Текст книги "Криминалист 10 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

– Что именно?

– Теперь ты перешел дорогу Харлоу. – Дакетт оттолкнулся от косяка. – До сегодняшнего дня ты для них был докучливым чужаком с блокнотом. С этим можно жить. А вот с человеком, который вскрыл их цех и сфотографировал каждую канистру, жить куда неуютнее. – Он кивнул на дверь, за которой стыла серая заправка. – Так что работай усердно.

Я так и сделал. Спорить с Дакеттом, этот человек ошибался в чем угодно, кроме одного, он безошибочно знал, с какой стороны в Озарке прилетает беда. И, судя по всему, она уже разворачивалась к нам лицом.

Ордер на арест Билли Харлоу судья Аллертон подписал на следующий день после обыска в гараже. Все время ушло не из-за его упрямства, наоборот, старик как раз рвался в бой, а из-за лаборатории.

Пробы из канистр свозили в Канзас-Сити, оттуда телетайпом пришло заключение. Серная кислота технической чистоты, концентрация около семидесяти процентов, а бурый осадок на дне – смесь того же дизеля с красителем «Ред 26», в точности как в бункере на Тупике 34 и в порах кожи покойного инженера.

Химия связала гараж, бункер и тело в одну аккуратную цепочку, разорвать ее не взялся бы никакой адвокат, хоть деревенский, хоть из Канзас-Сити.

Обвинений в ордере стояло два, и второе куда значительнее первого. Хищение федерального имущества и уклонение от налога на топливо это, в конце концов, бумаги, штрафы и несколько лет казенного дома.

А вот соучастие в убийстве Рэя Сиверса, того самого инженера, кого утопили в чане с неочищенным дизелем за то, что вздумал шантажировать Харлоу и скопировать перфокарты как страховку, это уже совсем другой случай.

За такое в штате Миссури садятся не на годы, а навсегда, и Билли Харлоу, при всем его хваленом гоноре, не мог этого не понимать.

Дакетт в то утро уехал в округ Кристиан по старому делу об угоне скота. Коровы пропадали еще с осени, и окружной прокурор наконец зашевелился, потребовав от бюро агента на выездную проверку клейм.

Дело тухлое и медленное, как раз такое, что Дакетт презирал всей душой. Он взялся за него с мрачной обреченностью человека, привыкшего к тому, что лучшее всегда достается кому-то другому. Уезжая, он задержался у двери и сказал, натягивая перчатки:

– Помни, что я тебе говорил про Билли. Рой бы сейчас сел, сложил руки и стал ждать адвоката, умный человек так и делает. А Билли шахмат не знает. Загонишь его в угол, он не сдастся, он рванет. Дождись маршала, не бери его вдвоем с одним конвойным. И уж тем более не в одиночку.

Совет звучал здраво, я честно намеревался ему последовать. Беда в том, что маршала тем же утром вызвали в суд по другому делу.

Ордер жег мне карман, каждый час промедления работал на Билли.

Телефон в этих холмах, как я уже усвоил, разносит новости быстрее любой служебной бумаги. Прождав маршала до половины десятого и сообразив, что раньше полудня его не дождусь, я рассудил, что арест одного человека в его собственном доме задача, посильная и для одного агента с ордером. Задним умом в бюро сильны решительно все, и я в то утро не составил исключения.

Кассию я оставил в офисе на попечение Бетти, взял «Скаут» и поехал один.

Глава 23
Взгляд

Дом Билли стоял на пологом холме в паре миль от отцовского. Крепкое кирпичное сооружение со стеклянной верандой и асфальтированным двором, из тех, которые человек строит, когда денег стало заметно больше, чем можно объяснить честным ремонтом глушителей.

Я подъехал к нему около десяти утра. Оттепель, начавшаяся накануне, убрала половину снега и превратила остальное в грязную кашу. С крыш капало, а грунтовки в холмах развезло до состояния горохового супа.

Я постучал в дверь. Потом еще раз, громче и назвался.

Дом ответил той особенной пустой тишиной, какую ни с чем не спутаешь, за дверью никого не было, и это чувствовалось без всяких доказательств.

У крыльца, носом к воротам, стоял пикап. Красный «Форд» новой модели, чистый и дорогой, полная противоположность ржавым колымагам, на каких ездила половина округа.

Я подошел к нему и положил ладонь на капот. Металл под рукой отдавал ровным, живым теплом, а из-под решетки радиатора еще тянуло нагретым маслом и тосолом.

Мотор заглушили самое большее полчаса назад, скорее минут пятнадцать.

Уехал, значит. Но недалеко. На другой машине, а эту бросил у крыльца, верный знак, что его дернули второпях, он не стал терять время на разворот.

В этих холмах телефон работает быстрее любого ордера, пока я собирал бумагу и ждал маршала, добрая половина округа уже знала, за кем я еду.

Куда именно уехал Билли, непонятно. Зато в двадцати ярдах, у соседского забора, обнаружился свидетель того сорта, каких я особенно ценю за прямоту и умеренность запросов, мальчишка лет десяти на велосипеде, наблюдавший с большим интересом, как взрослый дядя в пальто ощупывает чужой автомобиль.

Я подошел к нему. Мальчишка глядел настороженно, но с места не тронулся, любопытство пересилило осторожность, как оно и полагается в десять лет.

– Видел, как уехал мистер Харлоу? – спросил я.

Мальчишка пожал плечами с видом человека, готового к торгу.

Я порылся в кармане и выудил пачку жевательной резинки «Ригли», желтую, мятную, слегка помятую, но вполне симпатичную. В переговорах с малолетними свидетелями твердая валюта убеждает вернее любого жетона.

Мальчишка оценил предложение, счел его достойным и подобрел на глазах.

– Видел, – сказал он, забирая жвачку и распечатывая ее тут же. – Только что уехал. На большом черном джипе, не на красном пикапе. Гнал шибко.

– В какую сторону?

Он мотнул головой вниз по склону, вдоль грунтовки, уходившей в лес.

– Туда. К старому гаражу, что на отшибе, у ручья. Там дорога одна, больше некуда. – Он деловито сунул в рот вторую пластинку к первой. – Мистер Харлоу всегда туда гоняет. Иногда ночью.

Гараж на отшибе, у ручья, куда ведет одна дорога. Лучшего описания места, где человек прячет то, что не хочет показывать, я не придумал бы и я сам. Я поблагодарил свидетеля, посоветовал ему не жевать всю пачку разом, чтобы не слиплось и вернулся к машине.

Одна дорога туда и обратно, если верить карте округа, проходила мимо моста через Крей-Крик. Ехать за Биллом одному, без напарника и маршала, в глухой гараж на отшибе, куда он гоняет по ночам, затея, которую всякий инструктор в Куантико разобрал бы по косточкам в назидание будущим поколениям.

Но ждать я не мог, пока я отправлюсь за подмогой, Билли выгрузит из гаража все, что хотел спрятать и растворится в холмах. Я решил хотя бы посмотреть, оценить обстановку и если дело запахнет порохом, отойти и вызвать людей. План разумный ровно до той минуты, пока в него не вмешался сам Билли.

Грунтовка вниз по склону петляла между черных и голых дубов, оттепель превратила ее в сущее наказание. Колеса «Скаута» то и дело срывались в скольжение на раскисшей глине, я держал руль обеими руками и сбросил скорость до черепашьей.

Мигалку включать не стал. Красная лампа на крыше видна в этих холмах за милю, а спугнуть Билли раньше времени значило превратить осторожную разведку в гонку по бездорожью, чего мне решительно не хотелось.

Гараж я увидел сверху, с гребня, приземистая дощатая постройка у самого ручья, с распахнутыми воротами, а перед ней черный джип, «Шевроле Блейзер», торопливо брошенный поперек двора. Билли метался у ворот, закидывая в кузов какие-то коробки, даже издали видно, что человек спешит и нервничает.

Вот тут я и совершил вторую за утро ошибку, впрочем простительную. Ярдах в трехстах от гаража, у самого поворота на мост, я включил мигалку, рассудив, что прятаться уже поздно, а красная лампа порой действует на человека отрезвляюще и он сдается без глупостей.

На Билли Харлоу мигалка подействовала ровно наоборот.

Он вскинул голову, увидел мою машину, бросил коробку прямо в грязь и метнулся в кабину джипа с прытью человека, для которого федеральная машина с мигалкой означает не годы, а всю оставшуюся жизнь за решеткой. Мотор «Блейзера» взревел, задние колеса выбросили из-под себя два веера жидкой глины, и джип рванул со двора, не назад, ко мне, а вперед, к мосту, единственной дорогой прочь.

Дакетт как в воду глядел. Билли шахмат не знал, он сразу переворачивал доску.

Дальше все заняло меньше минуты, а помнится так, будто тянулось полчаса. Время в подобные мгновения имеет обыкновение густеть.

Я вдавил педаль, и «Скаут» пошел вниз по склону вдогонку, кренясь и скользя на раскисшей колее. Джип шел впереди ярдах в ста, набирая ход к мосту.

Билли гнал, как гонят люди, потерявшие голову, слишком быстро для такой дороги, оттепели и того, что ждало нас впереди.

А впереди ждал поворот. Грунтовка перед мостом через Крей-Крик уходила вправо крутой дугой, чтобы выйти на настил под прямым углом. Я успел разглядеть это еще с гребня и мельком подумать, что на такой скорости в этот поворот не впишется никто. Билли в него и не вписался.

На середине дуги задние колеса «Блейзера» окончательно потеряли сцепление с жидкой глиной. Джип пошел юзом, боком, красиво и страшно, разворачиваясь поперек дороги в облаке грязных брызг.

Билли крутанул руль в отчаянной попытке выправить машину, но на скользкой глине уже поздно, тяжелый джип тащил собственный вес. Он ударился передним колесом в невысокий земляной бруствер у обочины, подскочил, накренился и медленно, почти нехотя, завалился на бок.

Затем перевернулся через крышу и сполз в неглубокий овраг у самого устоя моста, туда, где под тонким льдом чернел ручей.

Грохот, скрежет сминаемого железа, звон стекла, и разом тишина, в которой только слышалась журчащая подо льдом вода да потрескивающий заглохший мотор.

Я осадил «Скаут» на обочине, не доезжая до поворота, схватил из бардачка полевой набор и бросился вниз, поскальзываясь на глине.

«Блейзер» лежал на боку в овраге, колеса еще крутились, из-под смятого капота шел пар. Ветровое стекло вылетело целиком и валялось в стороне на снегу мутной изогнутой пластиной.

Я добрался до машины, ухватился за раму дверцы, металл погнуло, дверь заклинило намертво, полез внутрь через проем, где вылетело стекло.

Билли Харлоу лежал в перекошенной кабине, наполовину сползший с сиденья. В такие машины сейчас ремней еще не ставили, но даже если бы были, толку от них при таком кувырке немного.

Крови я почти не увидел, это встревожило меня сильнее, чем напугала бы кровь. Голова его лежала под неправильным, невозможным для живого человека углом к плечу.

Я протиснулся глубже, подхватил его под мышки и упираясь ногами в смятую стойку, вытащил через проем наружу, на утоптанный снег у ручья. Уложил на спину, приложил два пальца к шее, под челюстью, туда, где положено биться жилке.

Ничего. Я держал руку долго, дольше, чем стоило, и не почувствовал под пальцами ровным счетом ничего.

Шея сломана. Характерный, неестественный поворот головы, отсутствие наружных ран, мгновенная смерть, все говорило об одном.

Перелом шейных позвонков от резкого броска при перевороте, из тех травм, когда умирают быстрее, чем человек успевает понять, что случилось. Билли Харлоу умер сразу, от удара о стойку кабины. Никакая скорая, окажись она хоть в ста ярдах, тут ничем бы не помогла.

Я сел на корточки рядом с телом на грязном снегу и перевел дух. Мотор тикал как часы, с моста мерно капала вода, подо льдом журчал Крей-Крик.

В неглубоком овраге только что оборвалась одна из тех ниточек, за какие я так упорно тянул последнее время. Оборвалась, не дав себя размотать, как оно чаще всего и случается в то мгновение, когда до конца остается совсем немного.

Ближайший телефон нашелся в четырех милях, на заправке у выезда на шоссе. Оттуда я и позвонил, сперва в офис, потом дежурному по округу Грин. Дежурный в трубке переспросил дважды, будто не поверил с первого раза, что человек по фамилии Харлоу лежит мертвым в овраге у Крей-Крик.

Пока ехали и собирались все, кому положено, я успел вернуться к мосту, отснять две пленки «Кодак» и обвесить место осмотра всем, чем полагается. Через час на грунтовке у поворота стало тесно от машин.

Первым, прыгая на колдобинах, подкатил зеленый «Плимут» шерифа округа Грин с помощниками, следом карета окружного коронера, потом еще две патрульные машины дорожной полиции штата, красные мигалки на крышах крутились вхолостую в сером полуденном свете.

Люди в форме высыпали к обочине, вниз потянулись санитары с носилками, кто-то натягивал вдоль дороги желтую ленту, привязывая ее к придорожным дубам.

«Гэлакси» Дакетта появился минут через двадцать после остальных. Дакетт вылез, оглядел овраг, перевернутый «Блейзер», желтую ленту и молча подошел ко мне.

От него пахло коровником и дальней дорогой, он приехал прямо из округа Кристиан, не заезжая в город. Позвонил в офис, узнал от Бетти новости и сразу приехал сюда.

– Живой, – сказал он вместо приветствия, оглядывая меня с ног до головы. – А он значит, нет?

– Шея сломана, – ответил я. – Умер сразу.

Дакетт постоял, глядя вниз, на укрытое брезентом тело у ручья. Ничего не сказал. Достал сигарету, чиркнул спичкой, прикрывая огонек ладонями от ветра и закурил.

Хоббс подъехал последним, на своем сером «Форде», аккуратно притерся к обочине позади всех машин. Вышел не спеша, в длинном пальто, застегнутом до горла, придерживая шляпу от ветра.

Спустился к оврагу, глянул на «Блейзер», тело под брезентом, на следы юза, черной дугой прочерченные по раскисшей глине от бруствера до устоя моста.

Долго смотрел на эту дугу. Потом повернулся ко мне.

– Ты все-таки поехал один, – сказал он тихо.

– Маршала вызвали в суд. Я не мог ждать, он бы ушел. – Ответил я и замолчал, больше сказать нечего.

Хоббс не ответил. Только сжал губы и коротко кивнул, не в знак согласия. Так кивают, когда приходится принять то, что уже случилось и ничего нельзя сделать, чтобы это изменить.

Коронер, сухой человек в очках и резиновых перчатках поверх пальто, спустился к телу вместе с двумя криминалистами из полиции штата. Тело сфотографировали еще раз, уже их аппаратами, замерили рулеткой расстояние от кабины до места, где я его уложил.

Один из криминалистов, молодой, в брезентовой куртке с эмблемой дорожной полиции, обошел «Блейзер» кругом, присел у передних колес, поскреб ножом налипшую на протектор глину и ссыпал ее в бумажный конверт. Другой замерял складным футом ширину и глубину следа юза, диктуя цифры напарнику, а тот записывал в блокнот на планшете.

Я показал криминалистам то, что снял и отметил до их приезда, точку, где задние колеса потеряли сцепление, отпечаток удара переднего колеса о земляной бруствер и борозду от опрокидывания. Они слушали, кивали и сверяли расстояние своими рулетками.

Картина сходилась без лишних вопросов. Машину занесло на скользком снегу и глине, водитель не вписался в поворот на скорости, поэтому перевернулся.

Ни следов другой машины рядом, ни тормозного пути от чужих колес, ни намека на то, что кто-то столкнул джип с дороги. Билли Харлоу разбился сам.

Коронер выпрямился и стянул перчатки.

– Перелом шейного отдела, – сказал он, ни к кому в отдельности не обращаясь. – Свернул шею от удара об стойку при перевороте. Смерть мгновенная. Вскрытие подтвердит, но тут и так все ясно.

Санитары уложили тело на носилки, накрыли простыней и понесли наверх, поскальзываясь на глине. В эту самую минуту на гребне, там, где грунтовка выходила из леса, показалась еще одна машина.

Темно-синий «Кадиллак Де Виль», хром сверкал даже в серый день, белобокие покрышки «Файрстоун» чистые, без единого пятна дорожной грязи. Будто ехал он не по раскисшим холмам Озарка, а по бульвару в погожий день. Я уже видел его в тот первый день, когда только приехал в Спрингфилд.

«Кадиллак» остановился у самой ленты, за патрульными машинами. Мотор смолк.

С пассажирского места первым вышел человек в темном пальто и костюме, подтянутый, лет сорока, с гладким, ничего не выражающим лицом. Клинт Мерфи, адвокат. Он придержал заднюю дверцу.

Из машины медленно выбрался Рой Харлоу.

Шестьдесят два года. Высокий, сухой и прямой. На первый взгляд нисколько не изменился.

Твидовое пальто из хорошего сукна, серая шляпа и кожаные перчатки. Он выпрямился у машины, поправил перчатку на правой руке неторопливым, привычным движением и обвел глазами всю картину разом, овраг, перевернутый джип, желтую ленту, носилки под простыней, которые санитары как раз поднимали к дороге.

Патрульные расступились. Кто-то из помощников шерифа шагнул было к нему, но осекся и отступил. Мёрфи что-то тихо сказал шерифу округа Грин, тот кивнул и махнул рукой, пропустите.

Рой Харлоу подошел к носилкам. Санитары остановились.

Он не потянулся к простыне, не откинул ее. Неподвижно постоял над телом сына несколько мгновений, держа руки в перчатках сложенными перед собой.

Ветер трепал полы его пальто. Где-то внизу журчал подо льдом ручей, щелкал затвором фотоаппарат криминалиста.

Потом Рой Харлоу поднял голову и посмотрел на меня.

Он смотрел долго. Не с яростью, не с угрозой, на лице его не дрогнул ни один мускул, глаза оставались сухими и спокойными.

Он просто смотрел на меня через раскисшую дорогу, желтую ленту и тело сына на носилках между нами. Смотрел так, будто заносил мое лицо в какую-то книгу, куда прежде вносил цифры и имена, аккуратно и без спешки, зная, что запись эта останется навсегда.

Мёрфи едва заметно тронул его за локоть. Рой Харлоу не сразу, но отвел взгляд.

Повернулся, все той же ровной, неторопливой походкой вернулся к «Кадиллаку». Мёрфи придержал дверцу, старик опустился на сиденье.

Адвокат обошел машину, сел рядом с водителем. Мотор завелся мягко, почти беззвучно. Темно-синий «Кадиллак» развернулся на узком пятачке в три приема, поднялся по грунтовке к гребню и скрылся за деревьями.

Он не сказал ни слова. Ни мне, ни шерифу, ни коронеру. Но молчание это стояло над оврагом еще долго после того, как машина уже скрылась за поворотом.

Дакетт бросил сигарету в снег и придавил каблуком.

– Ну вот, – сказал он тихо. – Теперь начнется.

Хоббс глядел на опустевший гребень, где минуту назад скрылся «Кадиллак». Лицо у него сделалось старым и усталым.

– Отвезите тело, – сказал он коронеру, не оборачиваясь. – И оформите все до последней запятой. Каждый замер, каждый снимок, каждую борозду на дороге. – Он помолчал. – Чтобы, когда начнут спрашивать, у нас на любой вопрос имелась бумага.

Санитары понесли носилки к машине. Криминалисты складывали инструмент. Ветер гнал по мосту сухую снежную крупу, она оседала на черной дуге следа, медленно затягивая его белым.

Хоббс посмотрел на меня и сказал:

– Не надо было ехать тебе одному. Я же предупреждал.

Затем развернулся и ушел к машине. Коронер и полицейские стояли поодаль, не решаясь приблизиться, как будто я прокаженный.

Глава 24
Черная метка

Утро выдалось тихое. Бетти печатала протокол по делу об угоне скота, стучала клавишами ровно, размеренно, и этот стук да шипение батареи составляли весь звук в трех комнатах офиса на Сент-Луис-стрит.

Хоббс сидел над бумагами по делу Билли Харлоу, разложенными веером на столе и хмуро проглядывал заключение коронера. Кассия дремала в углу у вешалки.

Дверь с матовым стеклом отворилась без стука.

Клинт Мёрфи вошел так, будто заглянул к старым знакомым по пути, неторопливо, вежливо, в темном костюме без единой складки, в руке кожаный портфель. Снял шляпу у порога.

Гладкое лицо ничего не выражало, кроме учтивого спокойствия человека, привыкшего входить в любые двери и всюду встречать уважительное отношение.

– Джентльмены, – сказал он ровным голосом без всякого горского выговора. – Мисс Коул.

Бетти перестала печатать. Хоббс медленно поднял голову от бумаг. Кассия открыла глаза, подняла морду, но не встала, только смотрела на вошедшего, не мигая.

– Мистер Мёрфи, – сказал Хоббс. – Чем обязаны?

– Я тут проездом. – Мёрфи поставил портфель на край свободного стола и щелкнул двумя замками. – Заглянул выразить, так сказать, передать небольшое послание от семьи. У Харлоу тяжелая утрата как вы знаете. Молодой человек, вся жизнь впереди. – Он говорил гладко, ни к кому в отдельности не обращаясь, а взгляд его тем временем остановился на мне. – Мистер Митчелл. Вас-то мне и надо.

Я не ответил. Мёрфи открыл портфель, помедлил, извлек оттуда небольшой предмет и положил его на стол. На самую середину, под свет настольной лампы, чтобы всем стало видно.

Пучок конского волоса, черного, жесткого, длиной в ладонь, туго перевязанный посредине черной вощеной бечевкой в три оборота. Концы бечевки коротко обрезаны.

Волос лежал на исцарапанном дереве стола аккуратным жгутом, поблескивая под лампой, и от вида его в комнате что-то неуловимо переменилось.

Бетти, глянув на предмет, медленно отвела руки от машинки и опустила их на колени.

– Что это? – спросил я.

– Так, старая вещица. – Мёрфи закрыл портфель и опять щелкнул замками. – В холмах, знаете, свои обычаи. Люди там простые, чтят память предков, держатся заведенного порядка. – Он надел шляпу, поправил поля двумя пальцами. – Оставлю вам. На память.

Хоббс смотрел на конский волос, и лицо его менялось на глазах. Кровь отлила от щек, губы сжались в белую нить.

Я видел этого человека спокойным перед Диллардами и невозмутимым под угрозами по телефону, но таким я не видел его ни разу. Он медленно поднялся из-за стола, опираясь ладонями о столешницу и постоял так, глядя на маленький черный жгут, словно на живую гадюку, свернувшуюся посреди его офиса.

Мёрфи направился к двери. У порога остановился, обернулся вполоборота, все с той же учтивой полуулыбкой.

– Да, вот еще. – Он произнес это так же ровно, как говорил о погоде. – Обе семьи договорились действовать сообща. Такого в округе не случалось… – он чуть помедлил, подбирая слово, – да лет тридцать не случалось, пожалуй. Старики говорят, даже дольше. – Полуулыбка стала чуть заметнее и тут же погасла. – Так что времени у вас, мистер Митчелл, поменьше, чем вам, должно быть, кажется. Всего доброго.

Дверь с матовым стеклом мягко затворилась. Неторопливые шаги простучали по коридору, стихли вдали.

Через минуту с улицы донеслось мягкое урчание мотора, и оно растаяло в стороне Колледж-стрит.

В комнате стояла тишина. Батарея шипела.

Кассия встала, подошла к столу, потянула носом воздух над черным жгутом и, прижав уши, тихо, утробно заворчала. Хоббс опустился обратно в кресло.

Долго молчал. Потом потер переносицу большим и указательным пальцами.

– Убери собаку, Митчелл, – сказал он глухо. – И сядь.

Я оттащил Кассию за ошейник к вешалке, уложил и сел напротив Хоббса. Он смотрел на конский волос, не притрагиваясь к нему.

– Двадцать лет я тут, – сказал он наконец. – Слыхал про такое, но в руках держать не доводилось. Думал, старухины сказки. – Он поднял на меня глаза. – Это приговор, Митчелл. Не угроза. Угрозу шлют, когда хотят напугать и заставить отступить. А это шлют, когда уже решили действовать и отступать не собираются.

Бетти встала, молча налила из старой машины «Максвелл Хаус» чашку кофе и поставила передо мной. Руки у нее чуть подрагивали.

– В холмах так помечают человека, которого приговорили всем миром, – продолжал Хоббс. – Конский волос старая примета, еще от дедов. Раньше его слали в дом, вешали на дверь или клали на порог. – Он говорил медленно, тщательно. – Штука в том, что метку эту видишь не только ты, но и все прочие жители округа. Ее не пошлют втихую. О ней будут знать. А раз знают все, то клан, пославший ее, уже не может отступить, не потеряв лица. Отступить перед другими семьями для них хуже смерти. Пошел на такое, значит доведи до конца, иначе тебя самого перестанут уважать в холмах. А без этого там не живут, там пропадают. – Он помолчал. – Поэтому назад дороги нет ни у них, ни, боюсь, у тебя.

– Обе семьи, – сказал я. – Харлоу и Дилларды.

– Вот это и есть самое скверное. – Хоббс устало откинулся назад. – Харлоу и Дилларды тридцать лет не действовали сообща. Они друг друга терпеть не могут, у них старые счеты, дед за деда. А тут они вместе, разом, на одного человека. – Он тяжело посмотрел на меня. – Сами по себе они на такое не пошли бы. Прикончить агента ФБР в открытую значит навлечь на округ столько федералов, что весь их бизнес встанет на годы. Рой Харлоу это понимает лучше нас с тобой. Осторожный, терпеливый, он бы сто раз отмерил. Значит, кто-то сверху дал им понять, что это не запрещено. Их прикроют из Вашингтона, за это им ничего не будет, если сделают все красиво. – Хоббс постучал пальцем по столу рядом с черным жгутом, не касаясь его. – Без такой отмашки они бы в жизни не рискнули.

За окном по Сент-Луис-стрит проехал грузовик.

– И еще, – сказал Хоббс тише. – Раз метку прислал Мёрфи, а не подкинули ночью на порог, значит, тебя не собираются убивать напоказ, на дороге, при свидетелях. Показательная смерть это когда хотят другим внушить страх. А тут иначе. Тебя уберут тихо. – Он выдержал паузу. – Чтобы человек по фамилии Митчелл однажды вышел из офиса и не доехал до дома. Ни тела, ни машины, ни следа. Уехал агент из Спрингфилда и пропал, кто ж его знает куда. В этих холмах, Митчелл, есть места, где человека не найдут и через сто лет. Пещеры. Старые шахты. Лощины, куда никто не ходит.

Он замолчал. Бетти опустилась на свой стул, но печатать не стала. Кассия у вешалки не сводила глаз с черного жгута на столе.

– Что мне делать? – спросил я.

– Пока ничего резкого, – сказал Хоббс. – Не суетись. Я сегодня же сяду на телефон, подниму старые связи, попробую понять, откуда дует ветер. А ты не дергайся, из офиса не ногой. Кто у тебя дома, в пансионе?

– Хозяйка. Миссис Гарднер.

Хоббс медленно кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то, чего он не сказал вслух.

– Подумай и об этом тоже, – обронил он и отвернулся к телефону.

Домой я в тот вечер поехал не сразу. Черный жгут конского волоса Хоббс убрал в конверт для вещдоков и запер в сейф.

На выезде из города, у поворота на шоссе, светилась вывеска придорожной закусочной «Хэппи Дэйз», красные буквы, половина неона перегорела.

Я оставил «Скаут» на гравийной площадке, а Кассию в машине и зашел внутрь. Есть не хотелось, но пустой желудок к ночи ни к чему, а дома, я знал, кусок в горло не полезет.

Внутри пахло жареным луком, кофе и сигаретами. Пара дальнобойщиков ужинала у стойки, в углу светился и тихо гудел джукбокс «Рок-Ола», крутил что-то из Мерла Хаггарда.

Я сел в кабинку у окна, заказал кофе и бургер у немолодой официантки с блокнотом на переднике. В соседней кабинке сидел молодой человек лет двадцати пяти.

Худой, в вельветовом пиджаке с кожаными заплатами на локтях, не из здешних дальнобойщиков и не из фермеров. Перед ним стыла чашка кофе, а на столе лежал раскрытый блокнот, он что-то черкал в нем шариковой ручкой, поглядывая в окно на шоссе.

Заметив, что я устраиваюсь рядом, он кивнул мне без особого интереса и вернулся к своим записям.

Официантка принесла кофе.

– Скверная погодка, – заметил молодой человек, не поднимая головы от блокнота, так, чтобы просто заполнить тишину. – Дороги в холмах, говорят, совсем развезло.

– Никуда не годятся, – согласился я.

Он глянул на меня внимательнее, на пальто, портфель у ноги, на то, как я сел лицом к двери.

– Вы не местный, – сказал он и добавил чуть подумав: – И не проездом. Проезжие в «Хэппи Дэйз» не заходят, тут кормят так себе. – Он усмехнулся. – Я Дэнни Рурк. Пишу для «Ньюс-Лидер». Городская хроника, происшествия, что дадут. – Он поморщился, будто сказал лишнее. – Что позволят писать, вернее.

– Позволят писать?

– У нас владелец газеты осторожный, – сказал Рурк, понизив голос и наклонившись через проход. – Есть темы которые лучше не трогать. Тут в округе имена, знаете, есть такие… напишешь, и выпуск не выйдет, а тебя переведут писать про выставку тыкв. – Он покрутил ручку в пальцах. – Владелец наш с кое-какими людьми в холмах, скажем так, в добрых отношениях. Реклама, объявления, то-се. Так что кое-что мы про эти холмы знаем, а печатать не печатаем.

Он говорил горячо, вполголоса, с той жадностью человека, который давно носит в себе большой материал и не может его выпустить. Потом спохватился и откинулся назад.

– А вас-то как звать? Раз уж я разболтался.

– Митчелл, – сказал я. – Итан Митчелл.

Рурк замер. Ручка остановилась. Он посмотрел на меня уже совсем иначе, так смотрят, когда за соседним столом вдруг оказывается сидит голливудская звезда или сенатор штата.

– Митчелл, – повторил он тихо. – Из бюро. Тот самый. – Он подался вперед, и в глазах его загорелось что-то жадное и опасливое разом. – Это правда то, что говорят? Что вы арестовали Дейтона Дилларда за то старое дело в пещере, а через пару дней Билли Харлоу разбился насмерть, уходя от вашей машины? Оба клана потерпели урон за пару недель? – Он сглотнул. – Про такое в этом округе не слыхали никогда.

Официантка поставила передо мной бургер. Я не притронулся к нему.

– Много чего говорят, – сказал я ровно. – Не всё правда.

– Но дыма без огня не бывает. – Рурк не отставал, глаза горели. – Мистер Митчелл, я три года сижу на этом месте. Собираю по крохам материалы и складываю в стол. У меня папка дома вот такая. – Он развел пальцы на два дюйма. – А напечатать нельзя. Но если кто-то снаружи, из федеральных, начал их наконец трясти по-настоящему…

– Я вам ничего не говорил, – прервал я его. – И цитировать меня не станете. Ни слова, ни строчки. Ясно?

Рурк осекся, разочарованный до глубины души.

– Ясно.

Я отпил кофе, помолчал, глядя в окно на темнеющее шоссе. Потом достал из кармана листок, написал на нем номер офиса и придвинул через стол.

– Вот телефон. Если со мной… – я помедлил, подбирая слова, – если со мной что-то случится или если вдруг вы что-то услышите. Позвоните туда, спросите Хоббса. И тогда, может, вы напечатаете свою папку.

Рурк взял листок, посмотрел на номер, потом на меня. Веселое любопытство сошло с его лица, сменилось чем-то серьезным.

– Что происходит, мистер Митчелл? – спросил он тихо.

– Пейте свой кофе, – сказал я, вставая и кладя на стол доллар с мелочью. – И держите этот номер при себе.

До пансиона миссис Гарднер на Черри-стрит я добрался в девятом часу. В окнах первого этажа горел свет.

Я поднялся на крыльцо, Кассия протиснулась в дверь передо мной, я вошел следом и сразу понял, что-то не так.

Миссис Гарднер сидела в гостиной в кресле, не за обычным своим вязанием и не у телевизора. Просто сидела, сложив руки на коленях, прямая и встревоженная. Увидев меня, она поднялась.

– Мистер Митчелл. – Голос у нее подрагивал. – Вам звонили днем. Дважды.

– Кто?

– Не назвались. – Она комкала в руках край фартука. – Мужчина. Спрашивал вас, а когда я сказала, что вы на службе, стал спрашивать другое. – Она понизила голос, будто в пустом доме кто-то мог подслушать. – Когда вы обыкновенно приходите с работы, в котором часу ложитесь. Один вы живете или нет, кто еще бывает в доме. – Она посмотрела на меня, в глазах ее стоял страх, какого я у этой спокойной женщины еще не видел. – Я сперва подумала из бюро, по делу. А потом… голос такой был. Не по-хорошему выспрашивал, мистер Митчелл. Не по-хорошему.