Текст книги "Европейские поэты Возрождения"

Автор книги: Алигьери Данте

ДЖОН СКЕЛТОН

* * *

 
Ох, сердце жалкое, вопи от муки,
Кровоточи от смертоносных ран!
Оплакивай свой рок, ломая руки.
Судьба враждебная, крутой тиран,
Тобою мне жестокий жребий дан
Терпеть в тоске и скорби нестерпимой
Молчанье перед нею, пред любимой.
 
 
Одна лишь есть, и лишь одна пребудет,
О ком душе моей кровоточить,—
Та, от кого и боль блаженна будет.
И все-таки дозволь, господь, смягчить
Недобрый рок и муки облегчить.
Мне дан судьбою жребий нестерпимый —
Молчанье перед нею, пред любимой.
 

К МАРДЖЕРИ УЭНТВОРТ

 
О Марджери, май, медуница,
О мой аромат майорана,
Девичества плащаница
Расшита шелками тумана.
 
 
И я не льстец, о нет,
Когда твержу смиренно:
Ты нежный первоцвет,
Ты чистая вербена.
 
 
О Марджери, май, медуница,
О мой аромат майорана,
Девичества плащаница
Расшита шелками тумана.
 
 
Тиха, кротка, умна,
Невинна, бог свидетель,
Вместила ты одна
Добро и добродетель.
 
 
О Марджери, май, медуница,
О мой аромат майорана,
Девичества плащаница
Расшита шелками тумана.
 

* * *

 
Ты мнишь: как сон, опасности минуют,
Желаний всех исполнится порыв.
Но берегись, судьба игру двойную
Ведет, в рукав крапленый козырь скрыв
Вот так под кожей кроется нарыв.
Безоблачна, помнил ты, жизнь твоя,
Но берегись, в траве шуршит змея.
 

* * *

 
Баю-баю, люли-люли,
Кто проспал, того надули.
 
 
«Моя милашка, мой майский цвет,
Позволь прилечь к тебе на грудь».
Она сказала: «Ложись, мой свет,
Лежи в тиши, поспеши уснуть».
Он сонный пустился в любовный путь.
Но взор в тумане и ум туманный,—
Не устерег он своей желанной.
 
 
Баю-баю, люли-люли,
Кто проспал, того надули.
 
 
И, ласками и сном пленен,
Среди утех, под сладкий смех,
Он позабыл, кто он, где он,
Он позабыл про смертный грех.
Он заплатил за свой успех,
Но не успел – он спал. И что же?
Она, как тать, сбежала с ложа.
 
 
Баю-баю, люли-люли,
Кто проспал, того надули.
 
 
Вода темна, бурлит река,
Нo ей не страшно ступить в поток.
Вброд перешла, нашла дружка,
И крепко обнял ее дружок,
И в ней, замерзшей, огонь разжег.
«А мой, – сказала, – храпит ненаглядный
В его голове туман непроглядный».
 
 
Баю-баю, люли-люли,
Кто проспал, того надули.
 
 
Пивной бочонок, ну где твоя страсть?
Который сон, засоня, глядишь?
Ты перепился, проспался всласть,
Глянь, лежебока, один лежишь!
Теперь поплачешь да покричишь.
Ты с ней опозорился, жалкий пьянчужка
Оставила с носом тебя подружка.
 

ТОМАС УАЙЕТ

* * *

 
Охотники, я знаю лань в лесах,
Ее выслеживаю много лет,
Но вожделений ловчего предмет
Мои усилья обращает в прах.
В погоне тягостной мой ум зачах,
Но лань бежит, а я за ней вослед
И задыхаюсь. Мне надежды нет,
И ветра мне не удержать в сетях.
Кто думает поймать ее, сперва
Да внемлет горькой жалобе моей.
Повязка шею обвивает ей,
Где вышиты алмазами слова:
 
 
«Не тронь меня, мне Цезарь – господин,
И укротит меня лишь он один».
 

* * *

 
Нет мира мне, хоть кончена война.
Страшусь, надеюсь. Я огонь и лед.
Над ветром я, но не по мне полет,
И мой – весь мир, хотя пуста казна.
Моя темница страшная прочна,
В ней нет замков, но затруднен уход —
Ни жить, ни умереть мне не дает,
Хоть повод к смерти подает она.
Смотрю без глаз, кричу без языка,
Я кличу смерть, о здравии молю,
Себя кляну, а не себя люблю,
Мне силы скорбь дает, а боль легка.
 
 
И жизнь и смерть постыли мне равно
Моей отрадой это мне дано.
 

* * *

 
Я терплю и терплю, без конца терплю,
Жду прекращенья скорбей и обид,
А мне госпожа моя говорит:
«Назойлив не будь – и печаль утолю».
Я терплю и терплю, ожидание длю,
Но радости миг от меня сокрыт —
И так я терплю, а время летит,
И никак не дождусь я, о чем молю.
Увы мне, терпенья тягостный срок
С муками, скрытыми в каждом дне,
Смертью продленной кажется мне —
Так он мучителен и жесток.
 
 
Уж лучше б лишиться надежды враз,
Чем напрасно терпеть, встречая отказ.
 

ПЕСНИ

* * *

 
Ты бросишь ли меня?
Скажи, скажи, что нет!
Тебя ль ославит свет
Виной скорбей и бед?
Ты бросишь ли меня?
Скажи, что нет!
 
 
Ты бросишь ли меня?
Твоя ль душа тверда?
Богатство иль нужда —
Но я любил всегда.
Ты бросишь ли меня?
Скажи, что нет!
 
 
Ты бросишь ли меня?
Хоть рок меня терзал,
Тебя не покидал
Твой преданный вассал.
Ты бросишь ли меня?
Скажи, что нет!
 
 
Ты бросишь ли меня?
В душе ко мне тепла
Ужель ты не нашла?
О, до чего ты зла!
Ты бросишь ли меня?
Скажи, что нет!
 

* * *

 
«Я тоской томим;
Мне ль счастливым быть,
Беспечно жить,
Подобно другим?»
 
 
Так молвил тот,
Кто горя гнет,
Мне встретясь, проклинал
Тоской сражен,
Слезами он
Рассказ свой прерывал.
 
 
«Увы, – он рек,—
Я человек,
Изменою язвим:
Та, что любил,
Кого ценил,
Покорена другим.
 
 
Без лишних слов
Я был готов
Отдать всю душу ей,
Я с ней хотел
Делить удел
Благих и тяжких дней.
 
 
Но вдруг зефир,
Дохнув на мир,
Ее любовь унес;
Не стало всех
Земных утех,
И лью потоки слез.
 
 
О, тяжкий рок!
Я краткий срок
Фортуной взыскан был,
Когда, влюблен,
Забот лишен,
Я время проводил.
 
 
Душа грустна;
Ушла она,
Былого не вернуть,
И видно всем,
Что мне затем
Стал тяжек жизни путь.
 
 
Мне счастья нет:
Ее обет
Забвенью обречен.
Пускай таким
Словам пустым
Не верит, кто умен.
 
 
А если нет —
Пусть мне вослед
Скорбят о доле злой
И песнь мою,
Где слезы лью,
Поют вослед за мной.
 
 
Я тоской томим;
Мне ль счастливым быть,
Беспечно жить,
Подобно другим?»
 

ЭПИГРАММЫ

* * *

 
Всему противник, недруг бытия,
Который хладом губит зелень луга,
Вечор заметив, что хвораю я,
Меня решил избавить от недуга.
Я согласился, боли не тая;
Лук со стрелою натянул он туго —
Туда он бил, куда Амур попал,
И глубже первую стрелу вогнал.
 

* * *

 
Посеяв службу верную мою,
Я дал отчаянью сбор урожая.
Под натиском беды я устою,
Но у огня я гибну, замерзая.
От голода я изнурен в раю,
От жажды сохну, где река большая.
Я Тантал, только в худшей я беде:
Кругом друзья, но дружбы нет нигде.
 

* * *

 
О, соколы мои! Любой хорош,
И все не отреклись бы от свободы,
Но в пору бед меня не бросьте все ж,
Как некие друзья людской породы,
Что от меня ползут, как с трупа вошь,
Хотя еще легки мои невзгоды!
Нет, ваши сбруи на кон ставлю я:
Вы мне, как очень мало кто, – друзья.
 

* * *

(Писано в тюрьме)

 
Я вздохами питаюсь, слезы пыо,
Мне музыкою служит звон кандальный,
Смрад с духотой уносят жизнь мою,
Лишь честность – мпе оплот в судьбе опальной.
Дождь, вёдро ли – на слух я узнаю:
Вот правоте от злобы дар печальный!
Да, Брайан, исцелюсь я наконец,
Но рана все ж оставит мне рубец.
 

* * *

 
Я есмь, что я есмь, и пребуду таков,
Но от взоров чужих меня застит покров.
В зле, в добре, на свободе, под гнетом оков
Я есмь, что я есмь, и пребуду таков.
 
 
Душа у меня не сгорает в жару,
Честную в жизни веду я игру.
Судите меня – на рожон я не пру,
Но я есмь, что я есмь, и таким я умру.
 
 
Не вдаваясь в веселость или в тугу,
И горя и счастья равно я бегу.
Они не отыщут во мне слугу —
Я есмь, что я есмь, быть иным не могу.
 
 
Иные разно в своем суде
Толкуют о радости и о беде.
Фальши много – так страсти держу я в узде,
И я есмь, что я есмь, всегда и везде.
 
 
И ежели нынче в упадке суд,
Без изъятий пусть все приговоры несут,
Приму я любой, как бы ни был он крут,
Ведь я есмь, что я есмь, хоть меня проклянут.
 
 
Тем, кто судит по совести – милость творца,
И пусть покарает он подлеца;
Так судите по чести, не пряча лица —
Я же есмь, что я есмь, и таков до конца.
 
 
От тех, кто коварен, отречься спешу,
Зане клеветою отнюдь не грешу,
И милости я у таких не прошу:
Я есмь, что я есмь, и так я пишу.
 
 
Молю я тех, кто прочтет сей стих,
Верить правдивости слов простых;
Вовеки я риз не меняю моих,
И я есмь, что я есмь, в переменах любых.
 
 
Но, исполнены благом вы или злом,
Прежними будьте в сужденье своем:
Не больше вам ведомо, чем в былом,
И я есмь, что я есмь, при исходе любом.
 
 
Не отрекусь я от сказанных слов,
Но тем, кто меня осудить готов,
Я отвечу как видно из сих стихов:
Я есмь, что я есмь, и пребуду таков.
 

ГЕНРИ ГОВАРД ГРАФ САРРИ

ОПИСАНИЕ ВЕСНЫ, КОГДА МЕНЯЕТСЯ ВСЕ, КРОМЕ СЕРДЦА ВЛЮБЛЕННОГО

 
Пришла пора, когда земля цветет:
Зеленым затканы и холм и дол,
В обнове сладко соловей поет,
Гурлящий голубь милую обрел,
Раскован у ручьев журчащих ход,
Олень, рога роняя, бьет о ствол,
В лесную чащу лань линять идет,
У резвой рыбки в серебре камзол,
Змея из выползины прочь ползет,
Стал ласков к легкой ласточке Эол,
Поет пчела, копя по капле мед,
Зима зачахла, всякий злак взошел,
Бежит беда от счастья и щедрот —
И только мне не избежать невзгод!
 

САРДАНАПАЛ

 
В дни мира ассирийский царь пятнал
Державный дух развратом и грехом,
А в пору битв не ратный пыл познал,
Любезный славным душам, а разгром
И ложе блуда щит сменил затем,
Взамен лобзаний он узнал мечи,
Взамен венков душистых – тяжкий шлем,
Взамен пиров – солдатские харчи.
Женоподобный, в леность погружен,
В изнеженности обреченный пасть,
Нестойкий, слабый пред лицом препон,
Когда и честь утратил он и власть
 
 
(В довольстве горд, в грозу труслив и хил),
Чтоб в чем-то мужем быть, себя убил.
 

* * *

 
Хожу я взад-вперед, надев небрежно плащ,
И вижу, что Эрота лук и меток и разящ.
Любое сердце он заденет без труда
И даже легкой ранки след оставит навсегда.
Наносит много он разнообразных ран:
Тот еле тронут, а иной смятеньем обуян.
Все это вижу я, и более того,
Дивясь, что всяк на свой манер страдает от него.
Я вижу, что ипой томится много лет,
Напрасно слушая слова – то «да», а чаще «нет».
Секрет в душе моей замкну я на запор,
Но вижу: дама иногда метнет украдкой взор,
Как будто говоря: «Нет-нет, не уходи»,
Хоть и следа подобных чувств нет у нее в груди.
Тогда я говорю: от счастья он далек,
Когда такой лишь у него целения залог.
Она ж играет им – и это ясно мне,—
Чтоб властью над чужой душой натешиться вполне.
Но ласкова она тогда лишь, как сочтет,
Что бросить он ее готов, не вытерпев невзгод.
Чтоб удержать его, она изменит вид
И улыбнется, будто впрямь объятия сулит.
А если подтвердить ей надо нежный взгляд,
Лишь горечь он и пустоту найдет взамен услад.
Вот козни, бог ты мой! Как восхвалять ее,
Что тешит хитростью такой тщеславие свое?
С другими я почел, смотря на свару их,
Что больше в ней лукавства есть, чем в двадцати других.
Коварна столь она, пока еще юна,—
Что ж будет с ней, когда ее напудрит седина?
 

МОЛОДОСТЬ И СТАРОСТЬ

 
В постели я лежал; был тихий час ночной,
Клубился в голове моей бессчетных мыслей рой —
Столь видимы они воочью стали мне,
Что вздох с улыбкой то и знай мешал я в тишине.
Ребенок мне предстал: чтоб розги избежать,
Высоким юношею он скорей мечтает стать,
А юноша, в нужде мечтой иной влеком,
Чтоб жить в покое, жаждет стать богатым стариком,
Богатый же старик, дрожа перед концом,
Быть отроком желает вновь или хотя б юнцом.
И улыбался я, смотря, как всем троим
Отрадно было б свой удел дать на промен с другим,
И, размышляя так, нелепым я нашел,
Чтоб некто горестный удел богатству предпочел.
Но вдруг я увидал, что нехорош мой вид:
Увяла кожа, сеть морщин мне щеки бороздит,
А десны без зубов, врата моих речей,
Так провещали мне тогда в безмолвии ночей:
«Глашатаи годов, седины говорят,
Что время лучшее тебе не воротить назад.
Ты белой бородой похож на старика —
Две первые поры прошли, и третья уж близка.
Так, побежден, цени остаток шалых дней
И время наибольших благ определить сумей».
Вздохнул я и сказал: «Восторг, навек прости!
Сбери суму и всех детей скорее навести,
Скажи им, что у них счастливейшие дни,
Хоть, несмышленые, того не ведают они».
 

ФИЛИП СИДНИ

* * *

 
Пыл искренней любви я мнил излить стихом,
Чтоб милую развлечь изображеньем бед —
Пускай прочтет, поймет и сжалится потом,
И милость явит мне за жалостью вослед.
Чужие книги я листал за томом том:
Быть может, я мечтал, какой-нибудь поэт,
Мне песнями кропя, как благостным дождем,
Спаленный солнцем мозг, подскажет путь…
Но нет! Мой слог, увы, хромал, от Выдумки далек,
Над Выдумкою бич учения навис,
Постылы были мне сплетенья чуждых строк,
И в муках родовых перо я тщетно грыз,
 
 
Не зная, где слова, что вправду хороши…
«Глупец! – был Музы глас. – Глянь в сердце и пиши».
 

* * *

 
Не наобум, не сразу Купидон
Меня неизлечимо поразил:
Он знал, что можно зря не тратить сил —
И все равно я буду покорен.
Увидел я; увлекся, не влюблен;
Но бог коварный раздувал мой пыл,
И наконец уверенно сломил
Слабеющее противленье он.
Когда же нет свободы и следа,
Как московит, рожденный под ярмом,
Я все твержу, что рабство не беда,
И скудным, мне оставшимся умом
 
 
Себе внушаю, что всему я рад,
С восторгом приукрашивая ад.
 

* * *

 
Бог Купидон бежал из Греции родной,
Где каменным сердцам злодеев оттоман
Не в силах был стрелой наиесть глубоких ран,
И думал, что у нас он обретет покой.
Но в северной земле, морозной, ледяной,
Где вверг его в озноб и холод и туман,
Он возомнил, что был ему жилищем дан
Лик Стеллы, что горит веселостью живой,
Чья белизна и взор, как солнце на снегу,
В него вселили вмиг надежду на тепло,
И он решил: «Уж тут согреться я смогу!» —
Но от нее, чей хлад его измучил зло,
 
 
Мне в сердце он впорхнул, где, бросив уголек
И крылья опалив, вновь полететь не мог.
 

* * *

 
Амура, Зевса, Марса Феб судил —
Кто наделен прекраснейшим гербом?
Орел у Зевса на щите златом —
Он Ганимеда цепко ухватил;
У Марса щит зеленый, и на нем
Меч острый сердце до крови пронзил;
Перчатку Афродиты Марс носил,
А Зевс украсил стрелами шелом.
Амур добился первенства легко,
Едва лик Стеллы на щите вознес,
Где на сребристом поле алость роз.
Феб распахнул свод неба широко
 
 
И рек Амуру, что в сравненье с ним
Не зваться рыцарями тем двоим.
 

* * *

 
О Месяц, как бесшумен твой восход!
Как бледен лик твой, как печален он!
Иль даже там, где ясен небосклон,
Упорный лучник стрел не уберет?
В любви немало ведал я невзгод,
И видно мне, что ты, как я, влюблен;
Твой облик – скорби полон, изможден
Твое родство со мною выдает.
Товарищ по несчастью, молви мне:
Ужели вериая любовь глупа,
Ужели даже в горней вышине
Красавиц горделивая толпа
 
 
Любимой любит быть и мучит всех,
А добродетель вызывает смех?
 

* * *

 
Приди, о Сон, забвение забот,
Уму приманка, горестям бальзам,
Свобода пленным, злато беднякам,
Судья бесстрастный черни и господ!
От жгучих стрел твой щит меня спасет —
О, воспрепятствуй внутренним боям
И верь, что щедро я тебе воздам,
Когда прервешь междоусобья ход:
Согласен я, чтоб ложе ты унес,
Опочивальню тихую мою,
И тяжесть в веждах, и гирлянды роз;
А если все тебе я отдаю,
 
 
Но не идешь ты, как молю о том,—
Лик Стеллы в сердце покажу моем.
 

* * *

 
Уж если ты, дорога, мой Парнас,
А Муза, что иным ушам мила,
Размер подков гремящих предпочла
Мелодиям, исполненным прикрас,
То, словно счастья, я молю сейчас,
Чтоб ты меня к любимой привела —
И наша с Музой прозвучит хвала
Благодарением тебе от нас.
Пусть о тебе заботится народ,
Пусть избежит забвенья даль твоя,
Не знай греха, разбоя и невзгод —
И в знак того, что не завистлив я,
 
 
Тебе желаю много сотен лет
Лобзать благоговейно Стеллы след!
 

* * *

 
Разлуки хмурая, глухая ночь
Густою тьмой обволокла мне день —
Ведь очи Стеллы, что несли мне день,
Сокрылись и оставили мне ночь;
И каждый день ждет, чтоб настала ночь,
А ночь в томленье призывает день;
Трудами пыльными замучит день,
Исполнена безгласных страхов ночь;
Вкусил я зло, что дарят день и ночь,
Нет ночи непроглядней, чем мой день,
И дня тревожней, чем такая ночь;
Я знаю все, чем плохи ночь и день:
 
 
Вокруг меня зимы чернеет ночь,
И жжет меня палящий летний день.
 

* * *

 
Ежели мой взор полон красноречья,
И его язык будет ясен милой,
И поймет она мысль мою, – надежда,
Мы с тобой живы.
 
 
Ежели же он в трудную минуту
Не сумеет быть для нее понятным
И презрит она мысль мою, – надежда,
Оба мертвы мы.
 
 
Но и в смертный час воздадим ей честь мы,
Монументом ей сделаем могилы:
Что теряем мы – ей приобретенье,
Вечная слава.
 
 
Ежели средь сфер музыка таится,
Ежели поет лишь пред смертью лебедь,
Ежели родить звуки в силах древо,
Ставшее лютней,
 
 
Ум людской ужель одарен столь скудно,
Что не в силах он с ненавистной Смертью
Возгласить мирам в искреннем обете
Подданство наше?
 
 
Так и ей хвала, не прервясь, прервется:
Наша плоть хрупка, но душа бессмертна,
Ведая любовь; и любовь с душою
Жизнь съединяет.
 
 
И когда мой взор полон красноречья,
И его язык будет ясен милой,
И поймет она мысль мою, – надежда,
Мы с тобой живы.
 

* * *

 
Скажи мне, Разум, будет ли разумно
Противиться, когда идет на приступ
Полк Чистоты, Фортуной оснащенный,
Где грации штандарт подъемлют гордый,
А Красота командует атакой?
Что ты советуешь, скажи мне, Разум.
 
 
Ее власы разметанные – пули,
Движения – разведка, груди – пики,
Ее уста, скрывающие перлы,
Отменно служат полковой казною,
А ноги движут весь прелестный лагерь,—
Что ты советуешь, скажи мне, Разум.
 
 
Ее глаза – орудия, мои же —
При первом залпе рухнувшие стены,
И мозг мой тотчас же взлетел на воздух,
Подорван речью, что пронзает мысли.
Я сам себя ослабил, нет подмоги,—
Что ты советуешь, скажи мне, Разум.
 
 
И слава, чести истинной глашатай,
Устами всех людей вещает ныне,
Что сущего владычица, Природа,
Повелевает всем склонить колена
Перед ее любимицей единой,—
Что ты советуешь, скажи мне, Разум.
 
 
Вздыхая, Разум наконец ответил:
Нет сил у Разума в делах небесных.
Что ж, я сдаюсь тебе, алмаз Природы,
Перл чистый, я и душу сдам и чувства,
Боль сладкая, все сдам, чем обладаю.
Спасайся, Разум! Я служу богипе.
 

* * *

 
О рощи, милый край уединения!
О, как любезно мне уединение!
Здесь вечно волен разум человеческий
Повиноваться гласу добродетели,
Видпа здесь чувствам стройность мироздания,
А мысли постигают суть Создателя.
Тут Созерцания престол единственныйз
Безбрежное, крылом надежды поднято,
Оно взлетает к звездам над Природою.
Тебе покорно все и не смутит ничто,
Все мысль рождает (мысль же – всем наукам мать),
А птицы певчие дарят мелодии,
Деревьев сень – тебе защита верная,
И лишь в тебе самом – тебе опасности.
 
 
О рощи, милый край уединения!
О, как любезно мне уединение!
Здесь не таится взор змеиный зависти,
Измена не прикинется невинностью,
Льстецы не брызжут скрытою отравою,
Не путаются мненья хитроумием,
Не губит вежливое ростовщичество,
И пустословью не родить невежество;
Нет чванства, нет и долга беспричинного,
Не ослепляют титулы тщеславные,
И раем цепь из золота не кажется.
Здесь кривды нет, здесь клевета – чудовище,
От века поношенья здесь неведомы,
И кто к стволу привил бы ветвь двуличия?
 
 
О рощи, милый край уединения!
О, как любезно мне уединение!
Но ежели душа в прелестном облике,
Нежней фиалки и прекрасней лилии,
Стройна, что кедр, и Филомела голосом,
Кому нигде не ведомы опасности,
Мудра, как воплощенье философии,
Добра, как ликованье безыскусности,
Та, что погасит взор змеиный зависти,
Лесть обессилит, клевете уста замкнет —
Когда она возжаждет одиночества,
И взор ее и поступь встретим радостно:
Не повредит она уединению,
Украсит нам она уединение.
 

* * *

 
С любимым обменялись мы сердцами:
Он взял мое и дал свое взамен;
Не может лучшей сделки быть меж нами,
И нас обоих радует обмен.
С любимым обменялись мы сердцами.
 
 
И сердце милого во мне стучит,
Мое – его умом повелевает;
Мое – теперь ему принадлежит,
Его – теперь со мною пребывает.
С любимым обменялись мы сердцами.
 

ДВОЙНАЯ СЕСТИНА

С т р е ф о н:

 
Вы, боги, что стада ведете в горы,
Вы, нимфы, чей приют – ручьи и долы,
И вы, веселые сатиры в чащах,
Внемлите заунывные напевы,
Что я начну, когда наступит утро,
И все пою, пока не снидет вечер.
 

К л а й:

 
Меркурий, предвещающий нам вечер,
Диана-дева, чьи владенья – горы,
Прекрасная звезда, чье время – утро,
Пока мой голос оглашает долы,
Внемлите заунывные напевы,
Что Эхо повторяет в диких чащах.
 

С т р е ф о н:

 
Я некогда был рад свободе в чащах,
Где тень мне полдень нес, утехи – вечер.
Когда-то славились мои напевы,
А днесь, изгнанник, вознесен я в горы
Отчаянья, сошел к унынью в долы,
И, как сова, я проклинаю утро.
 

К л а й:

 
Я прежде радовал любое утро,
Охотился в непроходимых чащах
И в пении был вашим гласом, долы,
А ныне мрачен я, мне день – что вечер,
Кротовьи норы круты мне, что горы,
И стоны исторгаю, не напевы.
 

С т р е ф о н:

 
И лебединые мои напевы,
Которыми оплакиваю утро,
Давно взлетают, полны смерти, в долы,
Я в мыслях заблудился, словно в чащах,
И всем отрадам наступает вечер,
Достоинство с высот нисходит в долы.
 

К л а й:

 
Давно все те, кто населяет долы,
Меня молили прекратить напевы,
Что отравляют им и день и вечер;
Ночь ненавижу, ненавижу утро,
Терзают мысли, словно звери в чащах…
Когда б меня похоронили горы!
 

С т р е ф о н:

 
И мнится мне, что царственные горы
Обращены в заброшенные долы;
 

Жан Периссен. Турнир, на котором Генрих II был смертельно ранен. 1570 г.

Гравюра на дереве

 
И мнится мне, что совы в темных чащах
Внушают соловьям свои напевы;
И мнится мне, что благостное утро
Превращено в смертельно тихий вечер.
 

К л а й:

 
И мнится мне: настал дождливый вечер,
Когда рассветом озарились горы;
И мнится мне: когда настанет утро,
Цветы зловоньем наполняют долы;
И мнится мне, коль слышу я напевы,
Что это вопли жертв разбоя в чащах.
 

С т р е ф о н:

 
Хотел бы я поджечь деревья в чащах,
Я солнцу шлю проклятья каждый вечер,
Я проклинаю нежные напевы,
Завистник злобный, ненавижу горы
И всей душою презираю долы.
Мне мерзки ночь и вечер, день и утро.
 

К л а й:

 
Проклятьями я привечаю утро,
Мой огнь грозней бушующего в чащах,
Стал ниже я, чем низменные долы,
Последним я считаю каждый вечер,
К позору моему привыкли горы.
Боюсь: меня с ума сведут напевы.
 

С т р е ф о н:

 
Ведь та, что гармоничней, чем напевы,
Та, чья краса слепительней, чем утро,
Та, что величественнее, чем горы,
Та, чей стройнее стан, чем кедры в чащах,
Меня отныне ввергла в вечный вечер:
Двух солнц ее не видят больше долы.
 

К л а й:

 
Она, в сравненье с кем и Альпы – долы,
Рождающая в небесах напевы,
Она, чей облик солнцем полнил вечер,
Несущая в своем обличье утро,—
Ее теперь не видно больше в чащах,
И запустеньем стали наши горы.
 

С т р е ф о н:

 
Нам это горы подтвердят и долы.
 

К л а й:

 
И в чащах слышны горькие напевы.
 

С т р е ф о н:

 
То нам на утро гимн
 

К л а й:

 
и песнь на вечер.
 

ФИЛОМЕЛА

 
Апрель пробудит Филомелу зовом,
И соловьиный глас поет и тужит,
И слышит вся земля в наряде новом,
Как острый шип ей песенником служит,
 
 
И льется все звончее
Из трепетной гортани
Песнь скорби и страданий,
Вещая о насильнике Терее.
 
 
Узнай, о Филомела, в утешенье:
Переношу я худшее лишенье;
Твой мир цветет, мой – вянет,
Твой шип снаружи, мой – мне сердце ранит.
 
 
Одна причина у нее для боли;
Изнемогла она, в плену слабея,
И хрупкой деве недостало воли
Противиться объятиям Терея.
 
 
Увы! От злейших пыток
Я непрестанно стражду:
Вотще любви я жажду,
И горше недостаток, чем избыток.
 
 
Узнай, о Филомела, в утешенье;
Переношу я худшее лишенье;
Твой мир цветет, мой – вянет,
Твой шип снаружи, мой – мне сердце ранит.