Текст книги "Криминалист 10 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4
Стволы в холмах

К шести вечера в офисе остались мы вдвоем. Бетти ушла в половине шестого, накрыла машинку чехлом, выключила настольную лампу и пожелала спокойной ночи.

Дакетт уехал еще днем в округ Кристиан по делу о краденом тракторе. За матовым стеклом двери виднелся пустой и гулкий коридор федерального суда.

Я положил на стол Хоббсу папку с фотографиями из ниши и сел напротив. Снимки напечатаны в местной фотолаборатории, на бумаге «Кодак», восемь на десять дюймов, глянец.

Двадцать два пакета порошка на брезенте. Четыре банки «Болл» с деньгами. Армейский жетон крупным планом. Царапины на стенке ниши, длинные, на высоте около пяти футов четырех дюймов. Кости кистей у самой замуровки.

Хоббс достал прямую и черную трубку. «Данхилл», с откушенным до белизны мундштуком с одного бока за годы использования. Не торопясь набил ее из жестяной банки табака, утрамбовал большим пальцем, чиркнул деревянной спичкой и раскурил, втягивая щеки.

Потянулся сладковатый запах, с ноткой чернослива. Только после этого он раскрыл папку.

Я докладывал ровно, по порядку, по сложенным в деле листочкам.

Тайник в западном ходе. Свежая закладка, кальцит на ней не нарос, геолог Прайс дал по натеку полгода. Сорок четыре фунта амфетамина в двадцати двух пакетах. Деньги в банках, считать на месте не стал, опечатал. Сумка с запасным инструментом для замуровки, там проволока, замки и оберточная бумага. Тот, кто прятал, оставлял запас, чтобы заложить новую нишу не возвращаясь в город.

Потом доложил про скелет в первой нише.

– На армейском жетоне надписи, – сказал я. – Рой Д. Бэйнс. Группа крови, серийный номер. Я пробил номер через военный архив в Сент-Луисе. Бэйнс, Рой Делберт, рядовой первого класса, призван в сорок четвертом, демобилизован в сорок шестом. После войны вернулся сюда, в округ Стоун. Шофер, возил грузы. Числится пропавшим с осени пятьдесят восьмого.

Хоббс слушал, не перебивая. Смотрел то на снимок жетона, то в окно.

– Доктор Эйзнер дал заключение по костям, – продолжал я. – Следов удара нет, яда тоже. Но кисти рук лежат у самой кладки, пальцами к замуровке. Несколько фаланг с прижизненными переломами. И царапины по известняку, вот эти, горизонтальные. – Я тронул карандашом снимок. – На высоте плеча сидящего человека. Прайс смотрел камень, сказал что поцарапано ногтями, не инструментом. Бэйнса замуровали живьем. Он скреб стену, пока хватало сил.

В комнате стало тихо. Батарея под окном тихо пощелкивала. Хоббс держал трубку в руке, дым шел вверх ровной ниткой.

– Пятьдесят восьмой год, – сказал я. – Тогда же в холмах Диллард уже устанавливал свой порядок. Амфетамин в этих краях варят только они, Дакетт сказал это прямо. Тайник на старом контрабандном маршруте, их почерк. Бэйнс возил грузы. Думаю, он возил для них и в чем-то перешел черту, украл заговорил или просто узнал лишнее. Его убрали так, чтобы он умирал долго и страшно, в назидание прочим возчикам. А потом тем же ходом и в той же кладке заложили нишу с товаром в сотне ярдов глубже. Ясно что это делали одни люди.

Хоббс долго молчал. Затянулся, выпустил дым и посмотрел в окно на зимнюю Сент-Луис-стрит. Фонарь на углу качался под ветром и бросал по мокрому асфальту желтое пятно.

Потом мой новый босс медленно заговорил, без злости, просто называя вещи своими именами.

– Диллардов в этих краях не трогали двадцать лет, – сказал он. – Шерифы трех округов с ними в добрых отношениях. Коттер, которого ты видел в пещере, играет с младшим Диллардом в покер по четвергам. Судья Уоррен крестил внука Эрла Дилларда, держал младенца над купелью в баптистской церкви в Галене. – Он повернул трубку в пальцах. – Эти люди тут совсем не чужаки. Они тут с тех времен, когда округа еще не было на карте.

Я не перебивал его.

– Потянуть эту нитку без железных доказательств, – продолжал он, – значит развалить дело в суде за три дня. Присяжных наберут из соседей. Свидетели дружно скажут, что у них плохая память. Шериф потеряет половину папок. А потом, Митчелл, они найдут способ сделать жизнь в Спрингфилде очень неприятной. Не тебе, ты их Вашингтона, тебя тронуть непросто. Найдут кого другого. – Он сказал это ровно, глядя на огонек в трубке. – Я видел, как это делается. Не один раз.

Я молчал. За окном проехала машина, фары протянулись по потолку и ушли.

– А если доказательства будут железными? – спросил я.

Хоббс посмотрел на меня. Долгим взглядом, каким смотрят, прикидывая, чего стоит человек который говорит такие слова и насколько далеко он готов зайти.

Затянулся еще раз. Положил трубку на медную пепельницу.

– Тогда посмотрим, – сказал он.

Утром я поехал в Галену, в окружной центр Стоуна. Двадцать с лишним миль на юго-восток по тому же шоссе, что вело к пещере, потом поворот в город. «Скаут» шел легко по подмерзшей за ночь дороге, соль белыми разводами лежала по капоту. Кассия дремала на переднем сиденье, привалившись к дверце.

Здание архива стояло за зданием суда. Одноэтажное кирпичное строение под низкой крышей, с узкими окнами и чугунным скребком для обуви у двери.

Внутри пахло старой бумагой, пылью и керосином из обогревателя. Вдоль стен тянулись деревянные картотечные шкафы «Шоу-Уолкер», дубовые, потемневшие от времени, с латунными рамками для карточек на каждом ящике. Между шкафами едва можно было пройти боком.

За барьером сидела архивариус, сухая женщина лет шестидесяти, в шерстяной кофте, с очками на цепочке и седыми волосами, собранными в тугой узел. Табличка на барьере гласила «Э. Прайт».

Она подняла глаза, посмотрела на мое удостоверение, потом на меня, нисколько не удивляясь и не задавая вопросов.

– Эдна Прайт, – сказала она. – Что ищете?

– Заявление о пропаже человека. Осень пятьдесят восьмого года. Рой Бэйнс.

Она встала, прошла вдоль шкафов, ведя пальцем по латунным рамкам, выдвинула один тяжелый ящик, другой. Дерево шло туго потому что рассохлось.

Наконец она достала серую картонную папку, с растрепанными углами и положила передо мной на стол под лампой.

– Стол вон там. Папки не выносить. Карандашом писать можно, чернилами над папкой не работать.

Я сел и развязал тесемки.

Заявление было заполнено от руки, на бланке окружного шерифа. Подала его Маргарет Бэйнс, жена, в октябре пятьдесят восьмого.

Адрес Райская дорога, сельский маршрут второй. Я читал ее показания, выведенные старательным, чуть детским почерком.

Муж уехал в пятницу с грузом и не вернулся. Грузовик не нашли. Денег с собой взял мало. Из одежды ничего не пропало.

Дело закрыли через три месяца, в январе пятьдесят девятого. Отметка шерифа округа стояла внизу, написана выцветшими синими чернилами: «Покинул округ добровольно, финансовые затруднения». И подпись с росчерком.

Я смотрел на эту строчку. Человек, не взявший из дому ни одежды, ни смены белья, лежал замурованный в известняке в двенадцати милях отсюда и скреб стену ногтями. А в папке указано, что он уехал по своей воле из-за долгов.

Поверх старой записи, ниже, шла другая. Чернила свежие, синева ярче, почерк другой, ровный. Дата шестьдесят третий год, пять лет спустя. Надпись гласила «Дело закрыто окончательно».

Я смотрел на эту новую надпись дольше, чем нужно. Закрытое дело не трогают, чтобы написать, что оно закрыто.

Кто-то в шестьдесят третьем взял папку из шкафа, обмакнул перо и приписал лишнюю строчку. Только для того чтобы тот, кто откроет папку, сразу увидел, что тут нечего искать, все уже исследовано.

Я достал «Никон» и навинтил вспышку. Отснял папку целиком: обложку, заявление, показания вдовы, отметку шерифа, добавление шестьдесят третьего года.

Каждый лист по два кадра, с поправкой на осечку вспышки. Карандаш приложил для масштаба. Мисс Прайт смотрела на это поверх очков, но не сказала ни слова.

– У вас есть реестр арестованных за пятьдесят восьмой? – спросил я. – Книга задержаний по округу.

Она снова встала, прошла к дальнему шкафу, достала толстый переплетенный том в коленкоровом корешке, с тисненым годом на корешке: «1958». Положила передо мной.

Я листал с начала. Реестр велся по месяцам, от руки, графами: дата, имя, статья, кто доставил, исход. Январь, февраль, март, страницы шли подряд, исписанные тем же канцелярским почерком.

Дойдя до осени, я остановился.

Между августом и ноябрем не хватало двух листов. Сентябрь и октябрь, те самые два месяца.

Страницы не выпали сами, переплет держал крепко, у корешка остались узкие бумажные язычки. Их вырезали.

Аккуратно, по линейке, лезвием, срез шел ровной прямой линией сверху донизу, без зазубрин, без рваных краев. Не вырвали в спешке, а вырезали не торопясь, чтобы книга закрывалась как ни в чем не бывало и со стороны корешка ничего не было видно.

Сентябрь и октябрь пятьдесят восьмого. Те месяцы, когда Рой Бэйнс перестал возвращаться домой с грузом.

Я провел пальцем по обрезу. Ровный и чистый.

Кто-то сидел вот за этим столом, при этой лампе, с линейкой и лезвием, и вырезал из окружной книги два месяца. Причем так чтобы это мог заметить только тот, кто станет искать специально.

Я раскрыл блокнот и записал увиденное. Снял том в развороте, тоже по два кадра, с приложенным карандашом у обреза.

Мисс Прайт стояла у барьера, сложив руки под грудью, и смотрела, как я фотографирую вырезанный корешок. Лицо у нее было сухое и неподвижное, но взгляд задержался на пустом месте в переплете чуть дольше, чем нужно.

– Давно вы здесь работаете? – спросил я.

– Тридцать один год, – сказала она.

Я закрыл том. Больше ни о чем не спросил, а она ничего не добавила.

Завязал тесемки на серой папке, поблагодарил, забрал «Никон» и блокнот. У двери оглянулся, она уже несла реестр обратно к шкафу, держа его обеими руками, как привыкла за три десятка лет.

Снаружи стоял серый день, тусклое солнце висело над голыми холмами. Кассия подняла голову с сиденья. Я сел в «Скаут», положил блокнот рядом и сидел минуту, не заводя мотор.

Затем поехал назад, в Спрингфилд.

Из Галены я вернулся уже в обед. Заехал в офис, где оказалось совсем пусто.

Вечером в пансион миссис Гарднер на Черри-стрит. Двенадцать лет она сдавала комнаты агентам Бюро, и в доме держался устоявшийся порядок, ужин в шесть, завтрак в полшестого, в комнатах не курить.

Кассия знала уже все углы в комнате, обошла их по привычке и улеглась у батареи.

Ужинали внизу, в общей столовой. Миссис Гарднер, вдова лет шестидесяти пяти, сухонькая, прямая, в фартуке поверх платья, подала тушеную говядину с морковью, кукурузный хлеб и кофе. Кассии поставила миску с обрезками мяса у двери, без разговоров, как начала делать с того дня как мы заселились.

Я ел и думал о вырезанных страницах. Потом спросил, между прочим, передавая ей блюдо с хлебом:

– Миссис Гарднер, вы давно в этих краях. Семья Диллард, что про них говорят?

Она перестала разливать кофе. Поставила кофейник на подставку, выпрямилась и посмотрела на меня поверх стола ровным взглядом.

– Про Диллардов тут вообще не говорят, мистер Митчелл, – сказала она. – Тут про них молчат.

– Почему?

– Потому что так дольше живут. – Она снова взялась за кофейник, налила мне, налила себе. Руки у нее не дрожали, но движения стали медленнее. – Мой муж возил лес из тех холмов. Тридцать лет назад. Кое-что видел, кое о чем догадывался. Был умный человек, умнее многих. И знаете, что он мне говорил? Не лезь к тем холмам, Мэри и тогда к тебе тоже не полезут.

Она села напротив и сложила руки на скатерти.

– Вы из ФБР, я знаю. Жетон, машина, все как полагается. Тут до вас жили агенты, не первый год сдаю. – Она помолчала. – И ни один из них Диллардов не трогал. Не потому, что трусы. А потому, что понимали, тронешь и беда придет не туда, куда ждешь. Не к тебе, а к соседу. К тому, кто рядом и послабее. – Она посмотрела на меня прямо. – Даже федералу с ними лучше не связываться. Простите старуху за прямоту.

– Спасибо, – сказал я. – Я не обижаюсь.

Она кивнула, словно сказала все, что хотела и больше к этому не возвращалась. Разговор пошел о погоде, о том, что к выходным обещают снег, о треснувшей трубе в подвале, которую надо чинить.

После ужина я поднялся к себе, написал в блокноте короткую запись по архиву, разделся и лег. Кассия устроилась в ногах кровати. Заснул я быстро.

Встал затемно, раньше завтрака. Оделся, спустился тихо, чтобы не будить хозяйку, но на кухне уже горел свет, миссис Гарднер собрала мне в дорогу два сэндвича в вощеной бумаге и термос с кофе, ни о чем не спрашивая. Я поблагодарил, взял сверток и вышел.

В «Скаут» я сложил, что нужно. «Смит-Вессон» Модель 19, револьвер калибра.357 магнум, с четырехдюймовым стволом, воронение еще новое.

Две сотни патронов «Ремингтон» в картонных пачках по пятьдесят штук, желто-зеленые коробки, тяжелые в руке. Кассия запрыгнула на переднее сиденье сама, едва я открыл дверцу.

Поехал на запад от города. Шоссе скоро сменилось двухполоской, потом грунтовкой, грунтовка ушла в холмы и дубовые рощи.

Голые деревья стояли по обе стороны, листва дубов не опала до конца, держалась бурыми клочьями на ветках. Дорога петляла, поднималась и опускалась по холмам.

Я выбрал место, которое приметил по карте, развилку к старой вырубке, где грунтовка обрывалась у оврага и до ближайшего жилья было мили три по прямой. Кассия всю дорогу держала нос в щели приспущенного окна, ловила запахи, держа уши торчком.

Приехал и заглушил мотор. Тишина стояла полная, только ветер шел верхами дубов да где-то далеко каркнула ворона.

Сперва выпустил Кассию. Она вылетела из машины, пробежала круг по вырубке, обнюхала бревна, поваленный сухостой, кострище под снегом, спустилась к оврагу и снова поднялась.

Дал ей побегать минут десять, пока сам осматривался. Потом подозвал, пристегнул поводок к карабину и привязал к молодому дубку поодаль, за будущей линией огня, чтобы не оказалась впереди и чтобы выстрелы не били ей в уши. Она поняла, легла, положила морду на лапы и стала смотреть, что я делаю.

Вдоль оврага лежало поваленное бревно, старое, в серой коре. Я достал из багажника десяток пустых консервных банок «Кэмпбелл», собрал их в магазине, сполоснул и сложил в мешок.

Поставил шесть штук в ряд на бревно, на разном удалении, ближнюю шагах в семи, дальнюю ярдах в двадцати пяти, остальные между ними. Отмерил линию огня шагами, бросил у ног пачку патронов.

Зарядил барабан. Шесть патронов, один за другим, латунь холодела в пальцах. Защелкнул, надел наушники, встал боком и поднял револьвер на вытянутой руке.

Первый выстрел ударил по холмам и ушел в деревья долгим раскатистым эхом. Отдача привычно толкнула руку вверх.

Ближняя банка слетела с бревна и кувыркнулась в снег. Я повел стволом, выстрелил по второй, по третьей.

Дальние давались хуже, ствол короткий, мушка прыгала. Промахнулся по пятой, поправился и попал по шестой.

Высыпал гильзы в ладонь, ссыпал в карман и зарядил снова. Расставил банки. Начал стрелять опять.

Так и работал, методично, пачка за пачкой. Стрелял с двух рук, потом с одной, потом отрабатывал быструю вскидку от бедра на ближней дистанции.

Пальцы сначала озябли от холода, потом разогрелись от работы. Ствол накалился, на воронении таяли редкие снежинки.

Запах сгоревшего пороха висел в стылом воздухе, серный, резкий, и не уходил, его относило ветром и снова прибивало.

Я не думал ни о Реестре, Вашингтоне, Томпсоне или о Холте. Ни о вырезанных страницах, ни о человеке, скребшем ногтями известняк.

Только вдыхал холодный воздух, ощущал тяжесть револьвера в руке, держал мушку на ржавой банке и слушал звук, уходящий в деревья. Перезарядить, выстрелить, собрать гильзы, расставить банки.

Простое дело, в котором нет места словам. Это работало как ничто другое, лучше сна, виски илилюбого разговора. Голова пустела и становилась ясной.

Расстрелял я почти все две сотни патронов. Когда в последней пачке осталось с десяток, опустил револьвер и постоял, переводя дух.

Уши гудели от выстрелов. Тишина после стрельбы казалась густой, плотной, как вата.

Собрал гильзы, сколько нашел в снегу, ссыпал в коробку, латунь не бросают, перезарядка выйдет дешевле.

Подобрал пробитые банки, бросил в мешок, не оставлять же железо в лесу. Отвязал Кассию.

Она вскочила, потянулась, пробежала к бревну, обнюхала россыпь гильз и чихнула от порохового духа. Я свистнул, она вернулась и запрыгнула в машину.

Развернулся и поехал назад по той же грунтовке.

На спуске, там, где от моей дороги отходила боковая тропа к заброшенной делянке, я притормозил. Взгляд зацепился. Сдал назад, остановился и вышел.

На боковой грунтовке, ярдах в двадцати от развилки, я нашел свежие следы шин. Протектор широкий, шины почти новые, рисунок четкий по подмерзшей грязи.

Машина заезжала сюда носом к моей дороге, постояла, под колесами натаяло и снова схватилось ледком, значит, стояла не минуту, а потом сдала назад, развернулась в три приема и ушла. Следы разворота ясно читались.

Я присел и осмотрел следы. Грязь под отпечатками промерзла за ночь, но поверх лег свежий слой, продавленный весом машины уже после рассвета.

Значит, она ездила тут утром. Пока я стрелял.

Отсюда мою вырубку не видно за гребнем, но отлично слышно. Две сотни выстрелов по холмам разносятся на мили.

Кто-то заехал на эту дорогу, заглушил мотор и стоял, слушал. Долго стоял, лед под колесами успел растаять и застыть. А потом развернулся и уехал.

Я выпрямился, оглядел пустую дорогу, голые дубы по сторонам, серое небо над гребнем. Никого. Только следы.

Достал «Никон» из машины, отснял отпечатки протектора и след разворота, приложил для масштаба монтировку из багажника. Замерил ширину колеи шагами, записал в блокнот.

Рисунок протектора зарисовал отдельно, он крупный, елочкой, такой ставят на пикапы и грузовики, не на легковую машину.

Кассия следила за мной через стекло дверцы.

Я убрал фотоаппарат, сел за руль и поехал в город. Всю дорогу думал уже не о банках на бревне.

Миссис Гарднер сказала, тронешь их и они к тебе придут. Неужели они уже пожаловали?

Глава 5
Первый контакт

Наутро я приехал в офис к половине девятого. Ночью подморозило крепче, тротуар на Сент-Луис-стрит покрылся коркой, под колоннами федерального суда намело снега в углы.

Я вошел в здание, Кассия бежала впереди. В конце коридора, у двери с матовым стеклом и табличкой с криво наклеенной буквой, увидел человека.

Он стоял у стены, не садясь на скамью и не прислонившись, прямо и спокойно, со шляпой в руках. Лет тридцати пяти, среднего роста, плотный, с обветренным лицом и широкими кистями человека, привыкшего к работе.

Рабочая куртка «Кархартт», бурая утиная парусина, потертая на локтях и обшлагах, с подпалинами на одном рукаве. Джинсы, рабочие ботинки в засохшей грязи.

Фетровая шляпа в руках, он держал ее за поля и медленно поворачивал, словно находился в церкви или в чужом доме. Гладко выбрит, темные волосы зачесаны назад, примяты ободом шляпы.

Он посмотрел на меня, на Кассию, снова на меня. Без вражды или страха. Спокойно и оценивающе, так смотрит человек, заранее знающий, зачем пришел.

– Агент Митчелл? – выговор был медленный, тягучий, гласные тянулись, согласные смягчались. Озаркский акцент, такой же, как у таксиста в первый день, только тверже.

– Да.

– Клод Диллард. – Он не подал руки и я не удивился этому. Просто назвался и чуть склонил голову. – Не помешаю, если на пару слов?

Я отпер дверь и придержал. В приемной Бетти уже сидела за машинкой, подняла глаза и увидела гостя. Пальцы ее на клавишах на миг замерли, потом застучали ровнее прежнего. Дакетт стоял у дальнего окна с термосной кружкой кофе, спиной к комнате и не обернулся.

– Проходите, – сказал я Дилларду.

Он вошел, но дальше порога не двинулся, остался стоять у двери, держа шляпу перед собой обеими руками.

– Я ненадолго, – сказал он. – Дело простое. – Он помолчал, подбирая слова неторопливо, словно ложил кирпич к кирпичу. – До нас дошло, что вы лазили в пещеру Маркизит. В западный ход. Нашли там кое-что наше.

– Что же именно ваше? – спросил я.

– Снаряжение. – Он чуть повел плечом. – Семья наша давно в тех холмах бывает. Охотимся, ставим капканы, бьем оленя в сезон. Дед мой еще те ходы знал. Держали там кое-что, чтоб с собой не таскать, припасы, инструмент кой-какой. Пещера сухая, прохладная. Удобно. – Он смотрел на меня ясными светлыми глазами. – Без всякого умысла, агент. Просто привычка стариковская, держать снаряжение поближе к угодьям.

Я не сказал ничего про сорок четыре фунта порошка и четыре банки с деньгами. Достал блокнот, открыл и снял колпачок с карандаша.

– Понятно, – сказал я. – Запишу что вы сказали.

Он проследил за карандашом тем же спокойным взглядом, ничуть не беспокоясь.

– Если у вас будут вопросы какие, – продолжал он, – так мы люди открытые. Приезжайте, поговорим по-соседски. Семья большая, всякий вам что нужно расскажет. Дядя, братья, кто угодно. Чего таиться-то. – Он широко и ровно улыбнулся, правда улыбка не доходила до глаз. – Не любим мы, когда про нас думают худое. Лучше уж самим прийти да объяснить, чтоб человек домыслами голову не забивал.

Он говорил это с видом человека, делающего одолжение. Не оправдывался и не просил.

Объяснял мне, новичку, как тут заведено, и предлагал зайти в гости, словно звал соседа на чашку кофе. В этом предложении само собой разумеется, что отказаться невежливо.

Только принять приглашение означало прийти на их землю, в их дом, к их столу, где разговор пойдет по их правилам.

– Непременно приеду, – сказал я. – На днях. Как вас найти?

– Спросите Диллардов в Озарк-Сити, всякий покажет. – Он надел шляпу и поправил поля. – Нас там все знают.

– Не сомневаюсь.

Он чуть кивнул, снова тронул поля шляпы двумя пальцами и посмотрел сверху вниз на Кассию, лежавшую у моих ног. Та следила за ним, не поднимая морды с лап.

Даллард вышел. Дверь с матовым стеклом мягко затворилась за ним. Неторопливые шаги по коридору постепенно удалились и стихли на лестнице.

В комнате наступила тишина. Бетти перестала печатать. Потом снова застучала.

Дакетт отвернулся наконец от окна. Он смотрел на улицу, я подошел и встал рядом.

По тротуару Клод Диллард шел к пикапу у обочины, темно-зеленому «Шевроле», на котором даже отсюда видны были широкие, почти новые шины. Он сел, не торопясь завел мотор, дал ему прогреться с минуту, выпуская белый выхлоп в морозный воздух и тронулся.

– Шины приметил? – спросил я.

– Конечно, – сказал Дакетт, не отрывая взгляда от удаляющегося пикапа. Он отхлебнул кофе. – Они прощупывают, что именно ты знаешь, Митчелл. Пришли сами, вежливо, со шляпой в руках. Сказали наше, мол, барахло, оставили без умысла. Дали тебе версию, которую ты вправе принять и закрыть дело. – Он поставил кружку на подоконник. – Если б они не знали, что ты нашел тайник, не пришли бы. А они знают, что ты обнаружил, значит, кто-то им сказал. Шериф, директор пещеры или из суда шепнули. Тут все знают, я тебе говорил.

Пикап скрылся за углом, у вывески автосервиса Харлоу.

– И что они теперь думают? – спросил я.

– Ждут, поверишь ли ты в охотничье снаряжение или нет. – Дакетт посмотрел на меня своим деревянным, без мимики, лицом. – И проверяют насколько ты глуп или умен. Глупый поверит и отстанет. Умный поймет, что это сказка, но смекнет, что доказательств нет, и тоже отступит, целее будет. – Он помолчал. – Они согласны на оба исхода. Им любой годится, кроме третьего.

– Какого третьего?

– Когда ты не поверишь и не отстанешь. – Он взял кружку и допил кофе. – Вот этого они не любят.

В то же утро я составил запрос в Сент-Луис, в Центр учета личного состава армии, большое хранилище, куда стекаются демобилизационные документы со всей страны. Запросил полное служебное дело Роя Делберта Бэйнса по форме DD-214.

Это стандартный бланк об увольнении со службы, со всеми приложениями, даты, часть, награды, а главное контактные лица, которых увольняемый указывает при демобилизации. Бетти отбила запрос телеграфом, с пометкой о федеральном расследовании, чтобы не тянули.

Ответ пришел быстро, тоже телеграммой через три часа. Бетти приняла ее, расшифровала и положила мне на стол.

Бэйнс, Рой Делберт, рядовой первого класса. Призван в сорок четвертом, Тихоокеанский театр, демобилизован в сорок шестом.

Без наград и взысканий, ничего примечательного по службе. В графе контактных лиц при увольнении значились двое, оба из округа Стоун, видимо, земляки и сослуживцы, с которыми он вернулся домой. Имена и адреса на сорок шестой год.

Первого я пробил быстро, он умер в шестьдесят четвертом, по записи округа, от сердечного приступа. Второй был жив.

Харлан Пикетт, судя по бумагам ему шестьдесят восемь лет, прежде механик в автомастерской, теперь на пенсии. Живет в Галене, на окраине, в тех местах, куда я ездил в архив.

Я тут же поехал к нему.

Дом Пикетта стоял на отшибе, в конце разбитой улочки, где асфальт переходил в гравий. Небольшой, в один этаж, обшитый посеревшей доской, с провисшим крыльцом и жестяной трубой, из которой тянуло дровяным дымом.

Во дворе под навесом стоял старый «Форд»-пикап на колодках, без колес, рядом поленница под рубероидом и верстак с тисками, ржавыми, но в смазке. Жилище человека, который всю жизнь работал руками и на пенсии занимался тем же самым делом.

Я постучал. За дверью было тихо. Я постучал еще.

В окне дрогнула занавеска. Я подождал, не уходя, наконец услышал медленные, шаркающие шаги и звяканье цепочки.

Дверь приоткрылась на ширину ладони, потом, когда я показал удостоверение, на ширину плеча. На пороге стоял старик, когда-то высокий, теперь сутулый, в фланелевой рубахе и подтяжках, с седой щетиной на впалых щеках, с узловатыми, изуродованными работой пальцами.

Он держался за косяк. Глаза слезились на холоде, но смотрели цепко.

– Из ФБР, – сказал он, не спрашивая, а сразу угадав кто я. – Чего вам надо?

– Харлан Пикетт?

– Он самый.

– Я по поводу Роя Бэйнса. Вы служили вместе, и вернулись с войны тоже вместе.

Что-то промелькнуло на его лице, не удивление, скорее давняя, хорошо скрытая боль, которую я нечаянно затронул. Он не пригласил войти.

Стоял в дверях, перегородив проход плечом, за спиной у него я видел темные сени, керосиновую лампу на полке, развешанный по стене инструмент.

– Рой, – сказал он и помолчал. – Давно про Роя никто не спрашивал.

– Вы знали, что он нашелся?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Не переспросил «где» и «как», я понял, что слухи дошли и сюда, в этих краях они распространяются очень быстро.

– Слыхал кое-что, – сказал он наконец. – В пещере. – Он сглотнул, кадык дернулся под седой щетиной. – Стало быть, правда, что его замуровали.

– К сожалению да.

Старик отвернул лицо, посмотрел куда-то в глубь сеней, на инструмент по стене. Долго молчал. Ветер шевелил рубероид на поленнице.

– Мы с Роем ехали домой с одной части, – сказал он, не глядя на меня. – В сорок шестом. На одном поезде прошли через всю страну, до самого Спрингфилда. Он смешливый был, Рой. Языкастый. Все думал, как разбогатеть, не надрываясь. – Пикетт усмехнулся горько, одними губами. – Вот и додумался.

– Он работал на Диллардов, – сказал я.

Пикетт не вздрогнул, не стал отнекиваться. Только глянул на меня, потом мимо, на пустую гравийную улочку за моей спиной, на дорогу, словно проверяя, не стоит ли там кто.

– Возил он кое-что для них, – сказал он тише. – Грузы. Не спрашивал, что в кузове. За хорошие деньги. – Он понизил голос еще больше. – А летом, в пятьдесят восьмом, пришел ко мне, вот так же на крыльцо, и говорит, я завязываю, Харлан. Уйду от них. Скопил, мол, малость, открою свое дело, гараж, как у тебя. Устал бояться.

– Он так и сказал это вам?

– Так и сказал. Тут вот, на этом крыльце. – Пикетт постучал узловатым пальцем по косяку. – Я ему сказал, Рой, от них не уходят. Кто к ним пришел, тот у них и остался. А он смеется, да брось, Харлан, сейчас не те времена. – Старик покачал головой. – А в сентябре он пропал. Уехал с грузом и не вернулся. Жена его, Маргарет, по дворам ходила, спрашивала. Шериф бумагу написал, что уехал, мол, от долгов. – Он сплюнул в сторону, в снег. – От каких таких долгов, спрашивается? Он копил, а не занимал.

– Вы видели его после этого?

– Нет. – Пикетт посмотрел мне в глаза. – С того лета ни разу. Как сказал он мне про то что решил завязывать, так и сгинул через месяц-другой.

Я записал все услышанное в блокнот, стоя на крыльце. Карандаш скользил по застывшей бумаге.

Старик следил за карандашом, и чем дольше следил, тем явственней проступало в нем беспокойство, не за себя, как мне показалось сперва, а за кого-то другого.

– А кто у них тогда смотрел за порядком? – спросил я. – В пятьдесят восьмом. Кто решал такие дела?

Пикетт долго молчал. Глянул опять мимо меня на дорогу. Потом сказал, совсем тихо, так что я наклонился, чтобы услышать:

– Дейтон. Дейтон Диллард. Дядя нынешнего Эрла. – Он перевел дух. – Эрл-то теперь голова, а тогда молод был. А порядок держал Дейтон. Кого приветить, кого приструнить, а кого… – Он не договорил. – Это он такие вопросы решал. Жесткий человек. В Корее воевал, вернулся, будто застудил что внутри. Ничего живого в глазах.

– Где он сейчас?

– Жив вроде. Старый уже, за семьдесят. Ферма у него к востоку от Озарк-Сити, на отшибе, у самого леса. – Пикетт посмотрел на меня прямо и твердо. – Только вот что, агент. Я вам это сказал здесь, потому как Рой мне другом был и грех молчать, когда его, живого, в пещере замуровали. Но в суд я не пойду. Слышите? Ни в какой суд, ни под какой бумагой. Стар я. Один живу. Соседей у меня нет ближе чем за милю. – Он выпрямился, насколько мог. – Не было нашего разговора. Не пишите моего имени, куда не след.

– Я записываю для себя, – сказал я. – В суд вас никто силой не потащит.

– То-то и оно, что силой не надо. – Он усмехнулся горько. – Тут быстро могут сделать так, чтобы человек сам замолчал. – Он взялся за ручку двери. – Поезжайте, агент. К Дейтону если поедете, только при свете дня и не один. Хотя… – Он помолчал. – При свете дня на людях, он вам чаю нальет и в глаза будет смотреть честнее честного. Такие они днем все святые.

Он медленно притворил дверь и я услышал, как звякнула цепочка и щелкнул засов.

Я постоял еще на крыльце, дописывая последние строки, спрятал блокнот в нагрудный карман и пошел к машине. Кассия подняла голову с сиденья.

Из трубы над домом Пикетта по-прежнему вился дровяной дым, ровно поднимаясь в неподвижный морозный воздух. В окне за занавеской мне почудилось его лицо, он смотрел мне вслед, проверяя, уезжаю ли я.

Я сел в «Скаут», завел мотор и поехал назад в Спрингфилд, размышляя над тем, что услышал.

Ниточка тянулась к Дейтону Дилларду.

Полдня после возвращения от Пикетта я просидел над блокнотом, сводя нити воедино и понял, что показания старика в суд не понесешь, а слух про охотничье снаряжение Диллардов так и останется их версией, пока я не положу на стол то, что не зависит от человеческой памяти и страха.