Текст книги "Сказки Бернамского леса (СИ)"

Автор книги: Алёна Ершова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Тем не менее, мысли лэрда вновь возвращались к Энн.

– Почему ты назвал чистильщицу подменышем? – спросил он у грогана, когда тот сервировал стол.

Дух вопросу не удивился. Закончил работу, уселся на бархатную подушечку, достал трубку и поинтересовался:

– Вы знаете, сэр, кто такие подменыши?

– Конечно, знаю. – Гарольд недовольно дернул плечом. – Это дети, которых собственные родители оставили у сидов получив золото, редкие артефакты, магическую помощь. Или дети, которых сиды похитили и воспитали, оставив вместо них сухие листья, деревянные палки или низших духов. Эти подменыши живут потом в Холмах и со временем становятся туатами. Поговаривали, мой отец подобным образом расплатился с Холмами за помощь в междоусобице.

Гроган отрицательно покачал головой.

– Все эти человеческие представления ничего не имеют общего с правдой. Ваш отец, сир, расплатился правом первой ночи. Ребенок был лишь неизбежным следствием. Но сейчас не об этом. Нельзя стать туатом, человеком или драконом. Только низшие духи могут за свою бесконечно долгую жизнь развиться, например, от оформившегося страха до настоящей призрачной гончии. Мы эластичны и легко меняемся, подстраиваясь под среду и обстоятельства. Когда вы нашли меня, я был обычным мельничным ботуканом, но вы привели меня в дом, а после в замок и мне пришлось измениться. Высшие духи и существа из плоти и крови так не умеют. Наверное, потому что достигли пика своей «эволюции» и могут продолжить свой род самостоятельно. Человек же не станет туатом, а шелки не превратится в человека, даже если сжечь его шкурку. Однако люди, наделенные магией, могут поселиться в холмах и получить бессмертие, а души туатов, порой перерождаются в людях. Чаще всего так Дану-мать наказывает своих детей за проступки. Человеческое тело не в силах удержать стихию, если та не покориться, не перестанет разрушать себя и мир. Если урок усвоен, туат обретает прежнее имя, полную память. Окрепшее тело постепенно меняется под свойства души и со временем обретает бессмертие и способность продолжить дивный род. Так было с воинственной Бадб Морриган и ее дочерью Кам Льюгой. Они смогли принять человеческое перерождение и найти путь к бессмертию.

– Выходит Энн сида? – голос Гарольда был глух.

– Мисс Энн подменыш. Изредка туаты сберегают души убитых сородичей, чтобы потом их возродить в достойном. Еще реже достойными признаются люди. Но нет никаких сомнений – душа в человеческом теле Энн заменена на сидскую, но не в наказание, а в качестве платы и в знак наивысшей благодарности. Как так вышло не знаю, можете спросить у нее. Но это видно. Мисс сияет.

Увлекшись рассказом, гроган не заметил, как побледнел Гарольд. Как непроизвольно напрягся весь, превратился в оголенный нерв.

– Все же сида, хоть и в человеческом теле. Не знал, что такие бывают, – произнес он еле слышно. – Это многое объясняет… жаль, что договор уже подписан… Хайд Брох, я не намерен общаться с мисс Энн больше необходимого. Озаботься, чтобы мы с ней как можно меньше пересекались. И пусть после выполнения работы она спит, а не рыщет в моей библиотеке.

Гроган изумленно застыл, но Гарольд, не сказав больше ни слова, скомкал салфетку и ушел к себе.

* * *

Энн по привычке проснулась рано. Часы на телефоне едва показали семь утра, а она уже спустилась в гостиную. Работы предстояло много, но перед тем как начать, следовало выяснить у хозяина этой берлоги, какую комнату приводить в порядок первой.

В гостиной оказалось пусто, а вот в столовой стоял накрытый на одну персону завтрак.

– Прошу к столу, мисс. – Гроган возник из ниоткуда. – Хозяин отбыл на рассвете, так что позвольте мне составить вам компанию.

Энн кивнула и не стала развивать тему. Если лэрд самоустранился, то она будет принимать решения без его согласия. Общество же грогана ее нисколько не смущало.

Хайд Брох тем временем отошел подальше от стола и принялся набивать трубку. Они так и промолчали весь завтрак, размышляя каждый о своем.

Хранитель пытался понять, отчего его хозяина перекосила новость, что их гостья туата, заключенная в человеческом теле. Ведь все ведьмы и колдуны были носителями дивной крови. Больше, меньше, но она всегда есть. Да, прямые потомки богини Дану сильнее. Фактически это живые стихии, им сложно ужиться с людьми, но лэрд Хредель не человек, так отчего отпрянул как от прокаженной?

Сейдкона же прикидывала фронт работ и его движение. Логичней было начать с дальних комнат и двигаться к выходу. Но хозяин замка явно проводит больше времени в гостиной и скорее всего ему понравится, если уже сегодня та будет отчищена от грязи и тьмы.

– Хайд Брох, – Энн пригубила бархатистый кофе и довольно сощурилась: хранитель замка явно успел разузнать ее предпочтения. Мысль об этом грела лучше кофе. – Скажи, гроганы ощущают тьму жилища? Различают ее формы? Как вы понимаете, что замок пора чистить?

– Он сам мне говорит. Я думаю, вы знаете, что любое населенное разумными существами жилище – живое. Оно оживает с появлением первого жильца и постепенно обретает разум. Мы, гроганы – не просто хранители, мы души замков, их воплощения. Я могу не просто понимать его желания, но говорить от его имени. – С этими словами Хайд Брох начертил угольком круг на стене и подал Энн руку. – Разрешите провести вам экскурсию.

Энн приняла приглашение и, затаив дыхание шагнула в образовавшийся провал. Мгновение спустя холодный морской воздух ударил ей в лицо.

– Ох!

– Это смотровая башня, мисс. Здесь редко кто бывает.

– Очень красиво! – Энн сменила зрение, и осмотрела постройку вертикальными зрачками кошки. Кругом было чисто, только на внешних стенах ветер трепал клочки зависти и золотые ленты восхищения. Да башня была видна издалека и волей-неволей притягивала не только взгляды, но и эмоции. На зависть сейдкона лишь слегка подула, и она умчалась в море, гонимая ветром. Там и рассеется. Зависть без подпитки долго не живет.

– Лет десять назад, – продолжил гроган, вновь протягивая руку, – замок напомнил мне о генеральной уборке, но сэр Гарольд был тогда совсем не в настроении и не пожелал видеть посторонних… Это верхний этаж, здесь жилые помещения. Спальная комната хозяина, будущие покои хозяйки и четыре гостевые комнаты. Замок небольшой, здесь раньше располагался форпост восточной границы.

Энн бегло осмотрела комнаты. В святая святых хозяина дома, разъела стены тоска, на мебели цвели яркие плесневелые пятна отчаяния, а все темные углы поросли мхом одиночества. В голове ведьмы все эти чувства отказывались увязываться с сэром Гарольдом – богатым, харизматичным, уверенным в себе потомком королей. Хотя, с другой стороны, сколько она видела улыбчивых семей с наросшими сталактитами острой злости, прекрасных женщин, чьи спальни, словно кровью были забрызганы ревностью. Сколько отчистила детских комнат от липких щупалец страха. Люди лгут, но их дома правдивы.

В гостевых комнатах почти не было эмоций – очередное доказательство того, что хозяин затворник, и люди здесь бывают не часто. А вот в будущих покоях хозяйки дома эмоций было хоть отбавляй. Старыми выцветшими красками они разлетелись по стенам, полу, потолку. Грусть, радость, скука, ревность, страсть, обида, предвкушение.

Энн прошлась по комнате, провела рукой по стенам, мебели, пустым рамкам, в поисках любви. Женщинам ведь свойственно любить. Нашла. Возле зеркала. Тонкой радужной пленкой на гладком стекле переливалась любовь к себе. Сейдкона покачала головой и положила на зеркальную поверхность руку. Пленка замерцала, словно бензиновая клякса в грязной луже. Впилась в тонкие пальцы, а после дернула, желая затянуть незваную гостью в зазеркалье, но Энн стояла крепко. Ухватила радужную дрянь и начала поглощать.

– Давай, – прошипела сейдока, вставая так, чтобы не попасть в отражение. – Я знаю тебя тут много, именно ты питаешь эту комнату, долго питаешь, не даешь тут всему рассыпаться белым пеплом забвения.

Планка дергалась, давила на пальцы, собираясь от краев к середине, пока, наконец, с громким хлопком не отделилась от зеркала. Энн шумно выдохнула и смахнула капельки пота со лба.

– Уф. Растопите камин, Хайд Брох?

Гроган, глядящий во все глаза на сейдкону, отрицательно замотал головой.

– Мисс, я не умею, не могу разводить домашний огонь. На кухне есть очаг, зажженный хозяином. Можно взять угли там или… – тут он задумался, прислушался к воле замка, после неуверенно кивнул и продолжил: – Но вы могли бы растопить камин в гостиной сама. Подменыши же обладают правом зажигать огонь в человеческих жилищах.

Энн удивилась, насколько она знала, разводить огонь в доме имела права лишь хозяйка, ну или хозяин. Хотя может, это имеет отношение к первому огню. Этих тонкости разумных жилищ были ей неведомы. Вот и с гроганом ошиблась. Даже предположить себе не могла, что хранитель замка, как и любой другой представитель дивного народа, лишен права разводить человеческий огонь.

– Верно, – наконец подала она голос. – Я могу разводить любой огонь. Брать чистое железо и соль. Входить в те дома, куда меня не приглашали. Подменыши не стихии. Мы приносим в дар большую часть себя, чтобы человеческий мир не отверг нас.

– Чем же пожертвовали вы?

– Умением лечить любую хворь, оживлять только что умерших, управлять закатными лучами. – Энн грустно вздохнула. – Туат, сохранивший мою душу, посчитал, что без этого тело сможет дольше продержаться и не сгореть.

Гроган сомкнул кустистые брови и поклонился.

– Сочту за честь, если вы разведете, зажжете огонь в этом доме, мисс.

О том, как отреагирует хозяин на это самоуправство, Хайд Брох решил не думать. Сейчас Гарольд об этом не узнает, а после простит.

Очаг разжегся на удивление легко. Казалось, он только и ждал, когда сейдкона поднесет спичку к сухим щепкам.

Энн скормила прожорливому огню тьму самолюбования. Оторванное от зеркала она уже не могла принести вред окружающим, просто ворочались грязной лужей в душе, разъедая и без того хрупкую плоть.

В других комнатах было все намного лучше. Мало вещей, мало эмоций. Лишь в библиотеке на старых фолиантах виднелись отпечатки чувств. Одна из книг и вовсе пылала, как пожар в Бернамском лесу. Сейдкона с любопытством потянулась к ней, моргнула, переходя на обычное зрение и прочла: «Хроника Альбы. От Пчелиного Волка до Гарольда Рыжебородого». То, что потомок рода Хредель оставляет на книге яркие отпечатки своих эмоций, Энн очень удивило. Мало кто так остро реагирует на родовые предания. Книгу пришлось долго чистить. Особенно много скопилось на последних страницах. История венценосного тезки явно волновала сэра Гарольда. Энн рассмотрела миниатюру, нарисованную средневековым художником, и с удивлением заметила фамильное сходство. «Интересно, представлял ли он себя на месте последнего короля, размышлял ли о том, как бы поступил, если сениликая Кайлех явилась к нему?»

Библиотека Энн понравилась. Она не могла дождаться конца длинного рабочего дня, чтобы погрузиться в древние рукописи. Монархи испокон веков были тесно связаны с Холмами. Они сражались с сидами, вступали с ними в брак, давали клятвы и получали волшебные дары. Менестрели были частыми гостями дивной страны. Быть может, кто-то из них записал легенду про жизнь и смерть детей великого врачевателя Диан Кехта…

Кроме книг больше никаких древностей в замке не было. Не удержавшись, Энн все же поинтересовалась у грогана, где хозяин хранит антиквариат, и с облегчением узнала, что в замке его нет. Обследовав весь дом вплоть до винного погреба, она, наконец, принялась за чистку гостиной. Брауни мыли окна, драили полы, мебель и стулья, а Энн принялась отскабливать мох одиночества. Он накрепко сросся со стенами и не желал выводиться.

«Завел бы себе собаку, скрашивать длинные вечера. Хотя у него скоро жена появится. Скучно не будет». А вот как будет, Энн не знала. Сложно представить себе счастливую семью, даже не припорошенную блестящей пылью интереса.

Хайд Брох первое время суетился, пытаясь если не помочь, то хотя бы проконтролировать, но вскоре убедился, что тут прекрасно справляются без него, и с радостью осознал, что в кои-то веки может отдохнуть.

Малыши брауни давно перешли в другие комнаты, а Энн все чистила гостиную. Не успокоилась, пока не дошла до тонкого слоя бабушкиной защиты. Коснулась ее нежно, аккуратно, как люди касаются памятных сердцу вещиц, и стала наносить свою. Крепкую, гладкую как стекло. С такой долго будут соскальзывать простые эмоции.

Энн боялась не успеть до прихода хозяина, но солнце давно спряталось за горизонт, а Гаральд Хредель так и не появился.

Ужин прошел в компании грогана. Хранитель знал множество древних легенд. С ним было интересно. Сейдкона наслаждалась чудесным вечером и гнала от себя мысль, что рядом с хозяином замка он был бы ничуть не хуже.

До библиотеки дойти в этот день не удалось. Ночью, утомленная сейдом, она спала как убитая, но сквозь сон, отдаленным эхом ей слышалась невесомая, ласкающая музыка. Энн тянулась к ней, желала укутаться, словно шалью, дотронуться щекой, почувствовать легкое касание в ответ, и не дотягивалась.

На следующий день все повторилось. Хозяин отсутствовал, Энн работала. Гроган скрасил ее завтрак и исчез, предоставив сейдкону самой себе. Впрочем, это, скорее, нравилось, чем нет. Работа увлекала.

Нежелание хозяина коротать с ней вечера, отдавало легкой досадой. Энн привыкла, что далеко не все люди любят ведьм. Они готовы пользоваться их услугами, покупать зелья, просить о помощи, но общаться больше необходимого – нет.

Третий день работы подошел к концу. Самое тяжелое: главная гостиная, спальня хозяина и библиотека были вычищены. Энн поужинала вновь в одиночестве и ушла к себе… вновь не найдя сил дойти до библиотеки.

«Ладно, завтра полегче будет, справлюсь за полдня и засяду за чтение. И пока не найду, что нужно – не уеду», – решила Энн и вновь забылась беспокойным сном. А посреди ночи ее разбудила негромкая музыка. Несколько долгих минут сейдкона лежала, вслушиваясь в мелодию и наконец не выдержала, накинула легкий халат, и ведомая чарующими звуками спустилась вниз.

Хозяин замка гладко выбритый, в строгом костюме сидел за роялем и играл. Глаза его были закрыты. Он полностью растворился в музыке, слился с ней единым огненным вихрем. Энн оперлась о боковую стенку дверного проема и наслаждалась чужой игрой. В этот самый момент мужчина показался ей прекрасным. Единственно прекрасным во всем мире. Она впитывала его образ вместе с музыкой, позволяла ему проникнуть в сердце, перелиться через край.

Пришла непрошенная мысль, что наверняка хозяин замка, очень недурно поет. Энн прикрыла глаза вспоминая его низкий раскатистый голос. В день их знакомства он сказал всего несколько фраз, но вибрации, которые вызвал его тембр, гуляли волнами мурашек по сей день.

– Кажется, я разбудил вас, мисс.

Энн не сразу поняла, что инструмент давно смолк и Гарольд Хредель угрюмо прожигает ее янтарными глазами.

VII. Разговор в ночи

– Я не отказалась бы так просыпаться каждый раз, – выпалила она, и только после, услышав собственный голос, сообразила, как это двояко звучит.

Повисло молчание. Наконец лэрд произнес:

– Вы вычистили эту комнату в первый же день, спасибо. Здесь давно не было так свежо.

– А вы опять напылили тут грустью.

– Только сумасшедшие все время радуются. – Гарольд смотрел на Энн пристально, не отрывая глаз. Ему нравилось следить за ней. За тем как она двигается, как говорит, за лучиками в уголках глаз, когда она смеется или, вот, как сейчас, смотрит слегка сощурившись. Он поймал себя на мысли, что скучал. Эти три долгих ночи он с равной силой не желал появления Энн и в то же время жаждал его. Хотел почувствовать запах ее кожи, пропустить сквозь пальцы шелк волос. Что ж, видимо сидский яд уже проник в его кровь.

– Желаете выпить, мисс, или леди не пьют? – поинтересовался он поднимаясь.

– Так то леди. А я ведьма. – Энн скривила губы, втайне радуясь, что собеседник стоит к ней спиной. – Буду. Хотя вы вряд ли предложите мне болотную настойку.

Гарольд хмыкнул и подошел к бару, чтобы наполнить стаканы.

– Только виски. На мой взгляд, ничего так не снимает усталость, как глоток хорошего виски. А вы мисс сегодня явно не прохлаждались. Впервые вижу сейдкону, способную за день очистить библиотеку. Вашей бабушке требовалось намного больше времени.

Энн приняла толстостекольный стакан и коротко кивнула.

– Просто все оказалось намного лучше, чем я ожидала, учитывая то, чем вы занимаетесь.

– Чем занимаюсь? – Гарольд удивленно приподнял брови. Отодвинул кресло, приглашая Энн присесть, и когда гостья расположилась, занял место напротив.

Сейдкона замялась, раздумывая, как воспримет хозяин ее признание, но решив, что ничего предосудительного не совершила, выпалила:

– Естественно, получив заказ, я посмотрела о вас информацию в сети. Предпочитаю знать заранее, с чем придется работать. Новости, светские сплетни, налоговые отчеты. Не так много, на самом-то деле. Но я знаю, что у вас есть невеста, мистер Хредель. Несколько предприятий по всей Альбе. А еще вы завсегдатай аукционов. Вечно что-то приобретаете и продаете. Ума не приложу, как на этом можно заработать, но факт. Поэтому я была удивлена, обнаружив достаточно аскетичное убранство.

Она обвела взглядом комнату.

– Вы, решили, что я коллекционер⁈ – Гарольд неожиданно сам для себя развеселился. – Представляю, как вы удивились, не обнаружив тут картин и статуэток. Но в чем-то вы правы, мисс. Я, действительно, собираю древности. Но меня интересуют лишь клады. – Его глаза полыхнули огнем. – Золото, серебро, драгоценные камни. Все, что блестит и переливается. Это моя страсть, моя радость и мое проклятье. Я всегда поклонялся золоту, как божеству. Мечтал собрать у себя в закромах все сокровища мира… Но, когда мое желание исполнилось, я понял, что, сколько бы ни был ярок блеск золота, его сияние не греет. Понимание пришло, а привычка копить богатства осталась.

– Да вы настоящий дракон, мистер Хредель! – выпалила Энн, но тут же посерьезнела. – Но сокровища – это еще хуже. Ничего так основательно не держит проклятья как драгоценные камни и металлы. Тысячелетия не могут развеять их. Помните легенду о кольце Зигфрида? Маленький желтый ободок с тремя алмазами. Его создал первый мастер этого мира – сид Андвари для своей любимой. Для этого он нашел самое чистое золото и самые прозрачные камни. Много дней и ночей он ковал подарок, гранил, шлифовал, но когда закончил его и увидел, какую сотворил красоту, то влюбился в дело рук своих, напрочь забыв о невесте. Первое проклятье наложила именно она, завещав, что ни один союз, скрепленный этим кольцом, не закончится свадьбой.

Энн резко замолчала. Чего вдруг вспомнилась эта история и давняя боль? Видимо сидская душа изо всех сил рвется наружу, выуживая давно забытые воспоминания.

От Гарольда не укрылось то, что сейдкона на пике своего рассказа сломилась, как сухая ветвь на ветру, поникла и закончила едва ли не через силу.

– Вы говорите о том кольце, которым боги нашего мира откупились от Хрейдмара за смерть сына?

– Именно. – Она вновь взяла себя в руки. – Хитроумный побратим Отца людей отобрал все золото Андвари. Сид просил оставить любимое кольцо, но асс завладел и им. Тогда Андвари наложил второе проклятие. Он сказал, что кольцо будет стоить жизни всякому, кто им завладеет. Так оно попало к Хрейдмару и послужило причиной его смерти от рук собственного сына, который настолько боялся потерять свои сокровища, что превратился в ужасного дракона Фафнира.

– Интересная легенда мисс Пуст, но вот в чем беда. – Гарольд задумчиво потер подбородок. Ему захотелось отвлечь сейдкону. Поделиться в ответ на ее откровения – своими. Пусть в столь же завуалированной форме, но если он услышал между строк, то что мешает ей? – В дракона нельзя превратиться. Нужно родиться с душой дракона. И знаете, я слышал несколько иную версию этой истории. Ассы перед уходом предупредили Хрейдмара о проклятом кольце, и он, не будь глупцом, отнес свой клад Фафниру. Драконы, знаете ли, могут очищать сокровища от проклятий. На это уходит не одна сотня лет, да и нужно знать, где искать, но в целом в этом их магия. И если бы глупец Зигфрид не убил и не ограбил дракона, то через сотню-другую лет Хреймар получил бы свой клад уже без всякой тьмы… Ну или большую его часть. Драконы, знаете ли любят золото, и о проценте за свои услуги договариваются сразу.

Энн затаив дыхание слушала хозяина замка, смотрела, как полыхают глаза в свете камина и не могла унять чувства ускользающей нити. Казалось, что Гарольд не просто рассказывает древнюю легенду, а делится чем-то личным. Она сомкнула брови, пытаясь дотянуться, понять. Зачем? Что ей до чужого мужчины и его линии жизни. И все же не смогла удержаться, спросила. Только совсем не то, что надо было:

– Вы видели его? Кольцо Зигфрида? Кусочек золота с тремя камнями?

Гарольд усмехнулся и отвернулся к окну. Да, он видел это кольцо. В свое время много сил положил на то, чтобы достать его и еще больше на то, чтобы обойти заклятье, способное отправить на тот свет даже дракона. Возникла шальная мысль показать Энн сокровищницу. Он отбросил ее и пока не успел надумать лишнего, предостерег скорее себя, чем сейкону:

– Некоторые легендарные вещи мисс, должны оставаться таковыми, а не превращаться в обычные украшения. Но что насчет вас? Не расскажете мне, отчего мой собственный хранитель, узнав, о том, что вы подменыш, забыл свою природную сварливость и настолько расположен к вам, что против моего прямого запрета, позволил музыке сегодня подняться в ваши покои? Что в вас такого особенного, мисс Энн, что даже фамильный гроган не устоял?

Про себя спрашивать не стал. Не сознается ведь сейдкона: намеренно-ли или случайно, окутала его чарами, заволокла разум туманом, как та, что Прощальным пламенем себя величала. Может и не со зла, а по природе своей дивной, ведь не торопиться плоды своей магии пожинать. Сидит, огнем в камине любуется, словно над вопросом размышляет.

Сейдкона кожей чувствовала испытывающий взгляд хозяина замка. Говорить о своей природе она не любила. Но мир четко делился на тех, кто сталкивался с магической природой Бернамского леса и тех, кто не верил в ее существование. Лэрд Хредель относился к первой категории, хоть явно и не любил дивных созданий. Тут, кстати, удивляться нечему. Фейри от мала до велика изводили людей всеми доступными им средствами и редко кто мог похвастаться, что пережил встречу с ними без потерь.

– Мне льстит внимание Хайд Броха, но в том, что я подменыш нет ни моей вины, ни заслуги. Думаю, раз вы знакомы с магическим миром, то вам известно, что Сидом правят трое: Хозяин Холмов, Госпожа Темной стороны луны и их сын Лесной Царь, что ныне носит имя Мидир. Едва он обрел свою ту, с которой был связан алой нитью еще со времен первых детей богини Дану, как был вынужден уйти за ней в мир мертвых, где ожидают своего перерождения души туатов. Мидир отыскал ее и вернул в Сид. Но и сам переродился. Стал стихией порога. Никогда прежде у туатов не было проводника из мира живых в мир мертвых и обратно. Однако этот дар сделал невозможной смерть Хозяина Леса на Горячем камне. Раз за разом жертвенный клинок пронзал его грудь и раз за разом не приносил вреда. Древний договор был нарушен. Туаты пребывали в смятении, а Бернамский лес стал наполняться тьмой. Но не знакомой, которую дивный народ испокон использовал для своей магии, а чуждой. Она пришла с гнилых городских улиц и затхлых рек, она напиталась человеческими страстями и обрела плоть. Совладать с ней могли лишь необычные ведьмы, потомки легендарной Кат Ши, что умели смотреть кошачьими глазами, и поглощать тьму.

Моя человеческая мать была именно такой ведьмой. Очень сильной чистильщицей. Но Бернамский лес не человеческий дом и не замок. Даже для самой сильной ведьмы задача почти невыполнимая. Однако, госпожа Темной стороны луны знала, кого просить и что обещать взамен. У моей матери были все задатки сделать это… и была боль. Уже тогда она носила дитя, и ей сказали, что ребенок этот будет особенным. Сейчас о таких принято говорить «солнечные», но двадцать лет назад врачи были честнее и называли вещи своими именами. Мать же хотела, чтобы ее девочка была обычным ребенком и готова была пожертвовать ради этого своей жизнью, а не просто магией. Они договорилась с госпожой Темной стороны луны, и каждая получила, что желала…

В назначенный день моя мать пришла в лес, выпила переданный ей сидами настой из семи горьких трав, усиливающий любую магию. Нашла тропу, соединяющую то, что было, то, что есть и то, что будет. Собрала свою силу, прошлую, настоящую и будущую, и ударила жуткую тьму, что посягнула на Бернамский лес. Девять дней и ночей длилось их битва. Девять дней и ночей стояли они недвижимые, и вот тьма исчезла, а мать упала без чувств. Древний лес излечился, обновился без привычной жертвы. Сиды забрали чистильщицу в холмы и выхаживали ее. Она лишилась своей ведьмовской силы, но не печалилась о ней, лелея надежды на здоровое дитя. Пришел срок родам, и она разрешилась, но ребенок был мертв. Госпожа темной стороны луны погрузила дитя в котел, который был взят из места, где смерти не существует, но душа то ли уже далеко отлетела от человеческого тела, то ли и вовсе не заняла его. Тогда туат, что помогал госпоже, снял с себя светящийся медальон с заключенной душой… Давно умерла та, что вырастила его как сына, и долго не мог он найти достойной женщины, чтобы возродить ее. Лишь мгновение он колебался, прежде чем разбил зачарованное стекло. Ребенок сделал первый вдох, и разразился плачем. Сидская душа изменила пластичное детское тело, оздоровила его. Мать не помнила себя от счастья… А я… я никогда не забуду ее глаза, полные слез, когда она впервые взяла меня на руки.

Люди удивительные существа, они способны любить ни за что, просто за факт твоего существования. Ради ее теплых рук, счастливых глаз и мягкой улыбки, я готова была терпеть неудобства хрупкого и в то же время тяжелого человеческого тела. Беречь его, тренировать, только что б она не расстраивалась.

– И что же она не заметила, что перед ней подменыш? – Голос Гарольда охрип, услышанное поразило его до глубины души.

Энн отрицательно покачала головой.

– Нет, а вот бабушка догадалась сразу. Молчала долго, а потом, когда я смогла хорошо и внятно говорить, устроила допрос. Я ей все рассказала. Она не выглядела удивленной. А вот матери тайну раскрывать запретила. Боялась, что правда ее сломит. Сказала, что над смертью люди не властны, но обладают величайшим даром – свободой воли. Мать не хотела мириться с судьбой своего ребенка и сознательно пошла к сидам, вот и не стоит принижать ее выбор. Каждый, кто желает познать сладость самообмана, имеет на это право… Правда же, словно кнут, может исполосовать душу. И не каждый потом способен раны эти залечить…

Не знаю… по мне, так правда всегда останется-правдой, ложь-ложью, а предательство-предательством, в какие одежды их не облачи. Но иным испокон веков дурман обмана слаще истины. Ладно, не о том сейчас речь… Мои собственные силы были заперты именем. Память о нем я отдала за право существовать в человеческом теле. Но чем старше я становлюсь, тем сильнее изнашивается дверь. Рано или поздно ее вырвет с петель. Хорошо еще, что магия чистильщиц сама по себе хорошо запоры держит. – Энн задумчиво протянула руку к огню, и маленький сгусток света перетек на ее пальцы. Ей не хотелось говорить о том, что случится, если чудовищная сила, некогда доступная ей вырвется наружу. «Все же если не выйдет самой найти имя. Надо будет уйти подальше в лес», – решила она и продолжила: – Бабушка была мудрой женщиной, хоть и во многом суждения наши расходились. Когда она умерла, я впервые почувствовала боль. Боль потери. Люди говорят, что сиды не умеют любить. Но это не так. Мы любим, хоть и редко. И любовь эту можем пронести через смерть. Дождаться того, кто дорог. – Энн вздохнула и посмотрела Гарольду в глаза. – Через пару лет мамы не стало. Без магии ее тело состарилось очень быстро. А я так и не рассказала ей правду. Продолжала купать ее в сладкой лжи. Как я себя потом презирала! Она ведь умирала с улыбкой и моим именем на губах. Говорила, что счастлива, не зря прожила жизнь. Боги! Мало мне было Киана!.. – Энн замолчала, переживая боль утрат, а когда вновь заговорила, голос ее звучал отстраненно: – Я тогда поклялась, что то была последняя ложь в моей жизни… Только толку. В очередной раз те, кого я любила, ушли, оставив меня одну… Мне вновь не для кого стало жить.

– А как же Холмы? Ты же говорила о том туате, что сохранил твою душу.

Гарольд увидел, как посветлело лицо Энн и отогнал неуместное чувство ревности.

– Да, Лавада. Единственный сын моего брата. Он зовет в свой Холм, предлагает примкнуть к его сияющей свите. Но он слишком похож на своего отца, и мне мучительно находится рядом.

– Вы не ладили с братом? – он вспомнил своего. Его насмешливое спокойствие и несгибаемость под ударами судьбы. Румпель даже будучи горбатым уродом излучал непоколебимую уверенность в себе и собственных силах. Гарольд всегда завидовал ему, и эта зависть некогда бесила до пелены в глазах.

Энн вскинулась:

– Нет! Напротив, мы были очень дружны. У нас было общее дело, и он…

Но договорить ей не дал звучный сигнал дверного колокола.

VIII. Жертва

– Я никого не жду, – Гарольд резко поднялся.

– Редко когда добрые гости и добрые вести приходят ночью, – отметила Энн, тоже поднимаясь. Гул от звонка разлетелся по пустому замку и осел пеплом дурного предчувствия.

На пороге дома стоял невысокий сутулый мужчина с куцыми усиками над верхней губой, и мял форменную фуражку. Неожиданно распахнувшаяся дверь застала его врасплох, он отшатнулся от черного провала. А когда плотная тьма вдруг моргнула двумя раскаленными углями и вовсе попятился назад. Но тут зажегся свет и перед ним возник хозяин дома – сам сэр Гарольд Хредель.

Незваный гость собрал всю свою выдержку и произнес:

– Инспектор Джеймс Мюррей. Мистер Хредель, простите за столь поздний визит, но мне нужно задать вам пару вопросов. Разрешите войти?

Гарольд сделал шаг вбок, пропуская незваного гостя.

Мюррей передернул плечами. Замок был странным. Тени в углах казались живыми, плотными. Они тянули к нему свои тощие щупальца. Инспектор шумно сглотнул. Он не любил странности и старался их всячески избегать. Собственно, в полицию пошел для того, чтобы на каждый вопрос находить ответ. Необязательно верный, но главное своевременный и четкий. Этот несложный жизненный принцип позволил ему неплохо продвинуться по службе и быть на хорошем счету по обеим сторонам баррикад. Но в каждом плюсе есть аж целых два минуса. Его заключались в том, что не Мюррей находил работу, а она его. И порой в самых неожиданных местах. Сегодня, например, работа его застигла в объятьях миссис Гибсон. С другой стороны, хорошо, что в объятьях его застигла работа, а не мистер Гибсон. В противном случае инспектор не сидел бы в просторной гостиной с блокнотом на коленях, а валялся в сточной канаве с перерезанным горлом.