Текст книги "Криминалист 10 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Глава 26
Щелканье затвора

Моторы приближались тяжело и не таясь. Рокот нескольких машин слитно поднимался по грунтовке от сгоревшего амбара к горловине. Я насчитал по звуку три двигателя, может, четыре.

Подумал, как быть. Вернее всего действовать неожиданно. Если они думают, что я дома, лучше оказаться в другом месте.

Поэтому я выскочил из дома, заперев Кассию в чулане за дверью. Весь расчет, ради чего я и выбрал эту сторожку, держался на одном месте, на горловине.

Там, ниже по склону, единственная дорога протискивалась между подножием холма и краем оврага, шириной ярдов в десять, не больше. Кто едет к дому, должен пробраться через нее, по одному, медленно, стиснутый холмом с одной руки и обрывом с другой.

Лучшего места задержать превосходящего числом врага в этих холмах не сыскать. Упускать этот шанс, отсиживаясь за бревенчатыми стенами, значило бы отдать даром единственный свой козырь.

Позицию я занял очень быстро, в сумерках, на плече холма над самой горловиной, ярдах в сорока выше дороги. За поваленным дубом, чью корневую лепешку время задрало торчком, как щит.

Отсюда вся дорога лежала передо мной сверху, на ладони. Винтовку я устроил цевьем на стволе поваленного дерева, подложив под локоть свернутую куртку.

Хорошо что затвор еще недавно протер насухо, как учил Дорси, ни капли густой смазки, которая может застыть на морозе. Патроны грел за пазухой, обе коробки.

Первый патрон уже сидел в стволе. Издалека послышался отчаянный лай Кассии, доносился из-за бревенчатых стен. Пусть лает, зато там ее не достанет шальная пуля.

Машины вползли в горловину, как я и ждал, гуськом, сбавив ход до шага, переваливаясь на колдобинах. Три грузовика и легковая, темные на сером снегу, фары еще горели, шаря по деревьям.

Головной грузовик как раз протискивался в самую теснину, между склоном и обрывом, когда я поймал в прицел переднее колесо и нажал спуск.

Грохот выстрела прокатился по холмам. Пуля тридцатого калибра рванула покрышку, головной грузовик клюнул носом, вильнул и застрял поперек теснины, перегородив дорогу тем, кто шел следом.

В точности как я задумал: одна подбитая машина в горловине, и вся колонна встала, зажатая, ткнувшись друг другу в задние борта, не в силах ни объехать, ни попятиться назад.

Я передернул затвор, сухо и чисто, снова ударил по фарам. Одна фара лопнула, затем другая и третья.

Во горловине теснины разом стало темно и тесно от заглохшего железа. Из кабин и кузовов посыпались люди, кто куда, в кусты, за колеса, под откос, крича и матерясь в темноте.

Снизу открыли ответный огонь, но били наугад, вслепую, вверх по склону, не видя меня за корневой лепешкой. Пули уходили выше, свистели над головой и щелкали по дубам.

Я вжался за корень, переждал, потом сместился на несколько ярдов вдоль ствола и ударил снова с нового места, чтобы не выдать себя вспышкой с одной точки.

Поскольку теперь я был уверен, что это точно враги, решившие меня прикончить, шутки в сторону. Я перестал расстреливать колеса и фары, перевел огонь на людей. Расклад такой, или я или они.

Я бил по ним сверху, по тем, кто остался на свету, пока они не разбежались. Поймал одного у переднего борта, тот осел под колесо.

Еще одного, когда он метнулся к обочине, зацепил и ранил. Третьего снял на самом краю оврага, и он кувыркнулся вниз в кусты ежевики.

Горловину я держал, сколько мог. Пока они толкались внизу, зажатые в теснине под моим огнем, преимущество оставалось за мной.

Один стрелок сверху против стада, застрявшего в бутылочном горле. Я насчитал как минимум четверых, кого достал наверняка, и еще двоих только зацепил. Запас патронов быстро таял.

Но эти люди не первый год ходили по холмам. Они отнюдь не были глупыми.

Вскоре внизу прокатилась команда, короткая и злая, пальба там изменилась. Часть стрелков принялась садить по моей позиции кучно, прижимая меня к земле за корневой лепешкой, не давая поднять головы.

Другие под этим огнем полезли в стороны от дороги, вверх по склону в обход и через овраг по низу, чтобы обойти меня с флангов и отрезать от дома. Тени замелькали в кустах справа и слева, забирая широко и охватывая холм.

Оставаться дольше за поваленным дубом значило дать себя окружить и взять в кольцо на голом склоне. Я всадил последние два патрона из магазина по обходящим справа, придерживая их прыть, подхватил винтовку и куртку и, пригибаясь, короткими перебежками пошел вверх, к сторожке.

От дерева к дереву, от валуна к валуну, отступая на заранее подготовленный рубеж. Бревенчатые стены и узкие окна давали то, чего уже не давал открытый склон, укрытие и сектор обстрела на все стороны разом. Я в очередной раз похвалил себя за то, что не засиживался дома, а атаковал их со склона.

Свет в доме я погасил еще заранее. Керосиновую лампу задул совсем, печь притушил до черноты.

В сторожке стояла темень, глаза мои давно к ней привыкли, а подходящему со двора меня в этой темноте не разглядеть. Я захлопнул дверь, задвинул засов и залег у окна, выходящего на горловину и склон.

Винтовку положил цевьем на свернутый спальник и стал набивать магазин теплыми патронами из-за пазухи, прислушиваясь, как снизу, от брошенных машин, подбираются к дому темные фигуры. Уже не колонной, а россыпью, охватывая сторожку полукольцом.

Кассия скреблась в чулане и поскуливала, чуя чужих. Я задвинул щеколду плотнее и снова прильнул к окну.

Теперь бой шел уже за дом. Они не полезли в лоб.

Опытные люди так не делают. По шороху ветвей и редкому хрусту наста я понял, что пришельцы рассыпались в стороны от дороги.

Они растеклись по кустам и краю оврага, обходя сторожку широким полукольцом, чтобы взять ее в клещи и не идти всем скопом под мои выстрелы. Работали не кавалерийским наскоком, а по науке. Именно так в этих холмах учат смолоду, гоняя по чащам оленей и волков.

На некоторое время они затаились, прикидывая, где я могу быть. Первым не выдержал кто-то на левом фланге, у оврага.

Темная фигура шевельнулась за поленницей, перебежала к углу двора, пригибаясь. Я пока не стрелял.

Незачем палить по теням, надо стрелять наверняка, теней в темноте много, а патронов мало. Я ждал.

Ждать пришлось недолго. От сарая через открытый двор метнулись сразу двое, короткими перебежками, к крыльцу.

Тут же с гребня, из-за дубов, ударил первый выстрел, гулко, раскатисто по гребням холмов. Пуля вошла в бревно над окном, брызнув щепой.

За ним раздался другой выстрел и сразу третий. Пальба вспыхнула разом с трех сторон, дом наполнился треском впивающихся в дерево пуль, звоном выбитого стекла и свистом.

Я не поднял головы, пока хлестал этот первый шквал. Переждал, вжавшись в пол под окном, слушая, откуда бьют.

Пальба велась вслепую, для острастки, чтобы прижать меня к полу и дать своим людям подобраться ближе. По вспышкам с гребня я запомнил две точки, по звуку с фланга – третью.

Когда первый вал схлынул и наступила короткая пауза, когда стрелки меняли позицию или перезаряжали ружья, я приподнялся к окну.

Двое во дворе все еще перебегали к крыльцу. Они остались шагах в тридцати, темные фигуры на сером снегу.

Я поймал переднего в прицел, на такой дистанции и оптики не надо, повел ствол чуть на упреждение и нажал спуск. Приклад толкнул в плечо, грохот ударил по ушам.

Передний ткнулся лицом в снег и не поднялся. Второй метнулся вбок, к поленнице, я передернул затвор без задержки и выстрелил вдогон, но промазал. Пуля выбила щепу из поленьев.

Сразу после этого я откатился от окна.

Правильно сделал. По той точке, где мелькнула моя вспышка, тут же ударили с гребня разом два ствола. Пули вошли в раму и в стену там, где я только что лежал.

Меня вычисляли по вспышке выстрела в темноте, как и я их. Значит, нельзя бить дважды с одного места.

Я на четвереньках перебрался ко второму окну, у другой стены, выходящему на склон. Выждал время.

С гребня стреляли теперь чаще и злее, там поняли, что легкой добычи не выйдет. По вспышкам за дубами я отметил стрелка, дождался, пока он пальнет снова и выдаст себя огоньком.

Взял прицел чуть ниже и левее вспышки, туда, где в темноте лежит человек за винтовкой, и выстрелил. С гребня коротко вскрикнули, выстрелы оттуда прекратились.

Так и пошло дальше, рывками, перебежками. Я не задерживался у одного окна дольше одного-двух выстрелов, кочевал от стены к стене, стрелял по вспышкам и теням, экономя выстрелы и подсчитывая их в уме.

Перезаряжался в темноте на ощупь, доставая теплые патроны из-за пазухи, вжимая их в магазин большим пальцем. Дорси не соврал, сухой затвор на морозе ходил как часы, ни разу не заклинил.

Кассия билась в чулане, скулила, царапала когтями доски двери, чуяла кровь и порох, рвалась к хозяину. Я не мог ей помочь.

Нападающие во дворе и с флангов подобрались ближе. Кто-то залег за колодцем, другой за поленницей, еще у самого угла дома, в мертвой зоне, куда мне из окон не достать.

Пальба шла густая. В какую-то минуту, перебегая к дальнему окну, я привстал чуть выше положенного.

Левое плечо обожгло, будто по нему хлестнули раскаленным прутом. Меня развернуло и бросило на стену.

Пуля прошла по касательной, вспорола куртку и кожу вдоль плеча, не задев кости, но боль полоснула резкая и острая. По руке сразу потекло горячее и липкое, пропитывая рукав.

Я стиснул зубы и перехватил винтовку. Рука слушалась, значит, кость и сухожилия целы, стрелять можно. Я прижал плечо к стене, чтобы придавить рану и снова вскинулся к окну.

Тот, кто залег у колодца, как раз приподнялся для броска к крыльцу. Я увидел грузный силуэт, в распахнутой куртке, с ружьем наперевес.

Поймал его в прицел и выстрелил. Он сложился пополам и осел у сруба колодца, ружье упало в снег.

Он показался мне знакомым, неужели это Эрл Диллард? Но сейчас в темноте он был просто крупной тенью, поднявшейся не вовремя и попавшей под пулю.

Гибель здоровяка надломила их. По цепи с фланга прокатился чей-то крик, коротко и зло, потом послышались ругательства и проклятья.

Пальба сбилась, стала реже. Я услышал, как в кустах у оврага и на гребне зашевелились люди, отходя назад. Треск наста, шорох ветвей, чужие тени потянулись назад к дороге.

Они потеряли слишком многих за эту ночь у моей сторожки.

Через минуту внизу у горловины взревели моторы. Вспыхнули фары, уже не таясь.

Машины разворачивались там, как могли, сдавая назад и натыкаясь друг на друга в тесноте. Одна за другой они уходили вниз по грунтовке, к шоссе.

Рокот двигателей постепенно удалялся и стих. На холме снова повисла тишина, глухая, звенящая после пальбы. Только с гребня да со двора доносились стоны раненых.

Я сполз по стене на пол, придерживая плечо. Кровь текла непрерывно, рукав набух и потяжелел.

В доме воняло порохом, сквозь выбитые окна тянуло морозом. Кассия в чулане уже не билась, только скулила тихо и жалобно.

Сколько я так просидел, не знаю. Может, минуту, может, все десять.

Потом заставил себя подняться. Перезарядил винтовку последними патронами из-за пазухи, взял ее в здоровую руку и, держась за стену, осторожно вышел на крыльцо.

Надо поглядеть, кто там остался, не затаился ли кто добить меня. Двор под тонким светом ущербной луны лежал истоптанный, черный от пятен.

Повсюду неподвижные тела, у колодца, поленницы, перед крыльцом. Раненые замолчали и притаились.

Внизу, у горловины, снова блеснул свет фар.

Я вскинул винтовку, привалился к столбу крыльца и поймал приближающийся свет в прицел. Но эти фары приближались иначе, чем до этого.

Только одна машина. Она вползала в горловину не таясь и не гася огней. Наоборот, будто показывая, что едет открыто и прятаться ей незачем.

У самого двора машина остановилась. Мотор смолк. Хлопнула дверца.

– Не стреляйте! – крикнул из темноты знакомый голос, высокий и срывающийся. – Митчелл! Это я, Рурк! Дэнни Рурк, из «Ньюс-Лидер»! Не стреляйте, ради бога!

Я опустил винтовку.

Из-за раскрытой дверцы, подняв над головой обе руки, показался тот самый молодой газетчик из закусочной, в том же вельветовом пиджаке, без шапки, бледный до синевы. На шее у него, на широком ремне, висел фотоаппарат с длинным телеобъективом, сбоку болталась вторая камера, поменьше, с блоком вспышки.

– Господи, – выдохнул он, шагнув во двор и озираясь на тела, выбитые окна и дымящуюся сторожку. – Господи, живой. Вы живой.

– Ты как тут оказался? – Голос у меня был хриплый и чужой.

– Я вас с вечера пас, – быстро, взахлеб заговорил Рурк, подходя ближе и не сводя глаз с моего набухшего кровью рукава. – Ну, не вас, а их. Сидел вечером у заправки на шоссе, кофе пил. И вижу, обе машины Диллардов и следом харлоувские грузовики снимаются разом и катят в одну сторону, в холмы, в темноте. Я и смекнул, раз эти двое вместе да ночью, быть беде. Поехал следом. Далеко держался, ехал с погашенными фарами. – Он сглотнул. – А как пальба началась, я стал снимать. С горки, издали, на длинный объектив. Пленку взял на тысячу шестьсот, «Три-Икс», ее в темноте вытянуть можно, если проявить подольше…

Он осекся, наконец разглядев толком, почему я сижу, не двигаясь.

– Эге, да вы ранены. Стойте. Стойте, сядьте вот. – Он подхватил меня под здоровый бок, помог опуститься на ступеньку крыльца. – Дайте гляну.

– Царапина, – сказал я. – По касательной прошла.

– Хороша царапина. – Рурк уже сбросил камеры на снег, метнулся к машине и вернулся с плоской жестяной коробкой, армейского вида аптечкой, из тех, что возят в багажнике. – У меня брат санитаром во Вьетнаме отслужил, натаскал маленько. Куртку давайте, порежу.

Он вспорол мне рукав складным ножом и оголил плечо. Рана шла вдоль, борозда в палец шириной, кровила ровно, но не толчками. Крупную жилу пуля не задела.

– Кость цела, – пробормотал Рурк, ощупывая. – Мясо распахало, а кость цела, вам повезло. – Он выхватил из коробки марлевый пакет, вскрыл зубами и прижал тампон к ране. – Держите вот так, давите. Давите крепче.

Он присыпал борозду желтым порошком из бумажного пакетика, сульфаниламид, из старых армейских запасов и наложил поверх толстую подушку марли. Туго, оборот за оборотом, примотал бинтом, пропустив его под мышкой и через плечо, чтобы повязка не сползла.

Затянул и закрепил концы. Работал он быстро, руки дрожали, но дело знал. Кровь проступила сквозь повязку и остановилась.

– Так надо подержать, – сказал он, отдуваясь. – До больницы дотянете. Только вам врач нужен, да поживее.

Он вскочил и обтер окровавленные руки о снег.

– Телефон. Тут есть телефон?

– Линию обрезали, – сказал я. – Не работает.

– Тогда я вниз, к шоссе. – Рурк уже подхватывал камеры с земли. – На повороте, у заправки, будка есть, я мимо нее ехал. Оттуда вызову скорую и полицию штата. Десять минут туда, десять обратно. Держитесь, слышите? Не отключайтесь.

Он кинулся к машине и прыгнул за руль. Мотор взревел, машина выкатилась задом к горловине, развернулась и, мазнув фарами по деревьям, понеслась вниз. Красные огоньки задних фонарей запрыгали по грунтовке и пропали за поворотом.

Я остался один на крыльце, прижимая повязку и глядя на истоптанный черный двор.

Рурк вернулся быстрее, чем обещал, минут через пятнадцать. Влетел в горловину, бросил машину посреди двора и выскочил наружу.

– Едут! – крикнул он. – Дозвонился! Скорая из Гэлины и патруль штата, сказали, что будут через двадцать минут, дорогу знают. – Он перевел дух, опустился рядом на ступеньку. – Как вы?

– Живой пока, – ответил я.

Мы сидели на холодном крыльце и ждали. Я заметил, что Рурк, отдышавшись, снова взялся за камеру, ту, что с телеобъективом.

Привстав, он тихо и украдкой навел ее на двор, неподвижные тела и на выбитые окна сторожки. Щелкнул затвором. Перевел кадр. Щелкнул снова.

– Ты что делаешь? – равнодушно спросил я.

Рурк не опустил камеру.

– Делаю свою работу, – отозвался он, не оборачиваясь, наводя резкость на дом. – Мистер Митчелл, я три года ждал этой ночи. Три года моя папка лежала в ящике столе, а напечатать нельзя. – Щелчок затвора. – А теперь у меня снимки. Оба клана, вместе, ночью, с оружием, напали на федерального агента. Вон, это же Эрл Диллард, собственной персоной, а вон тот личный помощник Роя Харлоу. Такое не каждый день увидишь. Такое вообще раз в жизни увидишь, если повезет дожить. – Он опустил наконец камеру, глянул на меня, в глазах у него мелькало нечто шалое и лихорадочное. – Простите. Но я не могу не снимать. Это уже не зависит от вас и от меня. Это теперь напечатают на первой полосе, никакой редактор не запретит, потому что вот они, снимки. После такого их всех вытащат на свет божий. Ради этого стоило ждать три года.

Я не нашел, что возразить. Да и сил на спор не осталось.

Крови я потерял немало, теперь это начало проявляться. Двор перед глазами начал мягко покачиваться, черные пятна на снегу расплывались, звуки доносились как сквозь вату.

Холод отступил, сменившись странным вязким теплом. Это тепло было хуже холода, я знал, что оно от слабости, но противиться ему не мог. Плечо уже не жгло, а тупо ныло, будто чужое.

Издалека, снизу от шоссе, донесся тонкий вой сирены. Он то нарастал, то отдалялся за холмами, петляя вместе с дорогой, но упрямо приближаясь.

Последнее, что удержалось в памяти, это как скрипнула дверь сторожки и Кассия вырвалась наружу. Черная и поджарая тень метнулась прямо ко мне.

Не лаяла и не скулила. Ткнулась мордой мне в бок, обнюхала, а потом принялась зализывать рану. Осторожно, мягко, теплым языком сквозь сползающую повязку.

Рядом все щелкал и щелкал затвор камеры. Почти без остановки.

Вспышка выхватывала из темноты двор, собаку, мое плечо, короткими белыми ударами света, раз, другой, третий. Каждый такой удар уносил кусочек этой ночи на пленку, чтобы завтра лечь на первую полосу «Спрингфилд Ньюс-Лидер».

Потом вой сирены захлестнул двор совсем близко, свет фар залил крыльцо и темнота сомкнулась перед глазами. Дальше я уже ничего не видел.