – сказал я. – Значит, и мастерская одна.
– Бумага тоже одна. – Чен раскрыл папку. – Хлопковое волокно с примесью льна, водяной знак имитирован тиснением, а не отливкой. Тиснение делают на прессе с плоской плитой. Таких прессов в частных руках немного.
Дэйв, проходя мимо с неизменным кофе, заглянул через плечо.
– То есть вы ищете человека с прессом и хорошими руками.
– И с доступом к бумаге, – сказал Чен.
Я взял карту округа и стал втыкать булавки, отмечая банки, где всплывали бумаги, в порядке дат. Ричмонд, Фредериксберг, Александрия, Балтимор. Дуга шла с юга на север вдоль шоссе, с шагом в три-четыре дня.
– Сбывают по дороге, – сказал я. – Едут и заходят в банки по пути. Мастерская где-то у начала дуги, не у конца.
Дэйв присвистнул.
– Ты опять со своими кругами и паттернами.
– Это сработало в прошлый раз.
– В прошлый раз ты был новичок и тебе везло.
Дело о письмах судье продвинулось к обеду. Чен снял с оборотного листа оттиск.
Положил кальку, заштриховал мягким карандашом, и проступили вдавленные строки, половина адреса и часть фамилии. Дэйв, наклонившись над столом, читал по слогам вслух, водя пальцем по кальке.
– «…инвуд-роуд». Линвуд. Их в округе три штуки, но с домом на такой номер одна.
– Ты туда поедешь?
– После обеда, с Тимом. – Дэйв выпрямился, явно довольный. – Слушай, Итан, а если бы ты не догадался про оттиск, мы бы это письмо в мусор выбросили.
– Не в мусор. Списали бы в нераскрытые.
– Это одна коробка, только полки разные.
О’Коннор явился со штрафстоянки в третьем часу, в куртке, перепачканной машинным маслом, с торжеством на веснушчатом лице.
– Четыре из пяти, – объявил он с порога. – Номера на блоках целые. Три машины проходят как проданные в Пенсильвании, а на самом деле угнаны в Мэриленде.
– Записывай в протокол про блоки, – сказал я. – Фотографируй номера с масштабом. Защита в суде будет цепляться, что ты их прочел неправильно.
– Прочел я их правильно, я час лежал под этими машинами.
– Значит, час твоей жизни надо приложить к делу в виде снимка.
Томпсон вышел из кабинета в половине пятого. Сигара торчала у него изо рта незажженная, по тому, как он ее перекатывал, было видно, что кампания держится восьмой день.
– Митчелл, что с облигациями?
– Один гравер и бумага, дуга сбыта с юга на север. Ищем мастерскую в районе Ричмонда.
– Кто ищет?
– Пока я и Чен. Дальше понадобятся люди.
– Дам двоих в среду. – Он оглядел стол с фотографиями. – Знаешь, что мне в тебе не нравится, Митчелл?
– Скажите, сэр.
– Ты приходишь в пятницу и раскладываешь чужие дела по полочкам, а свои держишь при себе. – Он вынул сигару. – Идите работайте.
Он ушел к себе.
Конверт от Гейла я забрал вечером во вторник.
Место и способ мы обговорили заранее. Камера хранения на автовокзале, тот же прием, каким воспользовался Рурк. Гейл оставил пакет в ячейке днем, ключ передал через посыльного, посыльный принес его в киоск Тертеряну вместе с двумя долларами.
В ячейке лежал плотный сверток в оберточной бумаге.
Я вскрыл его дома, ночью, на кухонном столе, при задернутой шторе. Николь спала наверху. Брут лежал у двери и следил за мной, положив морду на лапы.
Внутри было двадцать шесть листов, фотокопии, снятые на конторском аппарате, местами с темными полосами по краю, как всегда бывает при спешке.
Платежные поручения. Накладные на оборудование для склада на Второй улице у Анакостии. Договор аренды. Акты приемки.
Я разложил их по датам и просидел над ними два часа.
Картина складывалась точно такая, как описал Гейл под навесом заброшенной заправки. Осенью через склад провели крупную сумму под видом закупки оборудования.
Накладные выписаны на фирму-поставщика, которой, судя по адресу, не существовало. Акты приемки подписаны с обеих сторон. Дальше деньги ушли тремя платежами, на «Тайдуотер Секьюрити» и на две компании, чьи названия я видел в январе, пробивая номер машины у склада.
Внизу актов и на заверительных надписях стояла подпись Гейла как юриста конторы.
А на трех документах, в верхнем левом углу бланка, шел оттиск: круг, фигура с занесенной рукой, лежащее животное и семь коротких лучей.
Тот же знак.
Я сложил листы, убрал в металлический ящик и запер его.
Теперь у меня в руках лежало то, чего не было ни разу за все расследование, не подозрение, не пересказ и не срисованный по памяти угол бланка, а бумаги с датами, суммами, счетами и подписями.
Теперь вопрос кому это передать?
В своем отделе некому. Томпсону я доверял, но дело о Реестре у меня забрали и передали в другой отдел.
Туда бумага уйдет по инстанции, по дороге ее прочтет неизвестно кто. Именно этого я и боялся с первого дня.
Ниточка нашлась в тех же облигациях.
Подделка казначейских бумаг не только наше дело. Такими вещами занимается Министерство финансов. По облигациям к нам еще в январе прикомандировали агента казначейства по имени Артур Ленц.
Я работал с ним три недели.
Ленц был человек лет пятидесяти, сухой, узкий в плечах, в темном костюме без единой складки. Носил очки в тонкой оправе и говорил короткими законченными фразами, из которых нельзя было выкинуть ни слова.
Он двадцать лет занимался финансовыми махинациями и умел то, чего не умел никто в нашем отделе. Смотреть на колонку цифр и видеть в ней преступление.
За три недели совместной работы он ни разу не сказал ничего лишнего, не спросил чепухи и не выказал ни малейшего интереса к тому, чем я занимаюсь помимо облигаций. При этом он был въедлив до занудства. Трижды заставил меня переделать опись, потому что в ней не совпадал порядок граф.
Такой человек мог бы разобрать двадцать шесть листов Гейла лучше, чем кто угодно в моем здании. И он служил в другом ведомстве, то есть вне досягаемости тех, кто контролирует канал в Бюро.
Но прежде чем показать ему хотя бы страницу, следовало убедиться, что он чист.
Ленц работал в комнате на четвертом этаже, которую ему выделили как прикомандированному. Узкая, маленькая, с одним окном во двор, стол, два стула и картотечный шкаф, взятый напрокат.
Я зашел к нему в среду, около одиннадцати, с папкой по облигациям под мышкой.
Он сидел за столом и писал. Перед ним лежали три стопки бумаг, выровненные по краю с точностью до четверти дюйма. Пиджак висел на спинке стула, рукава рубашки были застегнуты у запястья.
– Митчелл. – Он не поднял головы, дописывая строку. – Садитесь.
Я сел. На столе стояла чашка чая с блюдцем поверх, чтобы не остывал.
– Ричмондские экземпляры пришли, – сказал я и положил папку. – Восемнадцать штук всего. Гравер один, зазубрина на розетке повторяется.
Ленц отложил ручку, надел очки и раскрыл папку.
Он смотрел снимки пять минут молча, по одному, откладывая в сторону просмотренные ровной стопкой. Потом сказал:
– Номера идут не подряд.
– Верно.
– Это ошибка изготовителя. – Он постучал ногтем по краю снимка. – Настоящие серии распределяются по эмиссиям. Он взял диапазон из одной эмиссии и раскидал по всем экземплярам, включая те, что по дате не могли попасть в этот диапазон. Кассир в Ричмонде поймал именно это.
– Я вчера то же самое отметил в записке.
– Я читал вашу записку. – Ленц снял очки. – Она составлена правильно, но вы указываете вывод раньше основания. Сначала основание, потом вывод. Иначе в суде из вас вытянут, что вы додумали.
– Учту.
– Не учтете, – сказал Ленц. – Все следователи так говорят.
Он закрыл папку и придвинул к себе чашку. Снял блюдце, отхлебнул и вернул блюдце на место.
Я позволил поболтать еще минуты три, мы сверили, кто запрашивает сведения из банков и кто пишет в казначейство по эмиссиям.
Потом сказал, будто вспомнив:
– Ленц, у меня к вам вопрос не по этому делу. По процедуре.
– Спрашивайте.
– Мне, вероятно, придется в ближайшее время просить ордер на прослушивание. Не по облигациям, по другому делу. Я такого никогда не делал. Хочу заранее понять порядок.
Ленц откинулся на спинку стула.
– На телефон или на помещение?
– На помещение. Контора, обычный офис в деловом квартале.
– Тогда сложнее. – Он говорил, как читал инструкцию. – Вам понадобится письменное представление с изложением оснований, санкция руководителя вашего отделения, затем ходатайство в суд через прокуратуру. Основания должны быть конкретные, какое преступление, какие лица, почему иными способами сведения получить нельзя. Последнее суды проверяют строже всего.
– Сроки?
– От подачи до постановления от недели до месяца, в зависимости от судьи и от того, насколько убедительно написано представление. – Ленц взял ручку и постучал ею по столу. – Что за контора?
Я ответил не сразу, чтобы это выглядело как обычная заминка человека, прикидывающего, можно ли говорить.
– Юридическая фирма на Кей-стрит. «Холт энд Дэвис». – Я пожал плечом. – Дело пока сырое, я его толком не начинал. Но если начну, то, по моим прикидкам, к установке буду готов не раньше следующей недели. Хочу к этому времени иметь бумаги в порядке.
Ленц молчал ровно две секунды.
Я смотрел ему в лицо, не отводя глаз и не задерживая взгляд дольше обычного.
Ничего не произошло.
Ни движения век, ни изменения в дыхании, ни того едва заметного замирания рук, какое я видел у Мерфи в Спрингфилде, когда он читал заключение металлурга. Ленц продолжал постукивать ручкой по столу в прежнем ритме.
– Это слишком рано, – сказал он. – Если вы рассчитываете на следующую неделю, представление подавайте не позже сегодняшнего дня. Иначе не успеете.
– Так рано?
– Прокуратура держит такие ходатайства очень долго, – сказал Ленц. – Не потому, что работает медленно, а потому, что переписывает за вами. – Он положил ручку. – И вот что, Митчелл. Юридическая фирма это плохой объект для прослушки.
– Почему?
– Адвокатская тайна. – Он произнес это так, как произносят название болезни. – В помещении, где юрист говорит с клиентом, вы неизбежно запишете разговоры, записывать которые не имеете права. Судья это понимает и потому откажет, если вы не докажете, что фирма используется как прикрытие, а не как фирма. Значит, вам нужны сначала документы, а потом уже микрофон. Не наоборот.
– Какие документы?
– Финансовые, – сказал Ленц. – Всегда финансовые. Разговоры можно оспорить. Проводку оспорить нельзя, она либо была либо нет.
Он отодвинул мою папку.
– Возьмите. Принесите завтра переделанную записку, с основаниями впереди выводов.
Я забрал папку и встал.
– Спасибо, Ленц.
– За что?
– За консультацию.
– Это не консультация, – сказал он, надевая очки и берясь за ручку. – Это порядок. Консультация это когда я объясняю, как его обойти. А я такого не делаю.
Я вышел, притворив дверь.
В коридоре четвертого этажа пахло мастикой. Кто-то нес стопку папок, кто-то говорил по телефону за приоткрытой дверью. Внизу, во дворе, разгружали фургон.
Я прошел до лестницы и остановился у окна.
Ни удивления, лишнего вопроса или попытки уточнить, кто именно интересует меня в конторе на Кей-стрит. Человек, связанный с Реестром, услышав про прослушку у Холта, сделал бы что-нибудь.
Переспросил бы, уточнил, задержал бы взгляд на полсекунды дольше нужного. Ленц вместо этого сказал, что нужно поторопиться и объяснил, почему я не успею с бумагами.
Оставалось одно, проверить, выдаст ли он меня?
Если через неделю Гейл сообщит, что в конторе засуетились и заговорили о прослушке, значит, Ленц не тот, за кого себя выдает, я потерял человека, но сохранил дело.
Если в конторе будет тихо, значит, двадцать шесть листов можно отдать в надежное руки, не связанные с Реестром.
Я спустился на свой этаж.
За стеклянной перегородкой Томпсон говорил по телефону, держа у уха трубку и разглядывая на свет незажженную сигару.
Связь с Гейлом мы условились держать через тайник.
Ни телефона, ни встреч без крайней нужды. У ограды старого кладбища на Джорджия-авеню, в квартале от его дома, стояла тумба с рекламными афишами, оклеенная в четыре слоя.
За отставшим краем фанеры с южной стороны помещался конверт. Проверять полагалось через день, по дороге на службу и обратно, походя, не останавливаясь.
Записку я оставил на следующий день утром.
Писал ее накануне, дома, за кухонным столом, печатными буквами, без обращения и без подписи. Восемь строк.
«Ближайшие две недели. Смотрите и запоминайте, ничего не предпринимайте. Интересует поведение X, нервозность, внеочередные телефонные разговоры, особенно вечерние и междугородные. Любые распоряжения о бумагах, перенос, изъятие, уничтожение, вывоз в другое место. Разговоры о сроках, особенно если прозвучит конец недели. Не спрашивайте ни у кого ничего. Не проявляйте интереса. Просто находитесь на месте и слушайте. Если что-то будет, сообщите обычным порядком, не раньше вечера того же дня.»
Записку я не запечатал в фирменный конверт, а сложил вчетверо и завернул в кусок газеты, так, как заворачивают мелочь, чтобы не звенела.
В четверть восьмого утра я проехал по Джорджия-авеню, встал у аптеки за полквартала, вышел, купил сигареты, которых не курю и пошел обратно к машине мимо тумбы. У фанеры задержался ровно на то время, какое нужно человеку, поправляющему перчатку.
Вечером конверта в тайнике не было. Значит, забрал.
На следующий день, по дороге за продуктами, я проверил снова. Пусто. Ответа не было.
Ответ пришел во вторник.
Клочок бумаги, вырванный из блокнота, свернутый вчетверо, тем же способом завернутый в газету. Почерк дерганый, буквы прыгают.
«Все как обычно. Тихо. X в понедельник ездил в Балтимор по старому делу, вернулся спокойный. Телефон обычный. Про бумаги не говорил никто. Р.»
Я прочел это в машине и сжег в пепельнице, там же, глядя, как бумага скручивается.
В конце недели поступил второй клочок.
«По-прежнему ничего. Никаких распоряжений о бумагах. Наоборот, привезли новые папки из хранилища, разбираем текущие дела. X в четверг ужинал с клиентом, при мне обсуждал сделку по земле в Виргинии. Больше сказать нечего.»
И ниже, приписанное с сильным нажимом:
«Долго еще так?»
Я не ответил. Отвечать нечего.
Всякое лишнее движение в тайнике риск, а сказать Гейлу «ждите» значило только напомнить ему, что он ждет.
Тишина на Кей-стрит означала одно из двух.
Либо Ленц чист, и сведения про прослушку, остались там же, где были произнесены, на столе с тремя выровненными стопками бумаг. Тогда двадцать шесть листов можно нести ему и раскладывать по датам и суммам. Вскоре у меня будет заключение человека, который умеет читать проводку.
Либо сведения ушли, но не тем путем, каким я ожидал ее увидеть.
Вторая мысль была из тех, что приходят ночью и портят сон.
Если Ленц связан с Реестром, он не побежит немедленно к Холту предупреждать о микрофоне в кабинете. Умный человек так не делает.
Умный человек передаст выше, тому, кто седой и в перчатках и там решат, что предупреждать Холта незачем, потому что незачем показывать федеральному агенту, что его тест сработал. Там просто примут к сведению, что Митчелл интересуется конторой на Кей-стрит и станут смотреть, что он будет делать дальше.
И тогда тишина, которую я принимаю за чистоту, окажется не тишиной, а ожиданием.
Я перебрал разговор в комнате Ленца по репликам, как перебирал шов кладки в западном ходе, светя под разными углами.
Он не переспросил про фирму. Не уточнил, кто именно меня интересует. Не задержал взгляда. Постучал ручкой по столу в прежнем ритме.
Он вообще среагировал не на название конторы, а на процедуру, адвокатская тайна, порядок подачи, сначала документы, потом микрофон.
Это была реакция специалиста, а не соучастника.
Но человек, который двадцать лет распутывает финансовые махинации, тем и отличается, что умеет не показывать эмоции. Именно этому его учит работа.
На следующий вечер я сидел на кухне. Николь заступала в ночь и собиралась наверху. Слышно было, как она ходит по комнате, как щелкает замок сумки.
Она спустилась в форменной блузке, застегивая манжету на ходу.
– Ты второй вечер сидишь и смотришь в стол.
– Думаю.
– Это я вижу. – Она налила себе кофе, чтобы взять с собой. – Про что?
– Про то, что я поставил проверку и не могу прочесть результат, – сказал я. – Тишина может значить, что человек чист. И может значить, что он передал по инстанции дальше, а те решили не шуметь.
Николь завинтила крышку термоса.
– У нас это называется «отрицательный результат наблюдения», – сказала она. – И у нас его никогда не считают доказательством. Если объект ничего не сделал, это не значит, что он ничего не собирается делать. Это значит только, что за то время, пока за ним наблюдали, он ничего не сделал.
– Утешила.
– Я не утешаю. – Она надела жакет. – Ты сам это знаешь, просто хочешь услышать со стороны. – Она застегнулась и посмотрела на меня. – Итан. Единственное, чего в такой ситуации делать нельзя, это решить наугад и отдать бумаги. Если ты ошибся с человеком, ты отдашь не бумаги. Ты отдашь того, кто их принес.
Она вышла. Дверь стукнула, мотор во дворе завелся и вскоре удалился.
Я остался за столом.
Утром я проехал по Джорджия-авеню и заглянул за отставший край фанеры на тумбе.
Пусто.
Я поехал на Пенсильвания-авеню, в отдел, где меня ждали восемнадцать фотоувеличений облигаций, письма судье и машины с целыми номерами на блоках.
До назначенной даты проверки оставалось четыре дня.
Глава 24
Финансы
Наконец настал долгожданный вторник, я его ждал с легким нетерпением.
Я не делал в этот день ничего особенного. Утром разбирал с Дэйвом бумагу из Ричмонда.
Мастерскую нашли в феврале, в подвале переплетной мастерской под Петерсбергом. Гравер оказался семидесятилетним стариком, всю жизнь резавшим клише для типографий, а сбытом занимался его зять.
Дело шло к передаче в прокуратуру, Дэйв писал заключение, вымеряя зазубрину на восьмом лепестке розетки с точностью до тысячных долей дюйма.
К вечеру я проехал по Джорджия-авеню и заглянул за отставший край фанеры.
Пусто. В среду тоже пусто.
В четверг вечером конверт лежал на месте.
Я забрал его на ходу, не останавливаясь, и развернул уже в машине, за два квартала, у бордюра.
«Пока ничего. Совсем ничего. X был в конторе весь день, обычный распорядок, обедал с Дэвисом внизу, вернулся, работал с бумагами по вирджинской земле. Никаких звонков сверх обычного, я сидел в приемной три раза за день специально. 25-го то же самое. Никто ни разу не произнес слова „прослушивание“, „микрофон“, „ордер“. Бумаги на месте, ничего не вывозили и не жгли. Он спокоен как удав. Если он что-то знал, то меня бы уже нашли отравившимся газом в собственной квартире. Р.»
Ниже, тем же дерганым почерком:
«Я две недели сплю по три часа. Скажите хоть, я правильно все делал?»
Я перечитал дважды и сжег в пепельнице.
Потом сидел в машине минут пять, глядя, как по Джорджия-авеню идет вечерний поток.
Сведения, произнесенные мною в комнате на четвертом этаже, дошли до одного человека и остались у него. Ленц не передал ее на Кей-стрит.
Отрицательный результат наблюдения, как сказала Николь, доказательством не считается. Но это уже не пустое место. Если бы он слил информацию Реестру, за это время это проявилось бы хоть чем-нибудь, суетой, вопросом, лишним движением бумаг.
Но все в порядке. Канал был чист.
В пятницу утром я оставил в тайнике четвертушку бумаги:
«Все правильно. Отдыхайте. Дальше не наблюдайте, живите как обычно. Понадобитесь, сообщу.»
К Ленцу я пришел в понедельник, в половине девятого утра, с плоским пакетом под мышкой.
Комната на четвертом этаже все та же, узкое окно во двор, картотечный шкаф напрокат, три стопки бумаг, выровненные по краю. Чашка чая под блюдцем. Пиджак на спинке стула.
– Митчелл. – Он все также не поднимал головы. – Облигации ушли в прокуратуру в пятницу.
– Я не из-за облигаций.
Тогда он поднял голову.
Я закрыл за собой дверь и сел. Положил пакет на стол, но не открыл.
– Ленц, у меня к вам разговор, после которого вы, возможно, попросите меня выйти. Это ваше право, я не обижусь.
Он снял очки и положил на бумаги.
– Говорите.
– Помните, я спрашивал у вас про порядок получения ордера на прослушивание конторы на Кей-стрит. Помните?
– Помню. «Холт энд Дэвис».
– Никакого дела тогда у меня не было. Я сказал вам это, чтобы проверить, дойдет ли она до конторы.
Ленц сидел неподвижно.
– Вы это сделали намеренно, – сказал он.
– Совершенно верно.
Молчание длилось минуту. Потом Ленц взял чашку, снял блюдце, отхлебнул и вернул блюдце на место.
– Разумно, – сказал он.
Я не ждал этого.
– Вы не сердитесь?
– Конечно, сержусь, – сказал Ленц. – Но в первую очередь я профессионал и оцениваю метод. – Он поставил чашку. – Вы назвали одну конкретную контору определенному человеку и ждали, всплывет ли она. Это называется меченая банкнота. Мы так делаем с деньгами уже сорок лет. Вы сделали то же самое с информацией. – Он надел очки. – Сведения не всплыли, я полагаю?
– Нет. Иначе меня бы здесь не было.
– У вас есть человек внутри этой конторы, – сказал Ленц без вопросительной интонации.
– Ну да, он и проверил.
– Хорошо. Что у вас в пакете?
Я развязал бечевку и выложил двадцать шесть листов.
– Фотокопии. Склад на Второй улице у Анакостии, декабрь прошлого года. Платежные поручения, накладные на оборудование, договор аренды, акты приемки. По моим сведениям, оборудования не было, накладные фальшивые, а деньги ушли дальше тремя платежами на три компании.
Ленц придвинул стопку к себе и сделал то, чего я не ожидал, не стал читать. Он выровнял листы по краю, взял чистый лист бумаги и написал на нем сверху дату и время.
– Откуда копии?
– От источника внутри конторы. Он их снял на конторском аппарате.
– Его подпись имеется на документах?
– Дв. Он заверял акты как юрист фирмы.
– Значит, он соучастник. – Ленц записал строку. – Это не мешает, но это надо иметь в виду с самого начала, иначе защита разнесет это дело в пух и прах. Дальше. Кому вы это показывали?
– Никому.
– В Бюро тоже?
– В Бюро тем более никому, – сказал я.
Ленц посмотрел на меня поверх очков и ничего не спросил.
– Хорошо, – сказал он. – Тогда сидите и не мешайте.
Он читал два часа.
Читал не так, как читают следователи в кино, не перебирал листы и не хмурился. Он взял первый документ, прочел его целиком, выписал на свой лист дату, сумму, плательщика, получателя и назначение платежа. Потом второй. Потом третий.
К половине одиннадцатого перед ним лежала таблица, расчерченная от руки по линейке, в шесть граф.
– Смотрите сюда, – сказал он и развернул лист ко мне. – Вот что у вас есть на самом деле.
Он повел карандашом по строкам.
– Двенадцатое сентября. Сорок одна тысяча восемьсот долларов, назначение оборудование складского хранения. Двадцатое сентября двадцать две тысячи триста, монтаж и пусконаладка. Четвертое октября восемнадцать тысяч за стеллажное оборудование. Итого за три недели восемьдесят две тысячи сто долларов на склад площадью, – он заглянул в договор аренды, – одиннадцать тысяч квадратных футов.
– Это много?
– Абсурдно много, – сказал Ленц. – Стеллажи и погрузочное оборудование на такую площадь стоят максимум тысяч восемь-десять, если брать новое. Здесь в десять раз больше. – Он постучал карандашом. – Но это еще не доказательство, это подозрение. Доказательство вот здесь.
Он вытянул из стопки две накладные.
– Поставщик «Кэпитал Индастриал Эквипмент», адрес на Ай-стрит. Дом номер тысяча четыреста двенадцать. – Он положил рядом договор аренды. – А теперь смотрите на арендодателя склада. Тот же дом. Тысяча четыреста двенадцать, Ай-стрит, только другой номер комнаты.
Я посмотрел. Так и было.
– Поставщик оборудования и арендодатель помещения сидят в одном здании, – сказал Ленц. – Это может быть совпадением. В городе полно контор в одном доме. – Он снял очки. – Но у меня в казначействе есть картотека адресов подставных компаний, которую я веду десять лет. И этот адрес мне знаком. Я его видел в семьдесят первом, по другому делу, которое кончилось ничем.
– Что за дело?
– Не важно пока. Важно, что адрес не новый.
Он отложил накладные и взял чистый лист.
– Теперь я объясню, как это делается, потому что вам придется это понимать, когда пойдете к судье, – сказал Ленц. – Схему с фальшивыми накладными доказывать тяжело. Всегда найдется человек, который скажет, что оборудование было, а потом его продали, украли или списали. Проверить задним числом трудно.
– А как легко?
– Через человека, – сказал Ленц. – Не через бумагу, а через человека. Метод чистого капитала.
Он начертил на листе четыре линии.
– Берем Холта. Смотрим, что у него есть на начало периода, недвижимость, счета, ценные бумаги и машины. Считаем стоимость. Потом смотрим, что у него есть на конец периода. Разница это прирост его состояния. Затем берем его декларации за те же годы и смотрим заявленный доход. Вычитаем прожитое, расходы на дом, автомобили, страховки, членские взносы, обучение детей, все, что можно установить документально.
Он провел черту.
– Если прирост состояния плюс расходы больше, чем задекларированный доход, разницу человек откуда-то взял. И либо он объясняет откуда либо это налоговое преступление. За неуплату налога с необъясненного дохода садились люди покрупнее вашего Холта.
– Капоне, – сказал я.
– Он самый, – подтвердил Ленц без всякого выражения. – И еще двести человек после него, о которых не пишут в газетах. Метод медленный, но его невозможно оспорить, потому что он учитывает не голословные обвинения, а деньги.
Он положил карандаш.
– Ваши двадцать шесть листов дают мне вход. Дальше я работаю не по ним, а по Холту.
Работа заняла шесть дней.
Я следил за ней урывками. Приезжал к Ленцу раз в несколько дней, между своими делами, каждый раз таблица на его столе становилась шире.
Декларации Холта за прошедшие пять лет он запрашивал по официальной линии казначейства письмами, ждал ответа по пару дней на каждое. Вскоре они пришли, стопкой в четыре дюйма.
Недвижимость Ленц устанавливал по земельным книгам округа, ездил в Роквилл и в Фэрфакс, сидел в архивах и выписывал от руки. Дом в Джорджтауне, купленный в шестьдесят девятом. Ферма в Виргинии, оформленная на жену. Квартира в Нью-Йорке, оформленная на компанию.
Автомобили выявили через регистрационные записи. Членство в клубах через открытые справочники и списки членов, которые эти клубы печатают ежегодно к сведению самих же членов.
Но главная работа шла в банковском архиве.
Туда я поехал с ним один раз, в конце недели, потому что Ленцу нужен был второй человек для сверки.
Архив помещался в подвале банковского здания на Пятнадцатой. Это была длинная комната с низким потолком с бетонным полом и рядами металлических стеллажей. Под потолком гудели лампы дневного света, одна мигала.
Погашенные чеки банки хранят на микрофильме. Рулон это несколько тысяч кадров, снятых подряд, в том порядке, в каком чеки проходили через расчетный отдел.
Никакого указателя по получателям не существует. Есть только дата.
– Порядок такой, – сказал Ленц, снимая пиджак и вешая на спинку стула. – Мы знаем даты трех платежей. Берем рулоны за эти дни и за три дня после, чек мог пройти не сразу. Смотрим каждый кадр. Ищем сумму.
– Сколько кадров?
– В рулоне около трех тысяч. Рулонов у нас двенадцать.
Я посчитал.
– Тридцать шесть тысяч чеков.
– Вы умеете считать, – согласился Ленц и заправил первый рулон в аппарат.
Читальный аппарат был громоздкий, с матовым экраном размером с газетный лист. Пленка шла через него с треском, ручка перемотки грелась под ладонью. Изображение прыгало, через час глаза начинали слезиться.
Мы сидели там с девяти утра до шести вечера, с перерывом на сорок минут.
Кадр. Ручка на четверть оборота. Кадр. Сумма не та. Ручка. Кадр.
К обеду у меня ломило шею. Ленц сидел прямо, как в первый час, переписывал в блокнот все чеки на суммы свыше пяти тысяч, попадавшиеся по пути, на всякий случай, вдруг пригодятся.
Первый нужный чек нашелся в третьем рулоне, во втором часу дня.
Ленц остановил перемотку, довел кадр до резкости и сказал:
– Есть.
На экране, вверх ногами и с зеркальным разворотом, светился погашенный чек. Сорок одна тысяча восемьсот долларов. Дата двенадцатое сентября.
