Текст книги "Криминалист 11 (СИ)"
Автор книги: Алим Тыналин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
Я сорвал лом с кронштейна, завел крюк в спицу штурвала и собрав все силы, навалился на него всем весом, упираясь здоровым плечом. Рана отозвалось резкой болью, повязка натянулась.
Штурвал скрипнул, дрогнул и пошел, сначала на пол-оборота, затем на полный оборот.
Свет за спиной уже почти погас, звон в ушах перешел в сплошной гул, пальцы начали неметь. Я налег снова, до искр перед глазами.
Запор лязгнул, задрайка отошла и дверь качнулась внутрь. Из соседнего отсека, куда продувка еще не добралась, потянуло обычным воздухом.
Я перевалился через комингс, рухнул на четвереньки по ту сторону и задышал, жадно, глубоко, взахлеб, как дышат люди, вынырнувшие из-под воды. Мир медленно возвращался, свет наливался обратно белым цветом, звон отступал, вата в голове редела.
Сколько я так простоял на четвереньках, глотая воздух, не знаю. Потом наверху застучали торопливые шаги, замелькал луч фонаря и испуганный голос Долана позвал меня по имени.
Глава 6
Ленты
Долан скатился по лестнице бледный, с фонарем в трясущейся руке. Увидев меня на четвереньках у распахнутой гермодвери, он замер.
– Мистер Митчелл! Господи… Продувка пошла, я наверху услышал, как компрессоры взвыли, я бегом… Вы как?
– Живой. – Голос получился сиплый. Я поднялся, держась за комингс. Плечо горело, повязка под рубашкой промокла от выступившей крови. – Наверх. Быстро.
Наверху, на свежем воздухе, уже собирался народ. Прибежала охрана, приехал на пикапе кто-то из дежурной смены. Через двадцать минут прикатил Крест, без пиджака, с мокрым воротником, с ним Верекер.
Крест выслушал меня, глядя то на распахнутый люк бункера, то на мою руку, из-под перевязи которой натекло на рукав.
– Сбой, – сказал он наконец, голос у него дрогнул. – Наверняка сбой автоматики. Тут система старая, бывает…
– Мистер Крест. – Я вытер лицо ладонью. – Объясните мне, как инженер. Как запускается продувка отсеков?
Он замялся. Ответил Долан, стоявший рядом:
– С пульта, сэр. Из пультовой у площадки. Там панель управления вспомогательными системами, продувка, дренаж, пожаротушение. Тумблер под предохранительным колпачком, колпачок откидывается и фиксируется. Сама она не откинется.
– То есть кто-то должен подойти к панели, откинуть колпачок, щелкнуть тумблером и выждать, пока пойдет газ?
Долан кивнул, глядя в землю.
– И вход в пультовую по коду, – добавил Верекер сухо. – Не по пропуску даже. По коду, который знают человек двадцать на весь комплекс. Инженерный состав, дежурные смены и те, у кого допуск к пусковым системам.
Крест молчал. Он смотрел на бункер, лицо у него сделалось серое.
– Тут нет сбоя, – сказал я. – Продувку включили вручную. Пока я сидел внизу, а Долан ушел за рацией, кто-то поднялся в пультовую, откинул колпачок и пустил азот в отсек, где я находился. Так убивают наверняка. Ни выстрела, ни крови, ни следа. Списали бы на халатность, приезжий федерал полез, куда не следовало, попал под плановую продувку и задохнулся. Печальная неосторожность. Даже дела бы не завели.
– Вы обвиняете моих людей, – глухо сказал Крест.
– Я обвиняю одного человека. – Я застегнул пиджак поверх мокрой повязки. – И, если позволите, скажу вам, отчего он это сделал именно сегодня. Сегодня утром я забрал жгут проводов и весь день просидел с ним под микроскопом. Еще я рылся в журналах допуска и выдачи инструмента. Сегодня же я говорил с ним самим и он, отвечая мне, оговорился про пропавшие ленты, о которых не должен был знать. Он это заметил. Я видел, как он заметил. – Я посмотрел Кресту в глаза. – Он весь день находился на объекте и складывал два плюс два. Понял, что я на него вышел, что круг сомкнулся и что до конца месяца, пока при нем допуск, ему остались считанные дни. К вечеру, когда я полез под стартовый стол, а полез я туда открыто, с вашим же техником и с вашего ведома, о чем знала половина смены, он решил, что другого такого удобного случая не будет. Это не холодный расчет, мистер Крест. Это отчаяние человека, загнанного в угол.
Крест долго молчал.
– Вэнс, – сказал он наконец.
– У Вэнса допуск к пусковым системам, – заметил Верекер. – Код от пультовой он знает пятнадцать лет.
– Проверьте, где он находился в последний час, – сказал я. – Только тихо. Никаких задержаний. Если он поймет, что мы знаем наверняка, он бросит все и уйдет, а вместе с ним уйдут ленты, чертежи и ваши полетные коды. У нас на него по-прежнему ничего нет. Срез на проводе, отпечаток подошвы, оговорка, все это косвенные улики. Хороший адвокат разорвет их в клочья.
– Так что вы предлагаете? – спросил Крест.
Я поглядел на башню, чернеющую на закатном небе и сборочный корпус вдали, подсвеченный прожекторами.
– Предлагаю дать ему то, за чем он придет сам, – сказал я. – Улику, которую он не сможет оставить просто так.
Замысел я изложил Кресту и Верекеру в кабинете, за закрытой дверью, тем же вечером.
– Вэнс держит ленты и чертежи где-то на объекте, – начал я. – Вынести их он не мог, на выходе досмотр, а после гибели Дрейка вы усилили проверку, я смотрел журналы. Значит, украденное тут, где-то спрятано. Вынести он должен до первого числа, потом у него аннулируют пропуск, путь на площадку будет закрыт. У него осталось три ночи.
– Допустим, это так, – сказал Крест.
– Теперь главное. Дрейк, как известно, за два дня до гибели подал служебную записку о пропаже чертежей. То есть он знал, что вокруг него что-то нечисто и вел себя как человек, который должен на это реагировать. – Я развернул на столе схему ракеты. – А теперь представьте, что Дрейк, зная про пропажу, оставил себе страховку. Не копию лент, они объемные, их не спрячешь в карман. А перфокарту, одну-единственную. Не с кодами, они не влезут на восемьдесят колонок, любой инженер это знает и на такую чушь не купится. А карту-загрузчик, адрес тайника, куда Дрейк упрятал резервную кассету с оригиналами. Вэнс инженер, он в такое поверит, потому что сам бы так и сделал.
Верекер прищурился.
– И где, по легенде, находится эта перфокарта?
– В макете станции под головным обтекателем. – Я показал на схеме верхние отметки. – Наверху, куда лезть неудобно, страшно и куда почти никто не поднимается. Место, куда Дрейк имел доступ и где мог спрятать что угодно среди приборной обвязки.
– А как Вэнс об этом узнает? – спросил Крест.
– Так же, как тут узнают обо всем, – сказал я. – Он мне сам сказал, тут все на виду, слухи распространяются быстрее ветра. – Я повернулся к Верекеру. – Я приду в лабораторию телеметрии и в присутствии сотрудников, при Оделле и его людях, при секретаре, при ком угодно, буду вслух, скучным казенным голосом, диктовать в блокнот версию для отчета. Мол, покойный Дрейк, судя по записке, готовил себе страховку, по нашим сведениям, где-то в макете под обтекателем лежит его перфокарта, надо бы на будущей неделе, когда придет предписание из Вашингтона, слазить туда и проверить.
– На будущей неделе, – медленно повторил Крест.
– Именно так. – Я сложил схему. – А у него до первого числа осталось совсем немного. Он услышит, что федерал знает про тайник, но полезет туда лишь через неделю. Поймет, что у него в запасе только три ночи. Он не сможет позволить себе гадать и полезет наверх проверять.
Верекер и Крест переглянулись.
– Пустить постороннего ночью на башню, – проговорил Крест. – Вы понимаете, о чем просите? Если он там сорвется, если что-то заденет…
– Он не турист, – сказал Верекер. – Он пятнадцать лет по этой башне лазает.
– А наблюдение? – Крест уперся ладонями в стол.
– Скрытое, – сказал я. – Ваш человек у нижнего лифта, будет докладывать по рации о каждом, кто поднимается. Второй у пульта лифта, чтоб перекрыть спуск, когда я скажу. Верекер на площадке внизу с группой. А я наверху, внутри обтекателя, среди обвязки макета, с фонарем и рацией. Буду ждать. Никаких людей на мостиках, он заметит и уйдет.
Крест вытер лоб платком.
– А если он не придет?
– Тогда я три ночи посижу в темноте, простужусь на ветру и напишу отчет, что версия не подтвердилась, – сказал я. – Вы ничего не теряете, кроме моего времени. А если придет, мы возьмем его на месте, с крадеными лентами в кармане, никаких адвокатов не хватит, чтоб это объяснить.
Крест долго молчал, глядя на схему. Потом медленно кивнул.
– Под мою ответственность, – сказал он тяжело. – Господи помилуй. Под мою ответственность.
На следующее утро я пришел в лабораторию телеметрии.
Народу там хватало, Оделл сверял описи, двое лаборантов возились с осциллографом, секретарь стучала на машинке.
Я сел за свободный стол, разложил бумаги и достав блокнот, принялся вслух, размеренно, диктовать себе для памяти. Тем самым скучным казенным тоном, каким агенты по всей стране заполняют формуляры, хотя и ненавидят каждую минуту этого занятия.
– Пункт четвертый, – говорил я, записывая. – По записке покойного Дрейка от шестого числа. Установлено, что покойный, обнаружив пропажу чертежей, предположительно принял меры к сохранению резервного экземпляра. По имеющимся сведениям, резервная кассета укрыта на объекте, а указание на место хранения оставлено в виде перфокарты-загрузчика. Предположительное место закладки перфокарты макет станции в объеме головного обтекателя, верхние отметки стартовой башни. – Я перевернул страницу и зевнул, не скрывая скуки. – Проверку означенного места произвести по получении предписания. Ориентировочно на следующей неделе, по прибытии группы из Вашингтона. Раньше не имеет смысла, там без специалистов не разобраться.
Машинка секретаря на секунду сбилась с ритма и застучала снова. Оделл поднял голову от описей. Лаборанты у осциллографа переглянулись.
Я закрыл блокнот, поднялся, поблагодарил Оделла за помощь и вышел, не оглянувшись.
К обеду об этом знал весь корпус. К вечеру, надо думать, знал весь мыс.
Первую ночь я просидел в ловушке впустую.
Поднялся на верхние отметки затемно, залез внутрь обтекателя, устроился среди приборной обвязки макета и просидел до серого рассвета, слушая, как ветер воет в стальных фермах и как далеко внизу лязгает что-то на площадке. Вэнс не пришел.
К шести утра я, окоченевший и злой, спустился вниз на лифте и я отсыпался до полудня в гостевом блоке.
Вторую ночь случилось то же самое. Ветер, темнота, гул и комары, сумевшие подняться даже на такую высоту. Больше никого.
Третья ночь была последней. С первого числа пропуск Вэнса аннулировали, на объект он бы уже не смог попасть просто так.
К вечеру над океаном собралась гроза.
Она шла с востока, с воды, сплошной черный вал от горизонта до неба, подсвеченный изнутри беззвучными вспышками. Флоридские грозы начинаются быстро.
Еще в семь стояла духота, а к девяти ветер переменился, потянул холодом и солью, пальмы у корпусов вывернуло изнанкой листьев. Первые капли ударили по бетону крупно, как галька.
Верекер нашел меня у подножия башни, придерживая шляпу.
– Работы на верхних отметках сворачивают, – крикнул он сквозь ветер. – Гроза. Всех гонят вниз, на башне остаются дежурные внизу и все. По инструкции при грозе наверх нельзя, молнии бьют в мачту, хотя там есть громоотвод, но рисковать никто не станет.
– Значит, наверху никого не будет, – сказал я.
Верекер посмотрел на меня и понял.
– Да, не будет, – мрачно согласился он. – Ему это тоже понятно. Пустая башня, ни души, охрана попряталась под навесы. Если он вообще собирается, то сегодня. Другого такого случая ему не выпадет.
Наверх меня поднял скоростной лифт, узкая клеть, ползущая по наружной ферме башни. Он лязгал и вздрагивал, а по сетке хлестал дождь.
Внизу уплывали огни площадки, размытые в водяной пыли. Весь мыс, ангары, дороги, лагуна, тонул в мокрой тьме.
Молния распорола небо над океаном, при этой белой вспышке я на секунду увидел всю громаду ракеты рядом с собой, от основания до самого верха, залитую светом, как днем. Потом опять чернота и гром покатился через площадку с таким грохотом, что дрогнула стальная клеть.
На верхней отметке я вышел на мостик. Ветер здесь бил в полную силу, не порывами, а сплошным напором.
Стальной настил под ногами ощутимо покачивался, отзываясь на удары. Дождь шел горизонтально. Я, придерживаясь за поручень здоровой рукой, добрался до платформы у головного обтекателя и через технический люк протиснулся внутрь.
Внутри обтекателя стало тише. Ветер остался снаружи, только гудел по обшивке, и дождь барабанил по титановой скорлупе над головой, как по крыше.
В темноте, ощупью, я пробрался между приборной обвязкой макета, кабельными жгутами, стойками, коробами и устроился за угловым шпангоутом, там, откуда просматривался люк.
Проверил рацию, короткий щелчок вызова, Верекер отозвался снизу, с площадки. Все на местах, человек у нижнего лифта, второй у пульта, группа внизу под навесом.
Я стал ждать.
Гроза грохотала над мысом, вспышки пробивались сквозь щели люка и на долю секунды выхватывали из темноты нутро обтекателя, блеск металла, паутину кабелей и снова гасли. Вода где-то капала на настил.
Время шло медленно, как оно всегда идет в засаде. Сначала считаешь минуты, потом часы, затем и вовсе бросаешь считать.
В четверть первого рация щелкнула.
– Митчелл. – Голос Верекера еле слышался, придавленный ветром. – Скоростной пошел вверх. Один человек. Пропуск на входе взял Вэнс.
Я нажал тангенту дважды, мол, принято. Перестал двигаться совсем.
Лифт поднимался долго. Сквозь гул грозы я различил, как он лязгнул, останавливаясь на верхней отметке, как отошла решетка.
Потом послышались шаги по мостику. Осторожные, но уверенные.
Пришелец шел по качающемуся настилу на высоте трехсот футов в грозу так, как ходят по собственному коридору в доме. Все-таки он провел пятнадцать лет на этой башне.
Шаги стихли у платформы. Скрипнул люк.
Луч фонаря скользнул внутрь обтекателя, прошелся по обвязке и уперся в стойку макета. Следом, пригнувшись, протиснулся человек. Выпрямился и отряхнул воду с плеч.
Темно-синяя куртка, та самая. Мокрая, потемневшая на плечах от дождя.
Вэнс повел фонарем по сторонам, огляделся и двинулся к макету. Действовал он быстро и без суеты.
Поставил фонарь на короб, направив свет в нужную сторону, откинул крышку одной панели, посветил внутрь и ощупал. Закрыл. Перешел к следующей.
Он искал перфокарту, там, где инженер прячет плоские вещи, за приборными панелями, среди плат.
Я дал ему поработать минуты три. Пусть покопается, руки будут заняты и встанет спиной к люку.
Потом щелкнул тумблером своего фонаря.
Луч ударил ему в спину. Вэнс замер, не дернулся, не вскрикнул, просто застыл, руки остались погружены в приборный отсек.
– Не ищите, – сказал я. – Перфокарты там нет. И никогда не было.
Он медленно повернулся. Свет моего фонаря бил ему в лицо, он щурился, но не заслонялся. Лицо у него оставалось спокойным, только челюсть закаменела.
– Митчелл, – сказал он.
– Ага, он самый. – Я поднялся из-за шпангоута, держа фонарь так, чтобы свет слепил его, а меня оставлял в тени. – Три ночи я тут сижу. Комаров кормлю. Думал уже, что вы оказались умнее.
– Что вам надо?
– Мне надо, чтобы вы вынули руки из отсека и держали их на виду, – сказал я. – А потом мы с вами поговорим, как оно все было.
Он вынул руки и опустил вдоль тела. Стоял, чуть покачиваясь вместе с башней, и дождь барабанил по обтекателю над нами.
Молния вспыхнула где-то совсем близко, и на секунду обтекатель залило белым. Я увидел его лицо целиком.
Я шагнул ближе.
– Вы ничего не докажете, – сказал он спокойно.
– Может, и не докажу, – согласился я. – Все это косвенные улики, хороший адвокат сможет это использовать. – Я опустил фонарь чуть ниже, свет лег ему на грудь. – Вот только вы сейчас стоите в трехстах футах над землей, ночью, в грозу, на закрытой площадке, внутри головного обтекателя, куда полезли искать чужую перфокарту. Это, Вэнс, уже никакой адвокат не объяснит.
Он дернулся к внутреннему карману.
Я ждал этого и все равно едва успел. Рука его нырнула под мокрую куртку и вышла с монтажным пистолетом, тяжелой пневматической штукой для забивки крепежа, какой на сборке загоняют штифты в металл. С трех шагов такая пробьет человеку грудь навылет.
Он вскинул руку, но я уже бросился на него.
Здоровым плечом я принял его в корпус, отбив ствол вбок. Пистолет ударил, коротко и глухо, штифт с визгом ушел в титановую обшивку над нами и высек искру.
Я перехватил запястье обеими руками, вывернул наружу, раненое плечо взорвалось болью. Левая рука почти не держала, но вес и рывок сделали свое. Вэнс потерял равновесие, монтажный пистолет вылетел из пальцев, лязгнул о настил и улетел в темноту под стойки.
Он рванулся, пытаясь достать меня локтем и попал прямо в перевязь. В глазах у меня потемнело от боли.
Но я не отпустил его. Развернул, заламывая руку за спину и всей тяжестью припечатал грудью к титановому шпангоуту макета. Металл гулко отозвался.
Вэнс захрипел, дернулся раз, другой и обмяк, тяжело дыша щекой в холодную обшивку.
– Не дергайтесь, – выговорил я сквозь зубы, нашаривая рацию. – Верекер. Он здесь. Наверх, живо.
Рация отозвалась коротким подтверждением.
Я держал его коленом и здоровой рукой, пока внизу лязгал поднимающийся лифт. Дождь барабанил по обтекателю. Вэнс молчал, уткнувшись лбом в титан.
Когда Верекер с двумя охранниками протиснулись в люк, я ослабил захват и, придерживая его за вывернутую руку, похлопал по карманам куртки.
Во внутреннем кармане, во влажном полиэтиленовом пакете, плотно перетянутом резинкой, лежала кассета с двумя катушками магнитной ленты. Рядом, сложенные вчетверо, находились светокопии чертежей бортового вычислителя.
Он принес их с собой, придя за перфокартой. Ленты держал при себе, потому что этой ночью, последней перед аннулированием пропуска, собирался вынести их с объекта.
И вынес бы, не окажись наверху человека, три ночи кормившего комаров в темноте.
Я передал пакет Верекеру. Тот посветил фонариком, посмотрел на маркировку на катушках и поднял глаза.
– Оригиналы, – сказал он. – Полетные коды. Боже мой, Митчелл, вы сделали это.
Молния ударила еще раз, вспышкой залив обтекатель, в этом свете лицо Вэнса, прижатое к титану, выглядело очень старым и усталым.
Глава 7
Чужие руки
Вэнса увезли в наручниках на рассвете, когда гроза уже отходила к океану, оставив над мысом низкое серое небо и лужи на бетоне. К полудню я сдавал дело.
Разбор шел в конференц-зале административного корпуса, при всем начальстве центра. Крест сидел бледный, но с таким облегчением на сером лице, будто с плеч у него сняли ракету целиком.
Восс прямой, сухой, при своем стеклянном спокойствии, но и у него в этот раз спокойствие держалось на честном месте, а не на нервах. Я выложил все по порядку. Мотив обида и деньги.
Заказчик, покупавший коды, вопрос открытый, не флоридский я его оставил для будущего следствия.
– Значит, все-таки не несчастный случай, – сказал Крест тихо, когда я закончил. – А я, грешным делом, до последнего надеялся.
– Несчастный случай был бы удобнее, – согласился я. – Но перила врать не умеют.
Он не нашелся, что ответить, только вытер лоб платком по привычке, хотя кондиционер работал исправно.
К вечеру пришли бумаги. Официальная благодарность на бланке с синей орбитой, подписи, печати.
Пуск «Скайлэба» центр подтвердил на май, коды вернулись в сейф, программу спасли. Верекер отвез меня в аэропорт молча, как и в первый день, лишь у стойки, пожимая руку, обронил, что таких проверок, когда проверяющего пытаются задуть азотом, у них на мысе еще не бывало.
Чтобы я больше не прилетал, а то он привыкнет к острым ощущениям. Для Верекера это сходило за теплое прощание.
В Вашингтон я вернулся на другой день, в самом начале февраля. Столица встретила тем, чем Флорида давно забыла, мокрым снегом, серым небом, лужами со льдом по краям тротуаров. После духоты мыса Канаверал холод показался почти чистым.
Отдел встретил тепло и шумно. О’Коннор, едва я вошел, потребовал немедленно и во всех подробностях рассказать, правда ли, что я лазил на ракету в грозу.
Услышав, что правда, объявил на всю комнату, что проиграл Коллинзу второй обед за месяц, поскольку ставил на то, что федерал в жизни не полезет на триста футов в молнию. Бэкстер, не вставая, выспрашивал про флоридскую рыбалку и сокрушался, что зубатку я ел, а его не позвал.
Даже Моррис из-за своей сигары буркнул что-то, отдаленно похожее на «неплохо, Митчелл». Дэйв хлопнул меня по спине и заявил, что при таких темпах меня скоро начнут крутить в кинохронике перед сеансами, а он будет продавать мои автографы в буфете и жить безбедно.
Дороти приколола благодарность НАСА к доске, рядом с газетой про Озарк, отступила на шаг, оценила композицию и сказала, что скоро придется вешать вторую доску.
Радость, впрочем, вышла короткой.
Томпсон вызвал меня под вечер, когда отдел разъехался. Я застал его в кабинете за старнным занятием.
Он держал в зубах незажженную сигару и с ненавистью смотрел на нее, скосив глаза, будто она была живая и виноватая лично перед ним. На столе лежала початая пачка жевательной резинки.
– Садись, – сказал он, не вынимая сигары. – И не смотри так. Не курю. Держу для формы. – Он вздохнул, вынул сигару, положил на край пепельницы, где та лежала целая и нетронутая, как экспонат. – Жена объявила, что если учует дым еще раз, заберет детей и уедет к матери в Ричмонд. А ее мать, Митчелл, я не переношу сильнее, чем бросать курить. Так что вот. – Он сунул в рот пластинку жвачки и поморщился, как от лекарства. – Жую эту дрянь. Мятную. Взрослый человек, старший агент, а жую резинку, как школьник на задней парте.
– Держитесь, – сказал я. – Говорят, помогает.
– Это говорят только те, кто не курил тридцать лет. – Он покатал жвачку за щекой с отвращением. – Ладно. Ты не за этим пришел. – Он откинулся в кресле. – Хорошо сработал во Флориде. Чисто. НАСА в восторге, наверху в тоже, я, черт возьми, тоже почти в восторге, если бы не эта резинка, из-за которой у меня во рту вкус зубной пасты с утра до ночи. – Он посерьезнел, и тон переменился. – Пока тебя не было, кое-что решилось. По другому делу.
– По какому?
– По твоему старому. – Он подвинул на столе бумаги, не глядя на них. – Холт, Форрест. Склад у Анакостии. Вся эта история с ритуалами.
Я ждал.
– Дело передали, – сказал Томпсон. – Официально. Другому агенту, из другого отдела. Ведет теперь он. – Он поднял на меня взгляд, и в нем не осталось ни капли прежней иронии. – Тебя от темы отводят, Митчелл. Совсем.
– Совсем, – повторил я. – И кому отдали?
– Кирни. – Томпсон катал жвачку за щекой, глядя мимо меня. – Спецотдел внутренних расследований. Не знаешь его? И не узнаешь. Такие фамилии не гремят. – Он помолчал. – Аккуратный работник. Осторожный. Пишет протоколы, от которых у прокуроров слезы умиления. Ни разу за двенадцать лет не превысил полномочий, не поругался с начальством и не пришел на службу с простреленным плечом. Наверху решили, что теме нужен именно такой.
– Тихий.
– Методичный, – поправил Томпсон, и по тому, как он это сказал, ясно стало, что он думает то же, что и я, только вслух не скажет.
– То есть меня отводят, а дело отдают человеку, который его похоронит по всем правилам делопроизводства. С описью и подшивкой.
Томпсон вынул жвачку, брезгливо завернул в бумажку, отправил в корзину и потянулся к нетронутой сигаре, просто подержать, не зажигая.
– Я этого не говорил.
– Вам и не надо.
– Митчелл. – Он покрутил сигару в пальцах, положил обратно. – Тебе и правда стоит отдохнуть от этой темы. Озарк, Флорида. Тебя дважды пытались убить, оба раза, замечу, не бандиты с большой дороги, а люди, знавшие расписание твоего дня. Отойди. Займись обычной работой. Ограбления банков. Угоны. Что-нибудь скучное, от чего не стреляют. – Он глянул на меня, и в глазах мелькнуло то, чего в словах не оказалось. – Это не мое решение. И слышу я его не первым. Понимаешь?
Конечно я понял. Фраза про отдых шла не от него, он это передавал, он это знал не хуже меня.
– Материалы, – сказал я. – Дайте хоть посмотреть. Не вести, а посмотреть. Я это дело вел с первого дня, у меня в голове детали, каких в папках нет и не будет. Кирни без меня год будет входить в курс.
– Нет.
– Почему?
– Конфликт интересов. – Слово он произнес отчетливо, как чужую цитату. – После слушания по Харрису тема считается для тебя личной. Ты сторона, а не следователь. Дадим тебе доступ, защита развалит все за час, если до суда вообще дойдет. – Он развел руками. – Так это выглядит на бумаге.
– А не на бумаге?
Томпсон посмотрел на сигару, потом на меня.
– А не на бумаге, – сказал он тихо, – иди домой, Митчелл. Ты за это время дважды пережил покушение. Не проверяй, сработает ли в третий.
Дэйва я поймал на другой день у лифтов, где он изучал доску объявлений с таким сосредоточенным видом, будто там висели тайны мироздания, а не расписание дежурств и объявление о продаже подержанного «Бьюика».
– Ага, – сказал он, не оборачиваясь. – Флоридский герой. Загорел, между прочим. Возмутительно.
– Дэйв.
– Знаю. – Он оторвался от доски, оглядел коридор, быстро, привычно, и мотнул головой в сторону окна в конце коридора. – Пошли, тут душно.
Мы встали у подоконника, подальше от чужих ушей. Дэйв прислонился плечом к раме, засунул руки в карманы и минуту молча смотрел, как внизу по мокрой Пенсильвания-авеню ползут автобусы.
– Тебя сняли с Реестра, – сказал я.
– Совершенно верно, – согласился он весело, и веселья в этом было ровно столько, сколько в улыбке дантиста. – В январе. Пока ты в холмах отстреливался от двух кланов сразу, я тут героически перекладывал бумажки. Пришла резолюция: дело о складе у Анакостии передается профильному подразделению в интересах следствия. Красиво звучит, а? «В интересах следствия». Я эту формулировку теперь на надгробии просить буду. – Он усмехнулся. – Меня к нему больше на пушечный выстрел не подпускают. Даже кофе мимо той двери носить не разрешают.
– Копал?
– Начал копать. – Улыбка сошла. Он глянул на меня искоса. – И знаешь, что скажу, приятель? Радуйся, что отвели.
– Дэйв…
– Нет, ты послушай. – Он выпрямился. – Считай сам. Ты заварил эту кашу, потом тебя отправили в Спрингфилд, в самую глушь, и там тебя чуть не пришили. Это не невезение, Итан. Это прополка. Кто-то наверху аккуратно, по одному, выдергивает из грядки всех, кто способен довести дело до конца, и сажает вместо них удобных.
– Кирни очень удобный.
– Он полгода будет собирать материалы, потом еще полгода систематизировать, а потом закроет за недостатком улик, и все вздохнут с облегчением. – Дэйв помолчал. – Не лезь. У тебя Николь. Дом. Имя вернули, звание вернули, тебя в газетах печатают. Тебе есть что терять, впервые за год. Не лезь.
Он сказал это не как трус. Он сказал это как человек, который уже обжегся и не хотел смотреть, как обжигаюсь я.
Брэдшоу я звонил в тот же вечер. Не из офиса, а из автомата у аптеки на углу, где пахло мокрым асфальтом и вывеска с зеленым крестом мигала через раз.
Набрал Майами, скормил автомату горсть монет и слушал длинные гудки, глядя, как за стеклом будки идет мокрый снег.
Когда-то Брэдшоу помог мне размотать банк, через который шли платежи реестра. Тихий человек, дотошный, из тех, кто читает колонки проводок, как другие читают спортивную страницу. За эту помощь его и задвинули, когда меня отправили в Спрингфилд.
Трубку он снял на восьмом гудке.
– Брэдшоу.
– Это Митчелл.
Молчание длилось секунды три, ровно столько, сколько надо человеку, чтобы узнать голос и все понять.
– Митчелл, – сказал он ровно, без тепла. – Слышал, ты теперь знаменитость. Видел карточку в газете. Поздравляю.
– Мне нужна помощь. По старому делу. По банку.
– Нет.
– Я даже не сказал, что…
– И не говори. – Голос стал тише и тверже. – Я знаю, о чем ты. Ответ нет.
– Брэдшоу, послушай…
– Меня восстановили недавно. – Он говорил быстро, будто торопился выговорить, пока не передумал. – Вернули должность, выслугу, вычистили личное дело, будто ничего и не случилось. Знаешь, чего мне это стоило? Я ходил по краю. Жена не спала. Дети спрашивали, почему папа перестал ездить в командировки.
– Я понимаю.
– Не понимаешь. – В трубке щелкнуло, автомат сожрал очередную монету. – Ты холостяк с собакой, а я со всей этой конторой на шее. Я тебе помог пару раз. По совести, потому что ты был прав. И потом за это расплачивался. – Молчание. – Второй раз я не потяну. Не потому, что струсил. Потому что не имею права.
Я молчал.
– Не звони мне больше по этой теме, – сказал Брэдшоу устало. – Ни с этого автомата, ни с какого другого. Мне жаль, что так вышло. Ты хороший агент, дело ты вел верно. Но я выхожу из игры. Совсем. – Короткая тишина. – Береги себя.
Он положил трубку. Я постоял, слушая гудки, потом повесил свою и вышел на снег.
Дома Николь заметила все с порога, но, как всегда, не сказала ни слова сразу.
За ужином я гонял вилкой еду по тарелке, отвечал невпопад и дважды переспросил про то, что она уже говорила. Кассия, чуя настроение, легла у моих ног и не отходила.
Брут, которому на настроения хозяев было решительно наплевать, деловито дежурил под столом на случай, если что-нибудь упадет.
После ужина я ушел в кабинет. Достал из шкафа картонную коробку, из-под ботинок, выложил на стол то, что в ней хранил.
Не служебные папки, которые я сдал по описи, когда меня отстраняли, а мои документы. Выписки, наброски схем, копии банковских проводок, столбцы имен, обведенные и перечеркнутые.
Все, что я успел собрать до того, как меня выставили из дела и отправили в Миссури. Я не сдал их. Никому про них не говорил.
Николь встала в дверях, прислонившись к косяку, и молча смотрела, как я раскладываю бумаги.
– Тебе велели уйти в сторону, – сказала она наконец.
– Да, а еще дело отдали другому. Какому-то Кирни. – Я не поднял головы. – Который похоронит его по всем правилам, с описью и подшивкой.
Она вошла, подвинула стул и села напротив, не над душой, а рядом. Так она умела, не давить, а просто быть рядом когда надо.
– Ты не остановишься, – сказала она.
Я собрал листы в ровную стопку, но убирать не стал.
– За это дело поплатились многие, – сказал я. – Меня загнали в холмы, где два раза пытались убить. Брэдшоу ходил под увольнением и сегодня отказался со мной разговаривать, и он прав, что отказался. Дэйва сняли. – Я посмотрел на нее. – Каждый раз, когда я почти довожу дело до конца, платит кто-то другой. А те, ради кого все это, сидят наверху, разливают виски и решают, кого куда услать. Меня и во Флориду услали затем же, я почти уверен, чтоб оставался подальше от темы, неважно, что там едва не прикончили азотом.
– И ты хочешь снова заняться этим.
– Я не хочу, – сказал я. – Не могу иначе. Это разные вещи.
Николь долго молчала, глядя на бумаги. Потом протянула руку и накрыла ладонью мою, ту, что лежала на несданной стопке.
