Текст книги "Европейские поэты Возрождения"

Автор книги: Алигьери Данте

ГУТЬЕРРЕ ДЕ СЕТИНА

МАДРИГАЛ

 
Вы, очи, ярче света дня
И сладостней, чем луч авроры;
И все ж, мои встречая взоры,
Порой, как лед, вы холодны.
Вы всех ласкаете приветом,
Но отчего вы так гневны,
Когда ко мне обращены?
Что ж! Ослепленный вашим светом,
Твержу, свою судьбу кляня:
Хоть так глядите на меня!
 

* * *

 
Смертельный яд, который выпит взглядом,
Жестокий плен, желанным ставший вдруг,
Златые цепи, сладостный недуг,
Пустая прихоть с безрассудством рядом,
 
 
Чертополох в соседстве с пышным садом,
Богатство, что уплыло между рук,
Бальзам для сердца, не унявший мук,
Вкус горечи, примешанный к усладам,
 
 
Сокровища, растаявшие в снах,
Удар свирепый, не повлекший мести,
Надежда, что, блеснув, погасла вновь,
 
 
Удача, обращенная во прах,
Ненайденный причал – все это вместе
Одним зовется именем: любовь.
 

ЛУИС ДЕ ЛЕОН

УЕДИНЕННАЯ ЖИЗНЬ

 
Сколь жизнь отдохновения
Для тех, кто может от толпы крикливой
Тропою сокровенной
Бежать, – и под оливой
Найти покой отшельника счастливый!
 
 
Они глядят без дрожи
На те хоромы с крышей золоченой,
Что на дворцы похожи,
Где пышные колонны
Воздвиг для их владельцев мавр смышленый;
 
 
И гонят прочь досаду,
Когда услышат зов нужды суровый
Иль сладкую руладу
Притворщика, чье слово
Любую низость восхвалять готово.
 
 
Мне ж – только развлеченье,
Когда высокомерные сеньоры
С гримасою презренья
В меня кидают взоры:
Смешны мне их надменные укоры!
 
 
Мне надоели схватки
С капризным морем, бурями, туманом…
И только отдых сладкий
Мне кажется желанным
В общении с природой невозбранном.
 
 
Тому, кто избегает
Людей, – равно ученый и невежда
Соседством досаждает:
Он позабыть мечтает
Любовь и страхи, ревность и надежду…
 
 
Не по душе мне, право,
В одышке гнаться за корыстью голой!
Тенистая дубрава,
Луга, поля и долы
Дарят мне легкий сон и день веселый!
 
 
Здесь ясным утром ранним
Меня с постели поднимают птицы
Нестройным щебетаньем;
Что им до всех традиций?
Ведь правилам им ни к чему учиться!
 
 
Вот тут, на склоне горном,
Мой сад. В нем каждый куст посажен мною,
Взращен трудом упорным.
Он, весь в цвету весною,
Дает мне летом тень и хлеб зимою.
 
 
И, словно бы стараясь
Прелестный вид собой украсить пуще,
Журчит, с горы спускаясь,
Поток быстробегущий
И прячется в густой зеленой куще.
 
 
На мураве синея,
Струя живая меж деревьев вьется,
Цветы стоят над нею,
Кругом прохлада льется,
Жужжанье пчел повсюду раздается;
 
 
Эол своим дыханьем
Едва листву деревьев задевает,
И сад благоуханьем
Любовно овевает…
Живущий здесь все беды забывает!
 
 
А тех, кто в жажде власти
Гоняется за золотом ничтожным,
Кого сжигают страсти
И кто, в порыве ложном,
Жизнь кораблям вручает ненадежным —
 
 
Мне жаль. Ведь в нас крушенья,
Когда, кренясь под ветром, мачта стонет
И в громе разрушенья
Корабль в пучине тонет,
Надежды нет, что буря их не тронет!
 
 
О, предпочту легко я
Простую пищу в миске деревянной
Средь мира и покоя
Тем яствам, что гурманы
На серебре едят с усмешкой чванной.
 
 
Все лезут вон из кожи,
И каждый обскакать других стремится;
От алчности похожи
На маски взбудораженные лица…
А я – я их стараюсь сторониться.
 
 
Один, в тиши, небрежно
Чуть трогаю любимой лиры струны,
Гляжу на облик нежный
Природы вечно юной
И думаю; прекрасен мир подлунный!
 

ЯСНОЙ НОЧЬЮ

Диего Оларте

 
Когда я созерцаю
Бессчетных звезд мерцанье надо мною
И землю озираю,
Покрытую ночною
Сна и забвенья тяжкой пеленою,—
 
 
Любовь и состраданье
Из глаз моих потоки исторгают,
Всю грудь мою рыданья
Нещадно потрясают
И горестно воскликнуть заставляют?
 
 
О, храм добра и света,—
Душа! Ты в сфере родилась высокой!
Возможно ль, что за это
Злой рок тебя жестоко
Во мрак темницы заточил без срока?
 
 
Безумьем одержима,
От истины и блага, как слепая,
Бежишь ты дальше, мимо,
На страшный путь вступая,
Туда, где все – тщета, где тьма без края!
 
 
Живут все так бездумно,
Как будто бродят в мареве дремоты,
А неба свод бесшумно
Свершает обороты;
Часы текут – и сводят с жизнью счеты.
 
 
О братья! Пробудиться
Пора! Пусть каждый в будущее глянет!
Ведь, если не стремиться
К добру, – что с нами станет?
А мы погрязли в сварах и обмане!
 
 
Так поднимите взоры
Туда, где блещет свод небес прекрасный!
Поймите, что раздоры
С их злобою всечасной
Смешны и мелки, глупы и опасны,
 
 
Ибо в межзвездной шири
Земля песчинкой малой утопает
И в бесконечном мире
Она лишь повторяет
Все то, что было, есть и наступает.
 
 
И тот, кто, восхищаясь
Божественной гармонией вселенной,
Глядит, не отрываясь,
На ход светил бессменный,—
Постигнет смысл творенья сокровенный!
 
 
Луна подобна диску
Из серебра над темным небосклоном;
Меркурий яркий близко
Горит огнем зеленым;
Венера нежный свет дарит влюбленным;
 
 
А дальше – Марс кровавый,
Бог ярости, недоброе светило,
И, окруженный славой,
Юпитер величавый,—
Владыка, чья корона всех затмила;
 
 
Над ними, в золотистом,
Сверкающем широком ореоле,
Как божий нимб лучистом,
Сатурн алмазом истым
Льет ясный свет на горы, дол и поле…
 
 
Любуясь бездной синей
И видя в ней полет созвездий плавный,
Я плачу над рабыней
Убогой и бесправной —
Людской душой, попавшей в плен бесславный.
 
 
О, светлые пространства!
Там мир в союзе с истиной нетленной
Без злобы, без тиранства
Хранит покой блаженный,
Оберегая трон любви священный.
 
 
Под сладостное пенье
Там вечно свет немеркнущий струится,
Там красоты цветенье,
Не увядая, длится,
Восторг парит там легкокрылой птицей.
 
 
Какой простор и воля!
В лугах цветущих – свежесть и отрада,
Полно плодами поле
И дивная услада —
Искрящихся источников прохлада!
 

ФРАНСИСКО САЛИНАСУ

 
Салинас, все смолкает,
И яркие лучи рекою льются,
И ветер утихает,
Чуть звуки раздаются,
Когда струны твои персты коснутся.
 
 
Под неземное пенье
Мой дух, дремотой тяжкою сраженный,
Очнувшись от забвенья
И, словно оживленный,
Вновь обретает память, просветленный.
 
 
И, радуясь прозренью,
Он к истине высокой воспаряет,
Исполненный презренья
К металлу, что сияет
И чернь неверным блеском ослепляет.
 
 
Вдаль от юдоли тесной
Та музыка мой легкий дух умчала
Туда, под свод небесный,
Где искони звучало
Божественной гармонии начало.
 
 
Звенящие аккорды,
Как музыке небес ответ певучий,
Ты посылаешь гордо,
И сонмы тех созвучий
Сливаются в мелодии могучей.
 
 
В ней, как в морской лазури,
Душа плывет, полна такой истомы,
Что все земные бури,
Несчастья, беды, громы
Как будто ей чужды и незнакомы…
 
 
О сон, восторга полный!
Ты забытье, какого нет блаженней!
И пусть меня, как волны,
Уносит дивный гений
От грубых чувств и низких побуждений!
 
 
Любимцы Аполлона!
Друзья! Ваш хор зовет нас вдохновенно
Внимать ему влюбленно,
Отбросив все, что бренно,
Освободившись от земного плена.
 
 
О друг мой юный,
Салинас! Пусть звенят, не умолкая,
Божественные струны,
Мой чуткий слух лаская
И от всего земного отвлекая!
 

СДЕРЖАННОСТИ И ПОСТОЯНСТВЕ

 
Блажен, кто цену знает
Всему, чье проницательное око
Повсюду проникает
И видит мир широко
От запада до самого востока!
 
 
Один, гонимый жаждой
Оставить сыну пышное именье,
Грош экономит каждый
И в безрассудном рвенье
Сам терпит холод, голод и лишенья;
 
 
Другой пред знатью чванной,
В восторге млея, стелется травою,
Тщеславьем обуянный,
Подачек ждет с мольбою,
Смирившись с жалкой, шутовской судьбою;
 
 
Бедняга третий, тая
Пред локонами и лукавым взглядом,
Мгновения считая
Блаженные, когда он с милой рядом,
Потом за них годами платит адом…
 
 
И только тот, кто в силах
Себя смирить и отнестись к порывам
Желаний легкокрылых
С презреньем молчаливым,
По праву назовет себя счастливым.
 
 
Ведь если день сияет,
То злобный ветер, нагоняя тучи,
Его не вытесняет,
И, пролетая над скалой могучей,
Он пик ее не может сбросить с кручи.
 
 
Так дуб тенистый, старый,
Жестоким топором лишенный кроны,
Вновь с силой жизни ярой
Листвой темно-зеленой
Весной укроет ствол свой оголенный,—
 
 
Его уничтожают,
Ломают, рубят и калечат грубо,—
А он все расцветает,
И снова корни дуба
Смеются над бессильем лесоруба…
 
 
Я восхищаюсь теми,
Кто, перед силой не сгибая стана,
Судьбы нелегкой бремя
Несет, хоть гнев тирана
Над ним висит угрозой постоянно!
 
 
Он гордо скажет: пламя
Расплавит и твердейшие металлы;
Что ж, расправляйся с нами,
Коль жертв тебе все мало,
И крови вновь твоя душа взалкала!
 
 
Руби, коль надо мною
Твоя слепая ярость разразилась!
Я грудь тебе открою, —
Но знай: в ней сердце билось,
В котором мирозданье уместилось!
 
 
Легко пронзишь ты тело
Ножом, – и все же злость твоя напрасно
Меня сломить хотела:
Здесь ты достиг предела —
Моя душа кинжалу неподвластна.
 
 
Из пут освободиться
Ты ей помог, мной завладеть желая,
И вот она, как птица,
Летит к воротам рая…
Мне жаль тебя? ничтожна власть земная!
 

ВЫХОДЯ ИЗ ТЮРЬМЫ

 
Сраженный завистью и клеветою,
Попал я в эту мрачную темницу.
Как счастлив мудрый: он не соблазнится
Большого света мишурой пустою!
Навек с мирской расставшись суетою,
Живет он в сладостном уединенье;
Неприхотлива жизнь его простая,
Лишь с богом он находится в общенье,
Сам зависти не ведая мученья
И зависти в других не вызывая!
 

Питер ван дер Хейден (раб. 1530–1572). Кухня тощих. С композиции Питера Брейгеля Старшего. Гравюра на меди.

БАЛЬТАСАР ДЕ АЛЬКАСАР

УЖИН

 
В Хаэне у нас проживает
Некто дои Лоле де Coca.
Мы коснулись такого вопроса,
Что смешней, Инес, не бывает.
 
 
У него португалец лакеем
Служил, да и вдруг исчез…
Но поужинаем, Инес,
Поболтать и после успеем.
 
 
Хочется есть до зарезу,
И хорошая ты хозяйка.
Уж в чашах вино, давай-ка,
Пора начинать трапезу.
 
 
Молодого вина – избыток,
Его я благословлю;
Я набожен и люблю
Крестить благородный напиток.
 
 
Приступим-ка чин по чину:
Подай мне бурдюк, сестрица,
Мне красное это сгодится —
За каплю дашь по флорину.
 
 
Откуда его приносят?
Ах да… из таверны «Башня»:
По десятке за четверть. Не страшно,
Дешевле у нас не просят.
 
 
Богом клянусь, что редко
Приятней таверну найдешь;
А в общем, сладко живешь,
Когда таверна – соседка.
 
 
Старо оно или ново,
Не знаю даже примерно,
Но дивное, право слово,
Изобретенье – таверна.
 
 
Туда прихожу, алкая:
На выбор – разные вина;
Отмерят, нальют, опрокину,
Плачу – и пошел, напевая.
 
 
Можно хвалить бы вечно
Блаженство, Инес, такое,
В одном лишь вижу плохое —
Что слишком оно быстротечно.
 
 
Что нам теперь подадут?
Салат и закуски съели.
Госпожа колбаса? Неужели?
Приветствую ваш дебют!
 
 
В каком же соку и силе!
Как стянута! Как дородна!
Сдается, Инес, ей угодно,
Чтоб тотчас мы к ней приступили.
 
 
Входи, кровяная, ну-тка,
Дорожка узка, осторожно…
Воду в вино? Невозможно!
Инес, не обидь желудка!
 
 
Налей вина постарее,
Чтоб кушаньям вкусу придать;
Храни тебя бог, не сыскать
Мне ученицы мудрее.
 
 
Еще колбасы подай-ка,
Такую бросать не дело.
Во рту прямо все сгорело —
С лучком, с чесночком, негодяйка!
 
 
В ней есть и орешки – славно!
Чем только она не набита!
Проперчена тоже сердито.
Готовишь, сестрица, исправно.
 
 
Чувства во мне закипают
От такого блаженства. А ты?
Впрочем, твои черты
Удовольствие выражают.
 
 
Я рад, хоть шумит в голове,
Но… не думай, что я шучу:
Ты одну ведь зажгла свечу,
Почему ж их сделалось две?
 
 
Впрочем, там, где питье и еда,
Вопросов не задают:
Когда так здорово пьют,
Размножаются свечи всегда.
 
 
Попробуем тот кувшин:
Небесный в нем, знаю, ликер;
Лучшим он даст отпор
Из самых отборных вин.
 
 
Нежен-то как, прозрачен!
Приятно как горьковат!
Пряный какой аромат!
Ну до чего ж удачен!
 
 
Но на сцену выходит сыр
(Колбасу мы съели, бедняжку)
И, кажется, требует чашку,
Чтобы закончить пир.
 
 
Сыр овечий, как ты хорош!
Пою тебе гимн хвалебный;
А вкус у маслин – волшебный.
Что, сестрица, их не берешь?
 
 
Теперь, Инес, как обычно;
Бурдюк – и глоточков пять.
Ну, пора со стола убирать,
Мы поужинали отлично.
 
 
И поскольку с тобой на диво
Мы поели, вернуться сразу
Будет, Инес, справедливо
К прерванному рассказу.
 
 
Так слушай: тому лакею
Вздумалось вдруг простудиться…
Бьет одиннадцать, время ложиться;
Досказать и завтра успею.
 

САН XУAН ДЕ ЛА КРУС

* * *

 
В ночи благословенной,
Смятенная, по ходу потайному,—
О, миг столь вожделенный! —
Тая любви истому,
Когда все стихло, вышла я из дому.
 
 
В поспешности смятенной
Одна во тьме по ходу винтовому,—
О, миг столь вожделенный! —
По холоду ночному,
Когда все стихло, вышла я из дому.
Полна огня и дрояш,
 
 
Чужим глазам невидима я стала.
Мой взор затмился тоже.
Светить мне продолжало
Лишь пламя, что во мне не угасало.
 
 
Оно надежней было,
Чем солнце, что юдоль мне освещало.
А я к тому спешила,
Кого давно я знала
И вот в безлюдном месте повстречала.
 
 
О, ночь, как утро мая!
О, ночь, моя благая проводница!
О, ночь, когда смогла я
С любимым обручиться,
В любимого смогла преобразиться!
 
 
Был цвет любви взлелеян
Лишь для него, за что воздал он щедро,
И на груди моей он
Уснул под сенью кедра,
А нас ласкали нежно крылья ветра.
 
 
Там у стены зубчатой
Я волосы его перебирала.
Благоуханье мяты,
Пьянившее сначала,
И мысль мою, и чувства оборвало.
 
 
Исчезли все дороги.
Был предо мною только образ милый.
Все кончилось. Тревоги,
Что некогда томили,
Забытыми остались среди лилий.
 

ОГОНЬ ЛЮБВИ НЕТЛЕННОЙ

Песнь о единении души с божественной любовью

 
Огонь любви нетленной!
Владей душой моею,
Томи ее. Отрадны мне страданья.
Не угасая денно
И нощно, поскорее
Сожги препону нашему свиданью!
 
 
О сладостные раны!
Для вас открыт я настежь.
О добрая рука! Ты указуешь
Душе эдем желанный.
Мой каждый долг ты платишь,
И даже смерть ты в жизнь преобразуешь.
 
 
Светильник мой! Ты недра
Сознанья озаряешь,
И верен путь мой в озаренье этом.
О столп огня! Ты щедро
И чутко одаряешь
Избранника своим огнем и светом.
 
 
Небес посланец дивный,
Предвестник благодати!
Лишь ты живешь в груди моей смятенной.
На голос твой призывный
Я в трепете объятий
Ступаю, полн любви неизреченной.
 

ФРАНСИСКО Д Е ЛА ТОРРЕ

ЛАНЬ

 
Страдающая лань с открытой раной,
испачканной землею и травой,
ты ищешь воду чистого истока
и дышишь сдавленно, клонясь главой
на грудь, залитую струей багряной;
красу твою унизить – много ль прока!
Стократ рука жестока,
спешащая проткнуть
белеющую грудь,—
рука, которой боль твоя – услада,
когда твой нежный друг, твоя отрада,
вовеки не поднимется с земли —
застывшая громада,
чью грудь ножи охотничьи нашли.
 
 
Вернись, вернись в долину, к той поляне,
где друг твой гиб, чтоб ты спаслась в лесу,
не знал он, что и ты – над бездной черной.
Ты принесешь ему свою красу,
чтобы забыться в роковом тумане,
что наслан грубою рукой проворной.
Уже на круче горной
вовек не зазвучит
привольный гул копыт,
вам отказали небеса в защите,
и звезды были глухи к вам в зените,
дозволив, чтобы злой простолюдин
творил кровопролитье,
гоня безвинных средь немых равнин.
 
 
Нo – право! – не кропи кровавым соком
траву из раненой твоей груди,
страданьем и любовью истомленной.
Ты, бегом изнуренная, приди
к ручью, чтоб сломленный твой дух потоком
омыть, что рассекает дол зеленый.
Олень окровавленный,
чью жизнь затмила мгла,
чтоб ты спастись могла,—
признайся, не был он любим тобою,
и раз он пал, чтоб ты была живою —
живи и тем ему любезной будь,
чтобы тоской слепою
и острой болью не терзало грудь.
 
 
Где дни, когда на солнечных полянах,
как нежные в разлуке голубки,
вы порозну в лесной глуши бродили,
пушистым лбом касаясь у реки
фиалок, мирта, сочных трав и лилий!
Увы, навек уплыли
те дни, когда ваш зов
был тяготой лугов,
печаля дол, богатый и счастливый,
где Тахо, ясный и неторопливый,
бежал, призывы трубные ловив,
доколе мглой тоскливой
смерть не затмила благодатных нив.
 
 
Уже недвижимо оленя тело,
в нем ужас воплощен, хотя оно
еще вчера чащобу украшало.
И ты, чье сердце ужаса полно,
в агонии смыкаешь взор устало,
затмение настало,
уже вас смерть свела,
и дивные тела —
желанная добыча алчной страсти —
любовью вечной венчаны в несчастье,
ее венец – награда беглецам,
в ее верховной власти
и в смерти дать победу двум сердцам.
 
 
Напев, чей замысел словами стал,
о лани, павшей от жестоких жал
ловца, чье сердце не смягчила жалость,
среди лесов и скал,—
лети, напев, а мне рыдать осталось:
был славы свет, но мрак его застлал!
 

АЛОНСО ДЕ ЭРСИЛЬЯ

АРАУКАНА

Отрывок

 
О, наша жизнь, юдоль скорбей и плача!
О, человек, игралище тревог!
Сколь непрочна житейская удача:
Возвысившийся упадет в свой срок.
Благой удел избраннику назнача,
В конце концов его низвергнет рок.
Печаль венчает все услады наши,
Всегда есть желчь на дне медовой чаши.
 
 
Увы, достойнейшие из мужей
Порой самих себя переживали,
Тускнел их блеск от умноженья дней;
Тому пример мы видим в Ганнибале;
И если бы окончил жизнь Помпей
В канун несчастной битвы при Фарсале,
Остался бы он в памяти людской
Как первый полководец и герой.
 
 
Вот так же и о Кауполикане
Всегда бы вспоминали и везде,
Как об отважнейшем на поле брани,
Мудрейшем полководце и вожде,
Что был индейцам в годы испытаний
Надежнейшей опорой в их беде,—
Будь не дано ему дожить до срока,
Когда он сломлен был десницей рока.
 
 
Испанцы одолели, в плен он взят,
Его дружина в бегство обратилась.
Минувшего уж не вернуть назад,
Звезда его успехов закатилась.
И тут вошел Наместник в круг солдат,—
Что пленнику назначит – казнь иль милость?
Но страха не явил наш гордый враг,
И победителю он молвил так:
 
 
«Когда бы волей рока непреложной
В пучину был повергнут я стыда —
Меня противник бы разбил ничтожный,
Ты можешь мне поверить, что тогда
Я тотчас бы нашел исход надежный,
Рука моя достаточно тверда:
Я в грудь себе клинок вонзил бы с силой,
Теченье жизни оборвав постылой.
 
 
Но от тебя я не почту за стыд
Принять в подарок жизнь, о вождь могучий!
Быть может, побежденный возвратит
С лихвою долг, когда найдется случай;
Не помышляй, что смерть меня страшит:
Лишь тот боится смерти неминучей,
Кто счастлив, но поверженным во прах
Внушает смерть надеязду, а не страх.
 
 
Я Кауполикан. Рок своенравный
Судил мне в бездну с высоты упасть.
Я вождь арауканцев полноправный,
Моя над ними безгранична власть.
Решает все один мой взгляд державный:
Мир заключить с врагом или напасть.
Я сила их, я воля их, их разум,
Послушна вся страна моим приказам.
 
 
Да, это я, тобою взятый в плен,
Убил Вальдивию при Тукапеле,
Сжег Пенко, стер с лица земли Пурен,
Не раз вы от меня урон терпели.
Чревата жизнь чредою перемен,—
И воинов моих вы одолели,
А сам среди толпы врагов, один,
Я жду – продлит ли жизнь мне властелин.
 
 
Коль судишь ты – я воевал неправо,
Все ж будь великодушен, одолев:
Твоя тем ярче воссияет слава.
Пусть мощь твоя твой обуздает гнев,
Мешает он судить и мыслить здраво.
Но если алчет месть, разинув зев,
И моего ей мало униженья,
Будь милостив, казни без промедленья!
 
 
Не мни, что обезглавленный народ
Оставлю я, в пучину смерти канув.
Своей победы не вкусить вам плод:
Арауканцы, яростно воспрянув,
Сметут вас, – чтобы их вести вперед,
Найдутся сотни Кауполиканов.
Со мной ты вел нелегкую борьбу,
Не стоит снова искушать судьбу.
 
 
Вождь доблестный, к твоей ли будет чести,
Когда порыв твой победит тебя?
Пусть мудрость обуздает жажду мести:
Как ты смирял других, смири себя.
Всеобщий сгубишь мир со мною вместе.
Твой грозный меч, мне голову рубя,—
Мои слова да не оставишь втуне,—
Главу отрубит и твоей фортуне.
 
 
Не торопись, глотком не захлебнись,
Величья истинного будь достоин:
Сама судьба тебя поднимет ввысь,—
Не шпорь ее, победоносный воин,
И высоко ты сможешь вознестись.
Раз я в плену, ты можешь быть спокоен.
Моей ты жизни волен кончить срок,
Но вам от мертвеца велик ли прок?
 
 
Когда ж главой отрубленной моею
Ты все же усладить желаешь взор,
Я под разящий меч подставлю шею,
Оспорить не пытаясь приговор.
Не о плачевной жизни я жалею,
Боюсь, чтоб ты не углубил раздор,
Чтобы твое поспешное решенье
Нам не закрыло путь для примиренья.
 
 
Свободен я или в плену, но мне
Покорны без предела и без меры
Арауканцы в мире и войне,
Ты видел сам не раз тому примеры.
Спрячь в ножны меч, и я по всей стране
Распространю закон Христовой веры,
И королю Филиппу мой народ
За мною вслед на верность присягнет.
 
 
Оставь меня заложником в темнице,
Пока я обещанья не сдержу.
Со мной совет старейшин согласится
И сделает все так, как я скажу.
А если нет, – ведь я в твоей деснице:
Ты повелишь – я голову сложу.
Решай, какую мне назначить долю,
Безропотно твою я встречу волю».
 
 
На том арауканец кончил речь.
Спокойно ждал ответного он слова:
На жизнь иль смерть решат его обречь?
Его лицо бесстрастно и сурово:
Убийственный тому не страшен меч,
Кто ввергнут в бездну униженья злого.
Свободу потеряв свою и мощь,
Величья не утратил пленный вождь.
 
 
Его призыв остался не уважен,
Суд был поспешным, страшным был удел:
Индеец на кол должен быть посажен,
А вслед за тем прикончен тучей стрел.
Вождь слушал приговор спокоен, важен,
Его суровый дух не ослабел.
Увы, судьба с ним обошлась жестоко,
Но избежать нельзя велений рока.
 
 
Однако поддержала в этот миг
Его благая божия десница:
Луч веры в душу дикаря проник,
Он пожелал пред смертью окреститься.
Триумф Христовой церкви был велик,
Кастильцам повод был возвеселиться,
Хоть жалость осужденный вызывал.
Зато индейцев ужас обуял.
 
 
Потом в сей день, день славы и печали,
Крещенья совершив святой обряд,
Вождя в началах веры наставляли.
Но срок настал, и воинский отряд,
Молитвы заглушив бряцаньем стали,
Его повлек на казнь. Пусть предстоят
Ему теперь телесные мученья —
Снискал душе он вечное спасепье.
 
 
С главою непокрытой, бос и наг,
Он шел; гремели тяяжие оковы,
Отсчитывая каждый его шаг,
А шею узел захлестнул пеньковый.
Веревку намотав на свой кулак,
Вел пленника палач, к трудам готовый,
Солдаты с копьями – по сторонам.
Кто это зрел, не верил тот глазам.
 
 
Они остановились у помоста,
Что спешно был для казни возведен,—
Чуть ниже человеческого роста,
Он взорам был открыт со всех сторон.
По лесенке уверенно и просто
Поднялся осужденный, будто он
Не страшную готов принять был долю,
А из темницы выходил на волю.
 
 
Индейский вождь взошел на эшафот
И дол окрест обвел спокойным взором.
Он оглядел теснящийся народ,
Прислушался к молчанию, в котором
Таился хладный ужас; «Вот он – тот,
Кто обречен жестоким приговором
На муки, не сравнимые ни с чем!»
Был каждый зряч вдвойне, был каждый нем.
 
 
Вплотную подойдя к орудью казни,
Ничуть не изменился он в лице,
Хоть нет для смертных мысли неотвязней,
Чем мысль о неминуемом конце.
«Нет, – молвил он, – не пробудить боязни
Ничем в судьбой испытанном бойце.
Навстречу мукам простираю длани;
Ведь в муках сих – конец земных страданий».
 
 
Убийственное ждало острие.
Умолк индеец, жребию покорный.
Тут, чтобы дело выполнить свое,
Приблизился к нему палач проворный —
Одетый в непотребное тряпье,
Свирепый обликом невольник черный.
Такой обиды новой не стерпев,
Индеец в сих словах излил свой гнев:
 
 
«Вот как? Вы, воины, вы, христиане!
Ужель вам мало вида смертных мук?
Я вашим был врагом на поле брани
И смерть готов принять из ваших рук,
Но отдан я в час тяжких испытаний
На произвол последнего из слуг!
Подвергнув храброго бойца бесчестью,
Вы сделали возмездье подлой местью.
 
 
Ужели жалкой жертвой палача
Я, доблестный военачальник, стану?
Ужели не найдется здесь меча,
Чтоб подарить смертельную мне рану?
Иль, воинов моих рубя сплеча,
Вы не мечтали Кауполикану
Нанесть удар? Да не отдаст судьба
Меня во власть презренного раба!»
 
 
Тут палача он пнул ногою, даром
Что был в цепях. Издав свирепый вой,
Тот, сваленный неистовым ударом,
С помоста грянулся вниз головой.
Но, гнев излив в порыве этом яром,
Арауканец овладел собой
И не сопротивлялся грубой силе,
Когда палач с подмогой подступили.
 
 
В него вонзился заостренный кол
И, постепенно погружаясь в тело,
Утробу всю страдальцу пропорол.
Ужаснее никто не знал удела.
Но вождь индейский бровью не повел,
Суровое чело окаменело:
Не на колу сидел, казалось, он, —
Вкушал на ложе безмятежный сон.
 
 
Для завершенья казни всенародной
Шесть лучников, расставленных вокруг,
Тут начали стрелять поочередно.
Но хоть убийство для их сильных рук
Давно работой стало обиходной,
Им не хотел повиноваться лук:
Знать, дело это было не простое —
Прославленного умертвить героя.
 
 
Его страданий сократила срок
Судьба, столь беспощадная доселе:
Хоть целил мимо не один стрелок,
Хоть стрелы неуверенно летели,
Спрямлял их путь своей десницей рок,
И ни одна не миновала цели.
Понадобилась все же сотня стрел,
Чтоб этот дух могучий отлетел.
 
 
Я знаю, лег как тягостное бремя
На совесть вам правдивый мой рассказ,
Будь даже вы черствы душой. В то время
Я, выполняя данный мне приказ,
Оружьем усмирял другое племя,
Подъявшее мятеж противу нас.
А не отозван будь я этой смутой,
Свершиться казни не дал бы столь лютой.
 
 
Не мертвенно – спокойно недвижим,
С открытыми глазами, величавый,
Казался Кауполикан живым,
Как будто смерти восковой, костлявой,
Застывшей в изумленье перед ним,
Претило с гнусной поспешать расправой.
А дикарей объял священный страх:
Для них он все был вояедь, не мертвый прах.
 
 
Мгновенно на крылах молвы проворной
Помчалась весть во все концы земли
О смерти столь ужасной и позорной.
И все, кто жил вблизи, кто жил вдали,
В смятенье встретив этот слух упорный,
Взволнованным потоком потекли,
Дабы увериться, что нет обмана,—
Узреть останки Кауполикана.
 
 
Густел и ширился поток людской,
Ручьи со всей окрестности вбирая,
И, став необозримою рекой,
Заполнил дол от края и до края.
И всяк старался собственной рукой
Потрогать труп, глазам не доверяя;
Но, и касанием не убежден,
Не мог понять – явь это или сон.