Текст книги "Сказки Бернамского леса (СИ)"

Автор книги: Алёна Ершова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Отец Ребекки схватился за сердце. Он переводил взгляд со своей притихшей дочери на Гарольда и впервые в жизни не знал, что предпринять. Более того, он даже не понимал: молодой лэрд потерял голову от любви к его дочери или все же сумел стреножить строптивицу. Посидев еще для приличия четверть часа, обсудив ничего не значащие вопросы и убедившись, что у Ребекки все хорошо, лэрд Сомерленд отбыл домой.

Гарольд наблюдал как черный автомобиль исчезает за холмом.

– Вроде он не заметил подмены.

– А чего б ему замечать. Память Ребекки сохранилась. Хвала великой Дану, без эмоций, но все же. Тело тоже. Так что формально – я его дочь.

Гарольд подошел к супруге и обнял, прислонившись своим лбом к ее.

– Пусть остальные так и думают… Ты-то сама как? Почему грустишь? Из-за магии расстроилась?

– Нет, – Ребекка смущенно улыбнулась, и Гарольд отметил, что только слепой не заметит подмены. Ладно волосы и глаза, тут можно найти объяснение. А мимика, жесты, интонации. – Врачевание и магия трав – изначальный мой дар. Привычный, знакомый. Я много сотен лет лечила и воскрешала людей и туатов. Потому-то Нора желала заполучить мою душу. Только у нее ничего бы не вышло. Кайлех солгала… Просто вчера было не до того, а сегодня я увидела вот это. – Ребекка вытянула вперед руку. – Кольцо Зигфрида. Ты подарил его Кайлех, не так ли? Помнишь, я говорила тебе, что ни один союз, скрепленный этим кольцом, не закончится свадьбой. Ты не знал об этом проклятье, потому и не убрал его. Только вот что теперь делать?

Гарольд покачал головой и поцеловал тонкую кисть, аккуратно снимая кольцо.

– Во-первых Кайлех сама его взяла. Зная очень многое о золоте и драконах она была уверена, что все вещи в моей пещере безопасны. Но я намеренно не снимаю проклятья с самых известных артефактов. Вот и это кольцо хранит все. С той минуты, когда сида надела его, я не дал бы за ее жизнь и ломаной монеты. Но тебе это не грозит. Фактически ты не брала его. Так что пусть оно и дальше лежит в сокровищнице. Для тебя же у меня есть другое кольцо. Я его сам сделал. Из золота, что еще недавно лежало рудой. Оно свободно от чужих слов и эмоций. Примешь?

Гарольд прижал к себе супругу. Ребекку Сомерленд. Эйрмед. Великую врачевательницу Альбы. Сиду благочестивого двора. Любимую.

Когда-то давно он страшно завидовал брату. Хотел обладать его женщиной, его магией и его богатствами. И не желал замечать той цены, что платил он. Накинув на себя плащ Левиафана, разорвав свою сущность надвое, он прошел путь от гордыни и гнева до смирения и принятия. А потому во второй раз жуткая вещь не имела над ним власти. Смог бы он осознать и принять жертву Энн, случись она даже сто лет назад? Вряд ли. Тропа судьбы ускользает от тех, кто не готов на нее ступить. И хорошо, что он наконец это понял.

4. Зови меня Этеэн

Пролог

Меня зовут Этэйн. Я младшая дочь короля Мерсии и позор семьи. Я некрасива, своенравна и глупа. Мне повторяют это дюжину раз на дню. Все от отца, который таким образом проявляет свое участие, до псаря, у которого я прячусь от надоедливых сестер.

Это только в сказках младшие получают всё: прекрасного принца, балы и самые интересные приключения. Мне же достаются лишь ношенные платья, щипки, тычки и подножки. Моя гувернантка меня ненавидит, мои служанки презирают. А матушка смотрит жалостливым взглядом, словно каждый раз для себя решает, утопить плохонького кутенка или выйдет толк.

– Mollit viros otium[1], – старая дева в накрахмаленном чепце терзает мой нежный слух скрипучим фальцетом, – повторяйте милочка Mollit viros otium.

– Gaudeamus igitur[2], – напеваю я в ответ, и успеваю пригнуться, ощущая тонкой кожей свист мокрых розг, пролетевших мимо.

– Сегодня вы останетесь без обеда, милочка. С вашей внешностью нужно научиться блистать хотя бы умом. Но и тут вы сплошной пирит.

Я нахохлилась, готовясь пережить очередную бурю оскорблений. Если гувернантка вставала на путь нравоучений, остановить ее могли только мои слезы. Старая грымза не успокаивалась до тех пор, пока я, рыдая, не начинала кричать, что я хорошая, прилежная ученица. Но и это лишь давало новый виток оскорблениям, вынуждая меня доказывать, что я истинная дочь короля Мерсии и настоящая леди.

Давя всхлипы, и унимая дрожь в голосе я сообщала, что мое поведение было неподобающим. После садилась учить нудную историю, скучную латынь или бесполезную математику. Но сейчас на дворе весна, цветет яблоня и цветки ее летят в открытое окно словно снег, пьянят обещанием свободы, а в складках юбки запрятана свирель…

Вжжжих! Розги обжигают спину. Боль растекается жидким огнем. Я через корсет чувствую, как наливаются жаром отметины.

– Вы не слушаете меня милочка! Ваш отец доверил мне непосильную задачу сотворить из вас человека. Но вы не желаете мне помогать в этом. Вы не желаете следить за манерами и внешностью. Ваша кожа словно медь, ваш румянец чересчур ярок. Я велела вам мазать лицо опиумом, но вы не делаете этого. Я велела наносить на брови ртуть, но вы и тут непослушны. Вы пренебрегаете турнюрам, позволяя мужчинам глазеть на то, что у вас пониже спины, и позоря свой род! Свести бы вас в лес да оставить у подножья Холма. Только там таким дикарям и место.

Молчать. Мне подобает молчать и слушать нравоучения. Позволить яду ее слов растечься по венам, проникнуть в кровь, отравить душу. Но Асы всемогущие! Как же сложно раз за разом отраву превращать в слезы! Мне кажется, они вышли все. Я выплакала жизненную норму. Если раз за разом слушать, что ты вся не такая, вся неправильная, корявая, да еще и глупа как первая крыса, то рано или поздно ты в это поверишь.

Поверив – примешь как данность.

А с данностью не спорят.

О данности не плачут.

С данностью смиряются и живут как с лучшей подругой.

– С такой внешностью, с таким умом и характером, вы прослывете худшей из жен. Ни один мужчина не пожелает терпеть ваши выходки.

Я закусила губу. Знала стерва, куда бить. Знала, чем задеть. В мифическое «замуж» я хотела попасть, как некоторые скальды хотят в Сид. Они верят, что там их ждет свобода, признание и богатство. И я верю, что однажды вырвусь из дворца, унесусь подальше от правил, нравоучений, интриг. Пусть… пусть он не будет ни королем, ни принцем. Пусть он будет свободен, как лесной ветер, пусть он будет чужд нормам морали и этикета. Пусть он просто будет!

Вжжих! На этот раз розги ударили по руке, что я подставила. Когда только развернуться успела? Гувернантка замолчала на полуслове, потом выгнула ровно очерченную бровь и надменно поинтересовалась:

– Желаете что-то сказать? Перо с бумагой не предлагаю, наделаете ошибок, исправляй за вами потом.

Я посмотрела ей прямо в глаза.

– Ну да, – задумчиво произнесла та часть меня, что предпочитает забвение бренному миру. Но гувернантке удалось ее разбудить и теперь я лишь сторонний наблюдатель, – верно: страшная, глупая, с отвратительными манерами. Так лягте мисс на пол, чтобы достать до моего уровня! Бедная вы несчастная возитесь со мной. Вы думаете, я не знаю, как папенька сделал вас фавориткой, а потом уничтожил, сломал, выплюнул на обочину жизни. И теперь вы отыгрываетесь на мне, – Я посмотрела на ее расширившиеся зрачки и уже спокойней закончила: – Не выйдет. Какая бы я ни была, но зачем-то же появилась на свет. Зачем-то нужна этому миру. Он что-то желает сказать через меня. Просто вы из скудоумия своего не способны услышать!

Гувернантка в ответ на мой выпад лишь надменно хмыкнула.

– О-о-о, вы заговорили о предназначении. Как это типично для посредственностей – считать себя избранным. Развею я, пожалуй, эти миражи. Ваша судьба предопределена с рождения: вы обещаны в жены королю Ирина. Однако, ваш отец пожелал дать вам образование. Увы, вынуждена признать, что его надежды и мои усилия не увенчались успехом. Вы глупы и вульгарны, но я умываю руки. Ваши уроки закончены, принцесса Этэйн. Готовьтесь к смотринам, они через неделю.

Она победно вскинула подбородок и глядя на мое пораженное лицо добавила: – Там в Эмайн Маха вы будете вспоминать пребывание в отчем замке, как сладкий сон. А теперь, с вашего позволения.

Она ушла. Но звук ее каблуков еще долго стучал барабанной дробью в моей голове.

Глава I. Старая легенда

Синевато-бледным цветом горели газовые лампы, освещая небольшую таверну на углу Глаштиг стрит. Самую обычную, без окон, с оплеванными скамьями и разбавленным пивом. Здесь так же, как и везде, беззубые красавицы предлагали не только еду, но и свое давно немытое тело, а старый моряк, которому отсекли обе ноги, собирал на полу окурки.

Тем не менее, богато одетый лэрд зашел именно сюда. Он уверенным шагом направился в дальний угол, где стоял единственный покрытый скатертью столик. Расположился, так, чтобы тени скрывали лицо и принялся ждать. По счастью недолго. Самая бойкая из подавальщиц резво раскидала своих товарок и гордая собой подошла к гостю.

– Что господин желает заказать? У нас есть отличные ребрышки и свежее пиво.

Мужчина кивнул и указал взглядом на край стола. Подавальщица опустила глаза и едва удержала удивленный возглас. На скатерти сверкала золотая монета. Справившись с первым шоком, женщина деловито достала из кармана фартука соль и насыпала на сияющий кругляш.

– Знаю я вас дивных, – недовольно пробурчала она, – голову заморочите так, что родную мать не признаешь, а сухой лист за деньгу примешь. Вам развлеченье, а мне потом отрабатывай долг.

– Настоящая, – бросил гость, – я скальда жду. Сделаешь, что б нам никто не мешал, получишь еще одну.

– Ту я тоже солью проверю! – вскинула подбородок подавальщица, но мужчина ее больше не слушал. Его вниманием завладел певец со старой лютней. Ради него и той истории, что он пел, стоило покинуть родной лес и сменить алую тунику на приталенный сюртук, а зеленый плащ на шейный платок, что подобно змее обвил горло.

Песня была хороша. Бард Этхирн услышал ее тысячелетие назад. С тех пор она стала его любовницей, кормилицей и плетью, что гнала вперед. Он пел ее на площадях и в тавернах. В уличных театрах и в домах господ. Ему кидали медь, угощали элем и теплыми пирогами. И чем красочней, чем подробней он рассказывал ту историю, тем милее ему улыбались женщины, и дружелюбнее приветствовали мужчины. Он каждый раз добавлял новые строки, пока однажды сам сделался неспособным отличить ложь от правды. Именно этот день стал для барда последним.

Этхирн сразу заметил пепельноволосого лэрда в дорогом сюртуке. От незнакомца веяло осенней жатвой, прелыми листьями и дымом лесного костра. Тонкие призрачные рога были увиты дубовыми листьями и ягодами омелы. Тени льнули к нему как стая домашних псов.

Гость не притронулся к еде. Он слушал. Сомнений не было – рогатый тут из-за него. Такова плата за сказку, что ему однажды довелось услышать. Бард ждал эту встречу, представлял ее бессонными ночами… и боялся.

«Подойди ко мне», – мысленный приказ гостя пронесся осенним ветром. Теплым и терпким. Этхирн доиграл, поклонился, собрал мелочь, что ему накидали и, наконец, подошел к столу. Покосился на блестящие от жира ребра и непроизвольно облизнулся. Он был голоден.

– Я не советовал бы это есть, бард. Свинья умерла от болезни, в пиво добавлен свинец, а в хлеб глина, что б он выглядел белее.

– Все равно как умерла эта свинья, если она так замечательно пахнет, значит, не зря прожила свою долгую жизнь. – Этхирн пододвинул к себе тарелку и принялся уплетать добрый ужин.

Лэрд некоторое время молчал, позволяя барду насытиться, а потом укоризненно произнес:

– Твоя песня лжива.

– Правду знают только боги. Да и на хлеб ее не положишь, дивный господин.

– Пожалуй. Но ложью я сыт по горло. Желаю сменить блюдо. Расскажи, что помнишь, и я отпущу тебя к смерти, Эхтирн.

Бард шарахнулся от гостя, как от чумного. Нож, коим он резал мясо, со звоном упал на пол. Следом полетел опрокинутый стул. Оглушенный звуком, несчастный певец замер, словно заяц перед тем как броситься наутек.

– Но… но я не хочу умирать. – Голос впервые за многие столетия отказался повиноваться.

– Даже так? – Незнакомец расхохотался: – Неужели ты не устал жить? Тысяча лет – долгий срок для смертного. Не устал петь из века в век одну и ту же легенду, и скитаться как бродяга? Я готов освободить тебя от этого бремени.

Перед внутренним взором Эхтирна встала нагая незнакомка. Он сглотнул и отрицательно покачал головой.

– Есть женщины, которым невозможно отказать… Но я хочу жить! Мне нравится мое бессмертие. – Бард задумался. Потом его глаза блеснули. – Я ведь не просил об этом! Точно! Это не было моим желанием. Я знаю правила! Меня использовали, чтобы сказка пережила века и дошла до нужного адресата. Так ведь? А значит, мне положена награда! Я не хочу умирать. Меня устраивает вечность!

– Вечность… – прошелестел гость, – не по моей части. Сядь на место.

Когда бард поднял стул и уселся, туат коснулся тонкими пальцами сначала лба его, а после рта.

– Так ты споешь именно то, что услышал в Хессдаллен.

Бард понуро опустил голову и принялся настраивать лютню. Он никому не говорил о том, что много веков назад посетил место междоусобицы туатов. И о том, как увидел там деву необычайной красоты. Белоликую, словно свежевыпавший снег, черноволосую и черноглазую. Ее алые губы манили, ее тело желало ласк… а может то был лишь сон? Ибо как ни старался Эхтирн подойти ближе, она ускользала от него, при этом оставаясь недвижимой.

«Хочешь я расскажу тебе сказку? – произнесла она, и бард понял, что все звуки, что слышал ранее – просто шум. – А ты дашь клятву, что пойдешь и будешь исполнять ее всякому, кто станет слушать. Нигде ты не останешься больше, чем на одну ночь, пока не придет юноша со взглядом старика. Ты поможешь ему вспомнить. А после за тобой придет лорд Смерть[3]».

– Конечно, дивный господин, слушай…

Давным-давно в волшебной стране, появилась на свет Бадб Морриган – туата, которая черпала свои силы не в ветре, дожде или потоке, несущемся с гор, а в войне. Она могла оборачиваться тремя воронами и летать над полем битвы, нагоняя ужас на всякого, кто слышал ее крик. Она умела открывать раны врагам и насылать на них удушливый туман. Она знала, как зажечь ярость в сердцах воинов и сделать их нечувствительными к боли.

Странными, пугающими были ее навыки. Но туаты тогда не первую сотню лет воевали с фоморами, и появление у одной из своих сестер подобной силы восприняли как подарок небес. Многие из них и вовсе полагали, что Морриган стала новым воплощением праматери Дану.

Однажды Морриган явилась перед королем туатов – Нуадом. Она преподнесла ему в дар меч, бьющий без промаха и свое тело. Он взял ее на ложе и так был ослеплен красотой, что не заметил, как соединил свое горячее алое сердце с ее темным и каменным. Туаты посчитали это хорошим знаком. Ведь с тех пор они не ведали поражений. Фоморы были разбиты. А те из них, кто остался в живых, обернулись ледяными пиками и не представляли более угрозы. Наступил мир, и всякий восхвалял Нуада и его супругу.

Однако Морриган не могла существовать без войны. Не имея возможности питать силы из большой брани, она всюду сеяла мелкие распри. Она убедила людей поклоняться ей как богине, и всякий, кто желал получить власть или укрепиться в роли короля, должен был получить ее любовь и расположение. Иным она являлась в образе прекрасной девы, расчесывающей волосы золотым гребнем. Другим беззубой старухой с синими губами. Но где бы ни возникала Бадб Морриган, всюду за ней шли власть, предательство и смерть. Алчность затмила сердца не только людей, но и туатов. Многие возжелали стать богами и вершить чужие судьбы. Морриган охотно привечала их на своем ложе, и вскоре многочисленные любовники, стали жить подле нее, как при иных обитают охотничьи псы.

Нуад не знал, как ему быть. Никогда ранее, связанные нитью судьбы, не предавали друг друга.

Вместе с тем король туатов начал видеть сны. В них он пронзенный железом лежал на дне погребальной лодки. И только небо провожало его в чертоги великой Дану.

Те, кто был верен ему, советовали навечно заточить Морриган в камень там, где море соединяется с сушей. Нуад противился этому, все еще лелея надежду облагоразумить супругу…

А потом пришла война.

Началась она среди людей, но как пожар перекидывается с сухих кустов на деревья, захватила в свои объятья детей богини Дану.

С неистовым кличем летала Бадб над полем, где впервые со дня сотворения мира туаты сражались с туатами. Кровью бессмертных наполнялись реки и выходили из берегов. Сотряслась земля, рыдая над павшими, и не было семьи, где отец не пошел бы на сына, а брат на брата. Ибо отныне одни верили в королеву, а другие в короля. Невдомек им было, что покуда на небе существуют солнце и луна, на земле даже самый светлый предмет отбрасывает тень.

Нуад проиграл и больше не имел права называться королем. Морриган вонзила ему железный нож в грудь. Обожгла собственные ладони, но не чувствовала боли, ибо ярость битвы была сильнее иных чувств.

Одержав победу, она позволила туатам, которые почитали ее мужа, покинуть северные земли и искать себе пристанище в иных краях. Опечаленные и поникшие, они погрузили умирающего Нуада и отплыли, не ведая куда. Дагда зашил его тело в огромную воловью шкуру и девять дней читал над ним исцеляющие заклинания. А на десятый Нуад поднялся и твердой рукой направил корабли на Запад. Ибо пока его тело пребывало между миром живых и мертвых, дух искал земли, щедро одаренные магией.

И вот две седмицы спустя после начала путешествия, их корабли пристали к берегам Альбы. Здесь, как и везде, жили люди. Как и везде, они оказались против такого соседства. И вновь пришлось браться на оружие, питая войной ненасытных ворон Морриган. Но недолго длилась битва, хоть и стоила Нуаду руки.

Люди и туаты заключили мир и обменялись копьями. Путь к волшебным Холмам открылся. Однако Бернамский лес не торопился раскрывать незваным гостям свои тайны.

Дни напролет плутали среди заговоренной чащи уцелевшие туаты изнывая от жажды и голода, тщетно пытаясь найти вход в волшебную страну. Пока, наконец, Нуад не прорубил его своей кровью.

Лесу понравилась эта дань, и он пожелал всю кровь без остатка. Долго длился их немой спор, и страшен был договор. Бернамский лес становится Сидом для детей богини Дану. Все Холмы, что сокрыты в нем, отворяли свои двери. В обмен Нуад получил титул Лесного Царя и обещал раз в большой круг, что длится почти пятьсот человеческих лет, приносить себя в жертву на горячем камне. Нуад согласился, ибо знал, что жизнь – это череда перерождений.

С тех пор его измученные подданные нашли достойный приют.

Постепенно жизнь в Холмах наладилась. Но нить, что некогда связала души Морриган и Нуада никуда не делась. Она натянулась как струна и причиняла боль. Нуад терпел ее, словно железный нож все еще сидел в его сердце. Второй Лесной Царь – Ноденс познал иное горе. Он почувствовал, как умерла его Морриган и вскоре последовал за ней. А вот третьему – Мидиру, было даровано три столетия забвения. Но когда память открыла свои объятья, ничего не могло остановить его от намерения во что бы то ни стало отыскать Морриган и разорвать, наконец, эту связь.

Бард смолк. Отложил лютню и провел рукой по взмокшей шее. Темное нутро таверны давило. Воздуха не хватало. Сердце заполошно билось о ребра. Хотелось вырваться на волю и бежать без оглядки. Ведь то, что он сейчас рассказал, мало походило на историю девы из Хессдаллен, что кормила его все эти годы.

– Да. Ты почти не солгал… – задумчиво протянул собеседник, – раскол и распря произошли по вине Бадб. Она предала все, что свято для туатов. Нуада ослепила любовь, и он заплатил слишком высокую цену за свою незрячесть.

– Вряд ли, – вырвалось у барда прежде, чем он успел захлопнуть рот.

Лэрд в немом вопросе приподнял бровь. Эхтирн потупился, но после вскинул пылающий взгляд, и словно страшась собственных слов, с горячностью произнес:

– Ничего в этом мире не происходит просто так, дивный господин. Я не знаю каким образом появилась Бадб в твоих землях, но глупо винить стихию, которой завладел и не смог обуздать. Тебе была нужна женщина, нужна ее сила, и ты взял ее. Это ведь был ты, не так ли? Нуад из старой сказки. Теперь твое имя Мидир, и ты желаешь разорвать связь. Знаешь, я как-то был в стране Ромеев, там есть город, который стоит на западном склоне вулкана. Опасное соседство и великий дар. Ведь нет в округе более плодородных полей, чем те, которые усеяны пеплом. Когда вулкан просыпается и извергает пламя, люди гибнут. Выжившие бегут и проклинают страшную гору, словно не видели пепла, что удобрял землю, и не знали, откуда он взялся. А потом возвращаются, отстраивают разрушенные дома и продолжают растить виноград, как и прежде. Вот так и ты, хотел познать сладость винограда, без горечи пепла.

Мидир нахмурился. В углах таверны уплотнились тени.

– Вы барды вечно видите больше, чем нужно и говорите больше, чем следует. Но от чего ты решил, что смеешь указывать мне?

– Никто не разбирается в любви лучше певцов и лжецов. – Говорить становилось все труднее. Эхтирн тяжело дышал, по вискам катился пот, но любопытство пересилело страх смерти. – Ответь, зачем ты ищешь Морриган? Действительно решил разорвать нить, сплетенную мирозданьем или хочешь вновь подчинить силу, с которой не смог совладать ранее?

– Не твое дело! – рявкнул Мидир. Одна из теней отделилась от стены, прыгнула на ближайший стол и утробно зарычала. Послышался звон разбившейся посуды.

Огромных усилий стоило сиду взять себя в руки и спокойно продолжить:

– У меня есть невеста. Дева древ. Прекрасная и кроткая Фуамнах. Больше мне никто не нужен. Но я не посмел вступить с ней в брак, пока не оборвана старая нить.

– От твоих слов веет осенней скукой, Лесной Царь. Кроткая дева древ… Видал я однажды вашу матушку при дворе короля Гарольда, как раз в тот день, когда она стрясла с него обещание никогда за прялку не садиться. Интересно, в Холмах, дочь темной стороны луны почитают за скромность или за кротость?

Мидир сжал кулаки.

– Слишшшшком ты осведомлен для человека.

– Для бессмертного человека. Не гневайся. Я знал, почему все еще жив. И следил за вашим народом… Насколько это возможно. Лучше скажи, как же ты найдешь Морриган? Как поймешь в ком она возродилась?

– Это будет не сложно, – сид презрительно скривил губы, – Морриган всегда там, где власть, предательство и смерть.

Бард с силой дернул шейный платок. В ушах звенело. Таверна плыла. Э-нет, он обязан узнать конец этой сказки.

– Я хочу посмотреть на это. Позволь мне пойти с тобой, и я сложу прекраснейшую из поэм.

Мидир прищурился и в задумчивости поскреб основание ветвистого рога. Барду показалось, что тот обрел плотность и более не выглядел туманной дымкой. Да и на дорогом сюртуке проявилась вышивка в виде цепочки журавлей. Оставалось только гадать, отчего все это не видят обитатели таверны.

– Что ж, – хозяин леса блеснул изумрудом глаз, – пожалуй это будет интересно. Пока служишь мне – живи.

Он легко поднялся, свистнул пса в коего превратилась, напитанная пороками тень, бросил на стол золотую монету и направился к выходу. Бард, не мешкая, подхватил лютню и пошел следом. Но у самого порога изумленно застыл, словно тело ему не принадлежало более. Вдруг за спиной удивленно ахнула подавальщица. Эхтирн не выдержал и обернулся.

Ужас приподнял волосы. Бард стремглав бросился наружу, наверх, к небу столичного Бренмара. Чтобы прогнать, забыть только что увиденную картину: самого себя распластанного на единственном столе со скатертью. Свои белки глаз и пену из открытого рта.

Видимо ужин в той таверне был действительно несъедобен.

Бард выскочил в синеву ночного города и замер. Звуки и запахи оглушили его, сбили с ног. Эхтирн тряхнул головой и осмотрелся. Сид пропал. «Неужели сбежал⁈» – мысль преобразовалась в охотничий азарт. Найти. Догнать. Сознание неправильности не задело, ускользнуло. Его разметал вечерний ветер. Некогда свежий, а теперь вдоволь нагулявшийся по улицам Бренмара, собравший на себя всякой вони, он тем не менее, принёс знакомый аромат прелых листьев.

Бард, не раздумывая рванул во мрак переулка. Брызнули в разные стороны жирные крысы. Взвизгнула женщина, выронив корзину с бельём. Но Эхтирну было не до того. Он смазанной тенью гнал на запах смерти и прелых листьев. Вынырнул у угла работного дома, ощерился и низко, утробно зарычал. Ему бы заметить несвойственное для себя поведение, ведь не должен добропорядочный бард вздыбливать шерсть на загривке и скалить зубы. Но нечто более древнее и сильное, чем тысячелетний сказитель, взяло верх. Мир сузился до пахнущего смертью чудовища, покрытого черной слизью.

Краем глаза Эхтирн увидел Мидира, прислонившегося плечом к стене и спокойно читающего газету. Когда только купить успел?

Монстр, застигнутый врасплох, в одночасье осознал, что из хищника превратился в жертву. Эта роль была ему нова. Страх подстегнул злость. Зверь подобрался, напрягся как сжатая пружина, и бард понял, что не успеет.

Не понимая природы происходящего, но желая помочь, предупредить не чувствующего беды сида, он ударил силой. Зверя отбросило прочь. Куцая канавная трава покрылась изморосью и истлела. Мидир среагировал молниеносно. Подобрался, вскинул руку и бросил короткий приказ на незнакомом каркающем языке. Тварь тут же опала лужей нечистот.

Сид подошел ближе. Посмотрел на своего неожиданного спасителя так, словно впервые увидел. Недоуменно почесал основание ветвистого рога.

– Как интересно, – пробормотал он, запуская руку в темную жижу. – Совсем иная тьма… тьма людских эмоций, городских улиц и жилищ без живого огня. Тьма не созданная туат де Дананн и неподвластная нам.

– Но ты ведь справился с ней, не так ли? – насмешливо пророкотало сверху.

Мидир медленно поднял взгляд. Эхтирн сверлил его черными провалами глаз. Сид тряхнул головой.

Наваждение спало.

Рядом, прижимая к себе лютню, переминался с ноги на ногу потерянный бард.

– Я Лесной царь, туат старшей ветви. Живая стихия ни разу не сошедшая против своей природы, а это совсем молодой, едва получивший телесную оболочку ночной кошмар. Конечно, я справился.

– Но ты его не чувствовал, пока не увидел, так ведь? Или статья была настолько интересной? Как ты вообще успел, я ж вышел сразу за тобой? И что ты со мной сделал, боглы тебя раздери⁉ Почему я был собакой?

Мидир поднялся и вытер руки о батистовый платок.

– Ничего особенного. Я соединил тебя с той тенью, что ожила в таверне и сделал своим стражем.

«Наверное…»

– Ты убил меня! Я видел свое мертвое тело!

Сид посмотрел на него долгим нечитаемым взглядом, а после отмахнулся, как от назойливой мухи.

– Глупости ты говоришь, бард. Человеку не дано быть живым и мертвым одновременно.

Они уже давно покинули неприветливую подворотню и шли по Шитбрук-стрит в сторону парка. Навстречу им пробежал мальчишка, у которого сид, видимо, и купил газету.

– Свежие новости! Читайте в «Бренмар-таймс»! Король Ирина смертельно ранил собственного сына приревновав к молодой жене! Останется ли дом Да Дерга без наследника? Покупайте вечерний «Бренмар-таймс»!

Эхтирн почувствовал, как волоски на шее встали дыбом. «Я легко найду ее там, где власть, предательство и смерть», – набатом прозвучали слова сида.

– Куда мы идём? – окликнул он Мидира.

– В городской парк. Нам нужна тропинка и вечерний туман. Мы отправляемся в Ирин, – подтвердил самые худшие опасения барда, Мидир.

– А как же кошмар из подворотни? – Эхтирн невольно оглянулся, чтобы проверить не следует ли тот по пятам.

– Людские кошмары не моя забота. Идём. Нас ждёт королева Ирина.

Глава II. Где власть, предательство и смерть

Меня зовут Этэйн, и моя судьба предрешена с рождения. Только вот никто не торопился сообщать мне об этом. Но в тот день, когда гувернантка доложила королю об окончании обучения, его величество пригласил меня на разговор.

Ни для кого не секрет, что каждый, кто наделен властью, крепко скован цепями гейса. Мой отец не стал исключением: не есть дичь; не брать в руки порох; сидеть слева от жены; не разговаривать со слепыми старухами и отдавать дочерей первому, кто посватается. Естественно, все королевские гейсы хранятся в строжайшей тайне. Поэтому ума не приложу, как король Ирина узнал о последнем, и зачем я ему сдалась, но прибыл он просить моей руки аккурат в день моего рождения. Отец, естественно, дал согласие, но положил, чтобы всё выглядело по чину. Я остаюсь в родительском доме до двадцати[4] лет. Потом ради приличия устраиваются смотрины, на которых объявляют о помолвке с королем Ирина. Меня же, его величество предупредили исключительно ради того, чтобы глупостей не натворила.

Стоит ли говорить, что делегацию Ирина я встречала со звоном в ушах и вспотевшими ладонями.

Помню только, как герольд объявил: «Король Ирина Эохайд Да Дерга…», – и я словно под воду нырнула. Все вокруг стало неважно. Ибо он был прекрасен.

Все короли хороши собой, но этот оказался крепок, высок, статен. Истинный воин, достойный баллад. Его волосы отдавали золотом, а глаза походили на кофе. О-о-о я готова пить этот взгляд каждое утро! Он смотрел на меня как на сокровище, как на трофей, полученный в неравной битве. Боги! Сколько раз я читала о таком в романах! Красавец – рыцарь спасает любимую принцессу из заточения.

Невероятных усилий стоило мне оставаться на месте. Я сжала подол платья и опустила голову, надеясь хоть так скрыть свой восторг. Очнулась лишь когда он пригласил меня на танец. Позволила растаять в тепле его рук. Мы вальсировали так, словно у нас выросли крылья.

– Ах какая прекрасная роза распустилась в садах Мерсии! – произнес он по завершении третьего круга и поцеловал мне руку.

– Надеюсь вы будете бережным садовником, ваше величество, – только и смогла вымолвить я, накрыв пылающие щеки руками.

Он галантно поклонился и одарил меня мягкой улыбкой.

– Ваше высочество, леди. Вы были так возбуждены, что видимо ослышались. Я не король, а принц Ирина. Тан Айлиль Да Дерга, к вашим услугам. С этого мгновенья и до конца жизни.

Земля разверзлась подо мной и ничего не могло спасти меня от падения вниз. Я не понимала дышу ли, и бьется ли еще мое разбитое сердце. А принц, словно не видя этого взял меня под руку и подвел к старику, в чьих волосах серебра было больше, чем золота.

– Отец, благодарю за оказанную честь. Принцесса Мерсии превосходно вальсирует!

Король Ирина царапнул по мне взглядом. Видимо я не удержала лицо, ибо крылья его носа затрепетали словно у ястреба, сорвавшегося за зайцем. Он взял меня за руку, и холодные пальцы его были похожи на кандалы. Следующий вальс я протанцевала словно в чугунных башмаках. Старый король молчал и хмурил брови, но мне было все равно. Что тучи его недовольства по сравнению с ураганом моего отчаяния?