Текст книги "Сказки Бернамского леса (СИ)"

Автор книги: Алёна Ершова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

5. Корвин из Гойдхил (В соавторстве с Татьяной Мясищевой)

I

В деревне Гойдхил жила некогда девушка – кривоножка. Мать у нее из городских была. Вышивальщицей шелком при королеве служила. Да случилось так, что полюбила простого охотника, что перепелов на дворцовую кухню носил. Долго миловались молодые, а когда скрывать связь невмоготу стало, предстали перед очагом. Огонь принял клятвы, да вот родственники женщины не рады были, что жених не из городских. Прогнали непутевую дочь с глаз долой, вручив лишь ларец с нитками, журавлиной парой расписанный. Только кому в деревне подобное богатство надобно? Вот и пылилось приданное без дела, а вскоре и позабыли о нем, не до того стало.

Жить в деревне – не с вышивкой у окна сидеть. И если за иголкой только глаза к вечеру болят, то при хозяйстве все тело ломит. Никто не смотрит в тяжести женщина или нет. Воду носи, скотину выгоняй, из терна ограды плети, да раз в седмицу не забудь рубахи как следует в ручье отбить. Вот и вышло так, что как пришла пора рожать, сил на это и не осталось. День проходит, другой настаёт, а дите все пред богами не кажется. Повитуха, что только не делала: и на простынях подбрасывала и полотенцем выдавливала, проку нет. Ближе к ночи появилась в комнате женщина босая да простоволосая. Встала над кроватью роженицы и давать плакать, завывать. А повитуху такая злость взяла, просто ужас. Взяла, да и огрела гостью мокрой тряпкой.

– Не смей по двоим стенать! Хоть одного в мире живых оставь!

– Я по дитю не плачу, – ответила банши и исчезла, а повитуха схватила нож, разрезала чрево, да достала едва живого младенца.

Вот так и вышло, что появилась на свет девочка в тот же час, когда ее мать умерла. Назвал отец дочку Корвин, да стал выхаживать. Только вот беда, росла малышка больная и слабая. Волосенки жиденькие, головка болтается, ножки скрюченные, ручки к телу прижаты. Ходит, гусыней перекатывается. Деревенские за спиной очень любили языком почесать, мол не родная девка, подменыш. Сиды забрали дочурку, а вместо нее подбросили кривоножку. Только вот охотник на эти разговоры внимание не обращал. Знал, как оно на самом деле было. А Корвин. Корвин привыкла. Если каждый день слышать, что ты не такой, как все, то даже инаковость становится обыденностью. Солнце от этого светить не перестает, и кашу каждый день есть хочется, неважно подменыш ты или нет. Так и жили вдвоем. Отец на охоту ходил, а Корвин овец пасла, шерсть с них стригла, пряла да пледы ткала. Грубые и теплые. Хоть зимой на земле спи. Их в городе продавали, тем и жили.

Как то, дело к концу светлой половины года шло, отец с охоты раненого вороненка принес. Хотел было мимо пройти, но не смог. Словно ноги к земле приросли. Огляделся кругом, может гнездо, где или мамка кричит, надрывается. Но нет, тихо кругом, зыбко. Только воздух дрожит, туман землю лижет. Боязно мужику стало, уж больно птица не простая. Бросишь – беды не оберешься, весь скот поляжет. А с собой брать оторопь берет, слишком уж велик подарок. Но размыслив так и эдак, подобрал все же вороненка, да снес домой. Дочка птенцу обрадовалась, заверещала, заголосила. Руками скрюченными схватила ловко.

– Чтто емууу ддааать? Ккааашу?

– Нет, золотце, потроха. Глянь что на леднике из требухи осталось. Вороны птицы не простые, вещие, между миром живых и мертвых снующие, им пища тяжелая нужна, мясная. По-хорошему мыша словить, да теплым нутром накормить.

– Жжааалко ммыыыша.

– Кто ж спорит. Но уж тут ты сама решай. Я тебе под ответ безпереныша принес. Выходишь – будет друг мудрый и верный. Загубишь, Высокий больше пригляди за тобой не пошлет.

– От Оттцаа ллюююдей чттоооли птттеееенчик?

– Ну, не от сидов же, – буркнул отец, да сел заячью шкуру мездрить. «Надеюсь», – повисло несказанным. Нет, не станет он словами дурное притягивать.

Дни сменялись днями. Вороненок подрос, стал сам охотиться. Пока Корвин дома сидит, он полевок давит, а стоит ей за порог ступить, как на плечо садиться сторожить. Все платье изорвал в труху. Отец поглядел, головой покачал, да нашил заплатку кожаную от когтей острых и наруч на предплечье сделал. Так и стали бытовать нос к носу. Куда девушка, туда и птица. Овец пасти, воду носить, капусту полоть, рубашки стирать, все вдвоем веселей, а в лес с вороном ходить одно удовольствие стало. Девки с собой Корвин по ягоды не звали. Кому хочется с дурнушкой да кривоножкой возится. Вот и собирала она вокруг деревни, что другие проглядели. С птицей же дорога сама стелилась под ноги, ветки, корешки уходили в землю, а ягодные кустики поворачивались цветастыми боками. Так постепенно, лес привык к новой гостье, перестал пугать сухими скрипучими сучьями, острыми кустами да зыбкими оврагами. Вот и в тот день тропа казалась знакомой. Корвин ковыляла, щурясь от пятнистого солнца. Непослушные пряди выбились из чепца и норовили залезть в глаза, щекотали нос.

«Фу и сдались мне эти рыжие патлы! Как будто мало ног в дугу выгнутых, – думала Корвин, ловко подхватывая ягоду скрюченными пальцами, – ни один жених в деревне не позарится. Даже приданое батюшкой собранное, не манит никого. Хоть бы этот косоглазый ученик гончара… Но нет… видать, косоглазия мало, совсем слепой и старый должен быть. Эх, вот бы стать красавицей. Волосы, что смоль, брови вразлет, ходить травинки не приминая». – Корвин с силой пнула камень, лежащий на краю тропы, ушибла большой палец. Ойкнула и осела наземь оглядываясь. Кругом стоял незнакомый лес. Темный, скрипучий, влажный. По земле белой змеей полз туман. Корвин подняла голову. Солнце миновало зенит и уверенно катилось к Западному морю.

«Добро. Авось не заблужусь. Эх, чем о женихах думать, лучше б под ноги смотрела да ягоды собирала», – Корвин огляделась. Смотрит, а в траве темно-синие бусины блестят. Прильнула к траве, не бусины то – черника. Спелая, сочная, словно воском натертая. Потянулась за ягодой и отдернула руку в испуге.

– Кар! – с плеча на землю, шумно хлопая крыльями спустился ворон.

– Ыыы! Ннаааппууугал! – Корвин осмотрелась, но ничего опасного не обнаружила и принялась собирать ягоду с низких кустиков. За одной тянется, а другую большую, смотрит. Вот так ползком, кустик за кустик и ушла с того места, где сидела. Очнулась только когда и корзина, и передник полные были. Огляделась и обмерла. Перед ней, покрытый мхом и кругами кривых грибов, возвышался Холм.

Корвин поднялась, отгоняя липкий страх и раздумывая, как бы аккуратно выбраться с полянки, хозяев этого места не потревожив. По-хорошему сжать бы сейчас в руке железный нож или огниво. Но ни того, ни другого она с собой не взяла. А зря. Ведь говорил отец, без железного оберега нос со двору не показывать. Она лишь смеялась в ответ. Теперь вот не до шуток. Вереск ползучий за ноги хватает, шагу ступить не дает. Ворон вместо того, чтобы помочь, когтистой лапой землю роет, жуков выклевывает. Посмотрел по сторонам, каркнул и взлетел, глухо хлопая крыльями. Корвин дернулась и едва не завалилась наземь. Лишь гнилушку ногой задела. Тут же по поляне растекся сладковато-пряный запах тлена. В воздух поднялась туча мух и мошек. Отгонишь десяток – сотня налетает. Вжала Корвин посильнее голову в плечи и побежала с поляны прочь, пути не разбирая. Очнулась только когда услыхала журчание ручья. Поставила корзинку на землю, подоткнула подол платья за пояс поглубже, и наклонилась страх смыть да воды напиться. А пока пила не заметила, как одна муха из тех, что в волосах запуталась, упала ей в ладоши. Проглотила Корвин случайно ту муху, покривилась, вытерла рот, поднялась на ноги, огляделась, и заметив знакомую тропинку радостно вскрикнула и поковыляла домой. Тут и ворон вернулся сел на плечо как ни в чем не бывало.

– Ппреееддааатель! – всхлип вырвался сам собой, а вслед за ним и слезы потекли, как дождь, после первого раската грома.

– Кар! – Ворон был явно с Корвин не согласен.

II

И без того хромая нога саднила. Руки и спину ломило от ноши, но Корвин все же донесла корзинку до дома. Телесная боль выдавила страх, позволила ему потускнеть. Добротная каменная хижина встретила тишиной. Корвин втащила корзину, нашла глубокую глиняную чашку и пересыпала туда ягоды с передника. Что делать с таким количеством «добычи» она не представляла. Раньше они с отцом таким лесным богатством не располагали.

«Верно батюшка сказал. Как ворон появился, так и дела на лад пошли. Что он с пустыми руками из лесу не возвращается, что я».

С ягодами провозилась до позднего вечера. Часть сушиться разложила с ветреной стороны дома, часть солью пересыпала, да оставила кваситься, а часть самую малую поставила упариваться. Торфа жалко, но уж сильно хочется себя побаловать в темное время года сладкой тягучей ягодой.

Отец пришел, когда солнце целиком скрылось за холмами. Принес связку перепелов и принялся их ощипывать.

– Сегодня славный день. Две дюжины птиц на королевскую кухню поставил и четыре для себя приберег. Закоптить можно, да на ярмарке сбыть. Я за лето шкурок заячьих да бобровых собрал. Пледы твои продадим. Если хорошо сторгуемся, выберешь себе сукно на платье, любое какое понравится. А после дня почитания Пчелиного Волка мне надо будет отбыть сопровождать королеву в дни большой охоты. Похозяйничаешь одна. Но надеюсь, ее величество, как и раньше позволит мне промышлять в Бернамском лесу не только ради ее обеспечения, но и для собственного пропитания.

– Ддоообро ппааапа.

Корвин решила ничего не сказывать о лесном происшествии, да и что спрашивается говорить? Как мух да мошек испугалась? Смешно. Дома у очага, так вдвойне смешнее. Так и легла спать. А ночью ей снился полет. Словно она не то птица, не то дева крылатая да черноперая. Красивая, гибкая, легкая, сильная. Ветер ласкал крылья, и она неслась сквозь вересковые пустоши. Её черные перья превращались в белоснежные пальцы, сжимающие смоляную гриву, стремительного коня. Соленые брызги летели в лицо и хотелось кричать от счастья: «Я превращаюсь в королеву!!!»

«Или королева превращается в тебя», – пророкотал в голове чужой, задумчивый голос. И Корвин проснулась.

* * *

Сида открыла глаза. Поднялась рывком, заозиралась. Задышала тяжело, загнанно. Где она? Как сюда попала?

Сквозь грубо замазанные стены торчала черная солома. На полу разметался грязный песок. Маленькое приземистое окно, затянутое овечьим пузырем, пропускало убогое подобие света. Все это вместе, да еще закопчённый очаг в придачу, наводили на мысли о человеческом жилище. Но этого просто не могло быть. В морок или собственный бред верилось проще, чем в то, что она провела ночь среди людей.

– Проснулась золотце! Ну и напугала ты меня. Всю ночь в бреду металась. Застудилась что ли? – здоровенный, бородатый незнакомец с ассиметричным лицом протягивал ей теплое молоко. Оно пахло мёдом, луговыми травами, и заботой. Непривычные, чужие запахи раздражали.

Мужик тем временем, заботливо погладил ее по голове, лопатоподобной лапищей.

«Пошел вон, трэлл!» – сида хотела залепить пощечину, выбить дурацкую кружку из рук, и разметать к ётунам все кругом, но вместо этого ее рот произнёс:

– Спасибо, папа, доброе утро!

«Папа», казалось, опешил сильнее самой сиды. Продолжая смотреть на нее круглыми, словно блюдца глазами он слегка отстранился, потянулся к поясу и медленно достал кресало, но не простое из болотной руды скованное, а самое настоящее, чистого холодного железа. Сида с ужасом наблюдала, как чужак на раскрытой ладони протягивает ей смертоносную дрянь.

«Нет!» – страх парализовал, но вопреки воле, собственная рука уже тянулась к кресалу.

– Спасибо, – девичьи пальцы сомкнулись на ядовитом железе. Но ожидаемая боль не пронзила тело, не заставила отшвырнуть вещицу к дальней стене. – Я не права была, что отказывалась брать в лес железо. Впредь буду слушаться.

Мужик вздохнул с облегчением, и хоть продолжал прожигать ее взглядом, но прежнего ужаса в нем не было. Напротив, в глазах блестела радость.

– Накрывай завтрак золотце, произнес он и поднялся с пыльного мешка, служившего постелью.

Сида недоуменно смотрела на лежащее в своих руках кресало, потом обратила внимание на неестественно скрюченные пальцы, на обломанные ногти с темными полумесяцами грязи. И ужас окатил ледяной волной.

«Не может быть! Нет, нет, нет! – смятение, ярость, паника всё смешалось внутри, лопнуло и растеклось едкой горечью понимания, – Я заперта в человеческом теле! В немытом, калечном человеческом теле».

Между тем, существо внутри которого обнаружила себя сида, готовилось к завтраку. Оно, покачиваясь и ковыляя чесало рыжие патлы, одевалось, ставило щербатые миски на стол.

Омерзению сиды не было предела. Всё чего касалась человечки выворачивало наизнанку: старый беззубый гребень, засаленная ложка, грубая льняная рубаха, грязное по подолу платье, выгоревший на солнце чепец. Ни единой изящной вещи, прямой линии или чистой поверхности. Но самое страшное людской смрад. Эта невыносимая смесь подгнившей капусты, мокрой псины, пота и жженого торфа. Хотелось содрать с себя кожу вырваться и бежать прочь со всех ног.

– Пап, я к реке воды принесу! – Корвин сама не понимая собственной спешки схватила ведра и вылетела за порог.

Сида, сидящая внутри, задохнулась от ярости: «Чтоб я, Кам Люга, туата нечестивого двора, сельскому мужику ведра таскала!».

Безумное неистовство затопило сознание. Внезапно ноги Корвин развернулись и понесли совсем в другую сторону. Несколько раз она падала, не в силах совладать с собственным телом. Вскоре грязная, с содранными в кровь руками она обнаружила себя на опушке леса. Щеку обожгла пощечина. Следом другая. Голова разрывалась от криков.

«Говори, девка, как ты это сделала⁈ Отвечай негодница! – разорялся каркающий голос, – Какой магией меня приманила?»

– Никакой! – взвыла девица, пытаясь совладать со своими же руками. И откуда спрашивается столько силы взялось? – Как проснулась, с батюшкой сидела! – Корвин трясло, слезы текли по пылающим щекам, нос раскис и превратился в вареную свеклу, – Не бейте меня госпожа, я и так калека!

Неистовый вопль, вырвавшийся из собственного горла, разорвал лесную тишину в клочья. Сознание покинуло Корвин, и она упала на землю.

III

Очнулась Корвин от того, что ворон бил клювом кожаную заплатку на плече. Перевернулась на спину, разглядывая небо через решето листвы. Вдохнула аромат дикой мяты и лесного меда. Чужие мысли в голове стихли. Даже страха не было. На душе сделалось спокойно, словно давно потерянное, нашлось вдруг на самом видном месте. Она ведь всегда не была такой, как все. Странностью больше, странностью меньше, пожалуй и не заметит никто. А госпожа в голове, пусть живет. Если, конечно, кричать и драться больше не будет. Тем более, благодаря ей, речь ровная стала, без колдобин. Так что нет худа без добра.

Дни потекли по-старому, голос больше не появлялся, и Корвин стала забывать тот ужас, что пережила на поляне. Но урок озвученный однажды и не выученный, спешит повториться вновь.

Накануне дня почитания Пчелиного Волка отец взял ее в Бренмар на ярмарку. Корвин уже и позабыла как там громко. После деревенской тишины, где треск пламени в очаге, овечье блеяние да звон глиняной миски, упавшей на каменный порог, самые громкие звуки – город оглушил. Корвин не представляла, как мать могла жить здесь деть ото дня и не сойти с ума. Слушать конский топот, человеческую болтовню, мычание волов, собачий лай, звон колокола на высокой башне, сообщающий, что твоя жизнь стала короче еще на один час.

Корвин прижалась к отцу. Вместо детской радости, впервые она почувствовала страх. Страх перед мощью города.

– Здесь всегда так?

– Нет, что ты! – Отец потрепал Корвин по голове, – Просто сегодня самая большая ярмарка в году. Спасибо родичам твоей матушки, впустили на ночлег, даже сена в хлеву не пожалели, а то сегодня бы полдня в воротах простояли. А пошлину за место я градоправителю еще в прошлом месяце отдал. Так что сейчас разложимся и беги смотреть. Потом расскажешь. Я слышал, как король Гарольд говорил, что расщедрился на акробаток из Иудеи. Они нагие под удары барабанов будут исполнять танец Саломеи.

Корвин подняла хмурый взгляд на отца. И стоило тащиться из деревни, ночевать в обнимку с немытыми козами, ради того, чтобы поглазеть на голых девиц. Да их у реки каждый вечер, хоть ковшом черпай!

Место у отца оказалось не плохим. В середине ряда. Даже жерди имелись на которые можно накинуть ткань и спастись от жгучего осеннего солнца.

Корвин помогла отцу разложиться, сунула за щеку пару медяшек на сладкую булочку и пошла гулять. Постепенно сквозь темные тучи дурного настроения стали пробиваться лучи любопытства.

На площади разные гильдии ставили спектакли. У памятника Пчелиному Волку слепой певец с даром гальдра показывал живые картины. Словно из ниоткуда вылетали всадники в золотых доспехах, чудовищный великан пожирал спящих воинов, а первый король Альбы пронзал огнедышащего дракона. Корвин, не жалея рассталась с медяшками. Если стоял выбор между хлебом и чудом, она всегда тянулась к последнему.

– Плюмажи из перьев феникса! – крик зазывалы разрушил магию, и Корвин, словно мышка за звуками дудочки, потянулась в торговые ряды.

Чего там только не было!

Дорогие ткани, оловянные кубки, со сценами охоты, диковинные зверьки в клетках. Маленькие, мохнатые, юркие, похожие на жутких подменышей, как их описывали сельские кумушки. Корвин так увлеклась, разглядыванием, что позабыла обо всем на свете.

Вдруг в спину прилетел тычок. Девушка обернулась. В трех шагах от нее стоял и скалился желтыми зубами Грэг – сын их деревенского старосты. За его спиной гоготали двое мальчишек. Понятно. Поехали с отцами на ярмарку в поисках развлечений, а нашли ее.

– Эй кривоногая, шатер уродцев в другом ряду! Попляшешь там на потеху, авось деньжат заработаешь своему старику на выпивку.

Корвин знала, как поступать в подобных ситуациях. Главное не злить, не плакать и не смотреть в глаза. Рано или поздно им надоест глумиться над деревенской дурочкой, и они пойдут своим путем. Она привычно втянула голову в плечи и опустила глаза. Внизу, под ногами, в пыли валялось едва надкусанное яблоко, которым в нее запустили. Алый, сочный бок на серой земле полыхал огнем. И этот жар перекинулся на тело, поднялся волной гнева. Корвин чувствовала, как с треском рушиться сооруженная ей самой же ограда никчемности.

«Нет! Нет! Нельзя обращать внимания! – пыталась она успокоить ту, что томилась в клетке ее тела. – Госпожа, прошу вас остыньте. Это всего лишь яблоко».

«Яблоко? Яблоко⁈ Нет, это грязь под копытами свиньи, посмевшая поднять руку на королеву туатов нечестивого двора!»

Корвин почувствовала, как дурнота подступает к горлу. Но Резкий окрик сиды не позволил рухнуть в темноту обморока. Не имея возможности напрямую управлять телом, Кам принялась раздавать команды:

«Подними голову! Смотри ему в лицо, не смей опускать взгляд! А теперь протяни руку, видишь, вон торчит остистая нить его судьбы. Хватай ее, да хватай же. Я дам тебе силы вплести проклятье!»

Перепуганная Корвин старалась выполнить все указания Кам. Ей в какой-то миг даже показалось, что она видит серую, грубую нить судьбы Грэга. Пальцы неуклюже попытались ее схватить, еще и еще раз, но руки не способные даже крепко держать ложку лишь хватали воздух. Ничего не получалось. Молчание затягивалось, и парень кинувший огрызок в спину гоготнул. Этот звук прорвал запруду. Со всех сторон раздался хохот, в Корвин полетели ботва и огрызки. Странное дерганье убогой девчонки раззадорило охочую на зрелища толпу.

Корвин бессильно опустила руки, тьма засасывала на самое дно собственной жизни. Лететь далеко не пришлось, она всегда была там, просто каждый раз поворачиваясь спиной к летящему огрызку. Ведь проще всего обмануть, закрыть глаза, сказать, что ничего не было. Тогда другим лгать не придется. На самом деле так всегда было: её сажали за отдельный стол на праздниках, не звали гулять, чтоб не распугать женихов. Даже отец спровадил от лавки, что б она своим видом не пугала люд.

Что изменилось сейчас? Вся ли злость, что бурлит внутри, принадлежит странной госпоже, что назвалась королевой туатов?

Не размышляя о том, что делает Корвин наклонилась, подняла с земли яблоко и со всей силы кинула в обидчика. Во все стороны брызнул сок и кровь из разбитого носа. Грэг взвыл. Люд, не ожидавший агрессии от криворукой девчонки, отпрянул, как вода в отлив.

В полной тишине сын старосты размазал кровь по лицу. Корвин отстраненно заметила, как второй рукой он снял плеть с пояса. Черная змея свистнула, взметнулась ввысь с намерением рассечь тонкую девичью кожу. Но удара не последовало.

– Остынь! – незнакомец возник, словно из-под земли. – Она лишь вернула долг, – Корвин нет, не увидела, почувствовала, как тот, кто ее загородил, осклабился. – И вернула, как велит закон королевства, с процентами.

– Филид, – человеческий шепот волной пронесся по рядам.

Корвин огляделась по сторонам, но застланные слезами глаза не позволили увидеть почтенного законоговорителя.

– Уходи, красавица, – заступник так и не повернулся к ней лицом.

И только по дороге домой, в мерно поскрипывающей телеге, до дочери охотника дошел смысл обращенных к ней слов.

«Господин, оказывается шутник», – отчего слова неожиданного защитника, задели сильнее любых насмешек.

Она не красавица. Она никчемная дуреха, мерзкий моллюск, вечно прячущийся в свою раковину.

«Какое удачное сравнение, – задумчиво протянула сида, – Есть один моллюск, из которого получается пурпур – королевский краситель. Правда для этого раковину нужно измельчить в порошок».

Корвин молчала. Ей совершенно не хотелось становиться порошком. Правда, уродливым моллюском ей тоже не хотелось оставаться.

IV

Кам утихла. Разговаривать с человечкой не было никакого желания. Впервые туата испытала собственное бессилие. Даже тогда, на Чертополоховом поле, она знала, что справится. Отомстит за свою поруганную честь. А теперь… Судьба явно черпала чашу издевательств до дна. Проигранная война, лишение рук, плен в королевском дворце, рождение ребенка от ненавистного человека. Она думала смерть станет избавлением. Только вот месть лезвие без рукояти, оно всегда ранит бьющего.

Дни на пролет Кам пыталась отгородиться от глупой девчонки. Порой если не можешь сбежать из темницы, лучший способ, просто не замечать ее толстых стен. Сколько живут люди? Конкретно этой много не надо. Любой осенний дождь вгонит в могилу, даруя долгожданную свободу. Ждать Кам умела. А вот терпеть унижения, как оказалось, нет…

Ярмочный день это явственно показал. Боль и обиду Корвин, Кам ощутила как свою собственную. Вторым открытием оказалось наличие у девочки сейда. Только вот насколько сильна дочь охотника – не ясно. Внутри все перетянуто, пережато, связано как кубло перепутанных нитей. Но все равно это магия. А магии без крови туатов не бывает. Значит надо не отгораживаться, а вживаться, завоевывать тело, постепенно выдавливая из него сиротку. Сида вспомнила как сейчас выглядит, и дрожь омерзения немного охладила пыл. Не все сразу…

* * *

Корвин остановилась на пороге и оглядела убогую хижину. Дом за время ее отсутствия не изменился. Он все так же пах старым луком, кислой капустой, псиной и торфяной гарью. Засаленные мешки на деревянных настилах кишели насекомыми, а на обглоданной кости, валявшейся в углу, сидела муха и полировала задними лапками зеленое лоснящееся брюхо. Корвин передернуло от отвращения. Казалось, убранство дома полностью соответствует хозяйке.

Раньше внутреннее гармонировало с внешним. А теперь сдвинулось, разладилось и стало раздражать. Всегда проще менять зримое, чем внутреннее, и Корвин принялась за уборку. Она вымела начисто избу и застелила его камышом, убрала грязь и почистила очаг, выскоблила с щелоком столы, вытрусила и перестирала постели.

– Все, – обессиленная девица рухнула на деревянный настил, не потрудившись снять платье.

«Нет! – Грозный окрик сиды вспорол сознание. – Нагрей еще воды и вымойся».

– Обойдусь, – Корвин отвернулась к стенке и прикрыла глаза.

«От тебя воняет! – рявкнула Кам. – Как можно спать в платье, которое не снимала два дня⁈»

– Очень сладко, – Корвин зевнула и начала проваливаться в сон.

Сида бесновалась, перехватить управление телом, как в самый первый день, и заставить деревенскую дуреху выполнять нужные действия, больше не получалось.

«Зараза такая!» – прошипела она, но упрямая девица уже спала.

Кам успокоилась и задумалась. Если нельзя воздействовать на тело, может быть, выйдет потревожить разум. Всего-то надо показать картинку, после которой спать не захочется. Сида расслабилась, пытаясь воссоздать одно из кровавых сражений, былых времен. Но в память железным стилетом вонзился детский плач.

Лицо младенца раскраснелось от крика. Он желал еды, тепла и защиты. Черноволосая сида с отрубленными кистями потянула зубами завязку камизы, высвобождая белую грудь. Новорожденный малыш засопел, чувствуя материнское молоко. Присосался. Сида прижала его к себе и отвела взгляд. Ей не зачем запоминать лицо младенца. Злость придала силы, помогла подняться с кровати. Женщина пнула ногой корзинку с тряпками, и те рассыпались по полу шипящими змеями. Перепуганный человеческий король отступил на шаг. Желтые вороньи глаза супруги лишили воли. Приковали взгляд к черным перьям, что проступили на прекрасном женском лице.

– Посмотри король, и хорошенько запомни! – произнес знакомый женский голос. – У твоего сына глаза, как те цветы, что проросли из ран моих воинов. Чертополох! Ребенок поверженной матери. Отныне любая женщина, взглянувшая на него, падет замертво. Так, пусть его уродство станет так же сильно, как моя ненависть к тебе. Отныне он как репейник, что разорвал мою спину во время зачатия, будет пускать кровь всякому, кто коснется его!

Сказав это сида поднялась, прошла босыми ногами по холодному полу, сунула младенца в руки опешившего отца и повернулась к окну.

– Пусть кровь моя скрепит проклятье, – произнесла она, обернувшись, и едва успел король понять, что сейчас случится, рухнула вниз.

Ощущение падения сдернуло покров сна.

Корвин рыдала. Кам трясло.

Она не желала этого помнить.

«Теперь тебе точно придется вымыть тело», – еле выдавила из себя сида.

Корвин утерла рот рукой, поднялась и поплелась на реку. Там и помылась. По-осеннему холодная вода щипала кожу. Тело трясло, то ли от пережитого кошмара, то ли от ночных купаний. Чистую рубаху Корвин не взяла, а грязное надеть побоялась. Так и пошла нагая.

– Довольна? – Проклятая дрожь и не думала проходить. Сон не шел. Стоило закрыть глаза, как возникал образ корчащегося в муках младенца

Вместо сна пришло забвение. Колючий жар растекся по телу. Мешая явь, виденья и воспоминания. Неистовость Кам, слабость Корвин. Жгучая жажда мести с покорным принятием судьбы. Пока человеческая девушка металась в бреду сида плутала в зарослях своей и чужой жизни. В нее летели яблоки и комья земли, ей кричали вслед «Уродина!» «Подменыш!» «Кривоножка!». Но стоило убежать от этих криков, как настигали другие: «Ведьма!» «Убийца!» «Прочь с наших земель!». Руки жгло, в спину впивались шипы чертополоха, а уши ранил детский плач.

Кам неслась, не разбирая дороги. Грубая человеческая хижина стала ее домом, защитой. Пристанищем. Толстые камни глушили крики. Кам захлопнула дверь, отрезая себя от мира. Звук собственного дыхания барабанил в ушах. Обернулась и замерла загнанным в клетку зверем. Внутри, на стенах висели зеркала. В них отражалась Корвин. Рыжая, кривая, хромоногая. Эхом пронесся смех. Отражения Корвин тыкали в сиду скрюченными пальцами и хохотали.

«Ты жалкая, жалкая», – раздалось разом ото всюду.

«Нет!!!» – Кам спрятала лицо в ладонях. Впервые в жизни ее глаза познали влагу.

«Да, – беспощадно бросила Корвин, – Ты настолько никчемная, что принимала жалость за любовь, корысть за похвалу, а презрение за наставничество. Посмотри в глаза тех, кто окружал тебя, что ты видишь кроме сочувственного превосходства, а? Какого лицезреть день ото дня благородное снисхождение, от которого становится противно, холодно и липко? И ты полагаешь, что должна благодарить их за терпение? Но чем ты хуже? Почему платишь по чужим долгам?»

«Я отдаю лишь свои долги, – просипела Кам, – Все происходящее здесь – моя расплата за выбранный путь. Ты тут не причем».

«Считаешь?»

Смех разом стих. С ровной глади зеркал смотрела совсем иная Корвин. Прямая, тонкокостная с бронзой волос до пола. И похожая на Кам как сестра. Дева поймала удивленный взгляд сиды и едва заметно улыбнулась.

«Ну вот. Просто не надо было прятаться за ширму лжи. Иди. Теперь ты знаешь почему оказалась здесь».

Дверь хижины со скрипом растворилась. С улицы повеяло предрассветным холодом и тишиной. Кам повернулась было к выходу, но все же не смогла уйти, не спросив:

«А по чьим счетам платишь ты?»

Корвин удивленно подняла брови. Не ожидала так рано участия.

«Мой отец королевский ловчий, а матушка была лучшей вышивальщицей при дворе. Ее гобелены меняли вирд. Такие умения не приходят даром»

«Вышивальщица. У тебя есть нити?» – удивлённо спросила Кам, но ей уже никто не ответил. В пустой хижине гулял ветер.

V

Трое суток Корвин из Гойдхил металась в бреду. Несчастный отец уже и не чаял о ее выздоровлении. Сельская травница, которую он позвал, только головой покачала.

– Не мне встревать в чужие споры. Захочет остаться – выживет. И ты бы дал девчонке то, что она просит, чай не великая ценность.

Старуха ушла, а отец, не видя иного выхода, достал ларец с нитями и поставил возле Корвин.

– Поправляйся, дочка.

К утру жар спал, и девочку укутал лечебный сон. Очнулась Корвин далеко за полдень. Все тело ломило так, словно его пропустили сквозь мельничные жернова. Даже моргать было больно. Но сквозь пелену слабости Корвин рассмотрела матушкин ларец с нитками, к коему ей строго – настрого запрещалось притрагиваться.

«Это тебе, от отца, – голос Кам звучал глухо. Казалось, хворь истрепала и ее силы, – Открой его, мне интересно».

Внутри лежали шелковые нити: грязные, спутанные, перетянутые узлами. Сида сдавленно ахнула и замолчала. Ее чувства: недоумение, злость и искра радости, стали осязаемыми и передались Корвин.

«Кто ж так постарался? Вряд ли это случайно вышло… Вот тебе девочка первый урок, чем меньше людей знают о твоем даре, тем безопаснее твоя жизнь. Хотя…шила в мешке не утаишь. Надо подумать, как защитить тебя от людской зависти…раз мы уж с тобой крепко связаны… А сейчас поднимайся с постели, приводи себя в порядок. Будем распутывать твою жизнь».

Корвин безропотно повиновалась. Словно кукла, к которой привязали веревки поднялась, умылась, сменила пропахшую болезнью камизу на чистую, поела и забравшись с ногами на лежанку, принялась разбирать нити. Работа стопорилась. Тонкий, ломкий шелк рвался. Плотные, крохотные узлы не поддавались грубым скрюченным пальцам. Корвин пыхтела, пот лился с нее ручьем, но толку было ноль.