Текст книги "Батя одного хулигана (СИ)"
Автор книги: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)
Глава 21. Правда за чаем
Глава 21. Правда за чаем
Дорога до моего дома слилась в один сплошной, нервный, размытый косым дождем кадр.
Втиснувшись на заднее сиденье старенького желтого такси, которое я чудом поймала прямо у выезда из школьных дворов, мы ехали в полном молчании. Феликс сидел ни жив ни мертв, вжавшись в спинку сиденья, а Рома пристроился рядом с ним, намертво вцепившись обеими руками в мокрый рукав друга, словно боялся, что тот прямо сейчас растворится в воздухе.
Водитель то и дело бросал на нас подозрительные взгляды через зеркало заднего вида – ну еще бы, странная компашка: взрослая взмыленная женщина, насупленный первоклашка и хромой подросток в грязной, насквозь промокшей куртке с жутким шрамом на половину лица. Но я лишь сухо попросила включить печку на максимум и отвернулась к окну.
Я расплатилась с таксистом, накинув сверху чаевых за грязные следы на ковриках, и мы наконец-то вывалились в спасительный полумрак моего подъезда.
Стоило нам переступить порог квартиры и захлопнуть за собой тяжелую входную дверь, как разница между промозглой враждебной улицей и моим домом сразу ударила по нервам расслабляющим теплом. В прихожей мягко горел желтый свет, а из кухни плыл густой уютный запах корицы, печеных яблок и ванили – следы нашей с Сашкой утренней кулинарной возни.
Мальчишки замерли у порога, не решаясь пройти дальше.
Под их ногами на ламинате уже начали образовываться грязные лужицы, а сами они выглядели такими потерянными и загнанными, что у меня снова болезненно кольнуло сердце. Но сейчас было не время для сантиментов и слез. Мне нужно было действовать.
Я сбросила с себя мокрое пальто и мгновенно переключилась в режим уверенной в себе хозяйки.
– Так, парни, отмерли, – скомандовала им деловитым тоном и забрала из рук Ромы рюкзаки, бросив их в угол. – Рома, быстро снимай куртку, разувайся и марш в ванную мыть руки горячей водой, пока не согреешься. Феликс, скидывай свою мокрятину. Опирайся на меня, попрыгали мыть твою многострадальную ногу. Давай-давай, смелее.
Феликс послушно, хоть и с явной опаской, позволил стянуть с себя тяжелую, ледяную куртку. Я закинула его здоровую руку себе на шею, и мы медленно доковыляли до ванной комнаты. Я усадила его на закрытую крышку унитаза, а сама опустилась перед ним на колени.
Подросток весь напрягся, вцепившись худыми грязными пальцами в края сиденья, и смотрел на меня сверху вниз затравленным взглядом беспризорника, ожидая подвоха. Я прекрасно понимала, что он чувствует: от него пахло сырым подвалом, немытым телом и улицей, его кроссовки были покрыты слоем раскисшей грязи, а джинсы заляпаны до колен. В его мире взрослые благополучные тети морщили носы от таких, как он.
Но я даже не дрогнула. Абсолютно спокойно, с деловитой сосредоточенностью медсестры, я расшнуровала его грязный, мокрый насквозь кроссовок и предельно осторожно стянула его вместе с прилипшим серым носком.
Лодыжка выглядела пугающе. Она раздулась так, что косточки почти не было видно, а кожа приобрела синюшно-багровый оттенок. Феликс судорожно втянул воздух сквозь зубы, когда я аккуратно ощупала сустав.
Выглядело это, конечно, страшновато для непривычного глаза, но я мысленно выдохнула с облегчением. Пару лет назад я точно так же неудачно слетела с обледенелых ступенек, и моя нога тогда раздулась в такой же фиолетовый шар. Было жутко, но хирург в травмпункте лишь отмахнулся: просто сильное растяжение. Так что я отлично помнила, как это адски болит и как лечится. Кости у Феликса под пальцами тоже ощущались целыми – ни пугающего хруста, ни неестественной подвижности. Просто жестко потянутые связки, помноженные на слабость его и без того хромой ноги. Ему нужна была не реанимация, а холод, мазь, тугая фиксация и полный покой.
– Потерпи, сейчас станет легче, – негромко сказала ему, включая душ.
Я бережно обмыла его стопу прохладной водой, смывая уличную грязь. Феликс сидел абсолютно неподвижно. Он видел, что я не собираюсь читать ему мораль о том, как он докатился до такой жизни, и дикое напряжение понемногу начало из него уходить.
Вытерев ногу чистым пушистым полотенцем, я достала из аптечки охлаждающий пакет, приложила его к горящему суставу и начала аккуратно, виток за витком, накладывать тугую повязку из эластичного бинта.
В этот момент за дверью послышался быстрый топот босых ножек.
– Мам? Ты вернулась? – раздался звонкий голосок моей дочки, и в прихожую выскочила Саша.
Она замерла, удивленно распахнув глаза. Картина, представшая перед ней, была необычной: в коридоре топтался взъерошенный нервный Рома, а в открытой двери ванной сидел совершенно незнакомый подросток с пугающе бугристым ожогом на половину лица.
Рома инстинктивно дернулся вперед, загораживая собой проем ванной. Он напрягся, как натянутая тетива, ожидая, что сейчас эта домашняя чистенькая девочка с хвостиками испугается, закричит или брезгливо скривится от жуткого шрама его друга. В глазах Ромки мелькнула отчаянная готовность защищать Феликса до последнего.
Но Саша была моей дочерью и уже умела делать выводы.
Она перевела взгляд с напряженного Ромы на меня, сидящую на полу с бинтом в руках, потом снова посмотрела на подростка. Видя, что я веду себя абсолютно спокойно, она мгновенно, со свойственной ей детской интуицией считала правила игры, и на ее личике не промелькнуло ни тени отвращения.
– Ой, а вы поранились? – деловито спросила дочка, ничуть не смутившись. Она даже не подумала прятаться за меня. Вместо этого круто развернулась на пятках и умчалась обратно в свою комнату.
Буквально через десять секунд она примчалась обратно, сжимая в руках свою личную игрушечную детскую аптечку. Саша протиснулась мимо опешившего Ромы, подошла прямо к Феликсу и совершенно буднично протянула ему яркий, кислотно-зеленый бактерицидный пластырь с нарисованными на нем феечками.
– Вот, возьми. У тебя там на руке царапина кровит, – сказала она своим обычным звонким голосом, указывая на ссадину на его запястье. – Мама говорит, что с феечками всё заживает в два раза быстрее. Я Саша. А ты тот Феникс, про которого Рома рассказывал?
Феликс уставился на этот дурацкий детский пластырь так, словно ему протянули слиток чистого золота, и его рот слегка приоткрылся. Он был настолько ошарашен этой бесхитростной детской добротой без капли жалости или брезгливости, что просто не нашелся, что ответить. Деревянными пальцами взял пластырь и неуверенно кивнул.
Я услышала, как за моей спиной с каким-то надрывным облегчением шумно выдохнул Рома. Кажется, что вся колючесть и враждебность к миру вдруг осыпалась с него в этот момент, как старая штукатурка. Он посмотрел на Сашу с такой благодарностью, что у меня защипало в глазах, и в эту самую секунду их странная школьная дружба сделала какой-то огромный и бесповоротный шаг вперед.
– Давай ему поможем, – тихо сказал Рома, подходя к Феликсу с другой стороны. И они вместе – маленький насупленный сын директора и моя светлая домашняя дочка, – подставили плечи старшему подростку, чтобы помочь ему доковылять из ванной в гостиную.
Пока мальчишки устраивались, я быстро нашла в шкафу свою старую, но чистую безразмерную футболку серого цвета и спортивные штаны на резинке.
– Переодевайся, Феликс. А то твое всё мокрое хоть выжимай, – я положила вещи на подлокотник и ушла на кухню, давая ему возможность переодеться без смущения.
Через десять минут мы все сидели на диване там же, в гостиной. Я укутала переодетого Феликса в свой самый теплый шерстяной плед, и мальчишки устроились прямо на диване, поджав ноги, с глубокими тарелками на коленях. Я налила им горячего куриного супа с домашней лапшой и нарезала свежий хлеб. Рядом на журнальном столике дымились большие кружки со сладким черным чаем.
Феликс ел так, что на это было больно смотреть. Он старался держать лицо и есть аккуратно, но голод брал свое. Так что горячий бульон он глотал почти не жуя, обжигаясь и торопливо откусывая огромные куски хлеба, словно боялся, что тарелку могут в любую секунду отобрать. Рома ел гораздо спокойнее, но постоянно бросал на друга быстрые контролирующие взгляды – всё ли с ним в порядке.
Когда тарелки наконец опустели и звон ложек стих, в комнате повисла тишина. Но это уже была не та враждебная, искрящая страхом тишина, что во дворе школы. Мальчишки согрелись, наелись и, кажется, окончательно поверили, что здесь им ничего не угрожает. По крайней мере, прямо сейчас.
Я убрала пустую посуду, вернулась в гостиную и села в кресло напротив дивана. Обхватила ладонями свою кружку с чаем и посмотрела прямо на детдомовца.
– А теперь, Феликс, рассказывай, – произнесла я мягко, но предельно прямо, без возможности уйти от ответа. – Зачем ты сбежал? И куда ты шел в таком виде по такому холоду?
Феликс глубже зарылся в плед, опустив глаза, и упрямо сжал губы. Его шрам в полумраке комнаты казался еще более резким. Он молчал долго, целую минуту, лишь нервно ковыряя край пледа пальцем с наклеенным пластырем-динозавром.
Я не торопила его. И Рома сидел рядом вместе с Сашей, напряженно притихнув.
И вдруг Феликс сломался под нашими взглядами. Он заговорил глухим, сиплым, каким-то очень взрослым голосом, глядя в одну точку на ковре.
– Я не мог там больше оставаться, – выдавил он, и каждое слово давалось ему с трудом. – После того, как Ромку забрали, стало совсем хреново. Директриса... она всем говорит, что я конченый, и мне только в колонию дорога. Она специально меня гнобила. Запирала в изоляторе за любую мелочь, старшакам разрешала меня прессовать... Я терпел. Но вчера... – он судорожно сглотнул. – Я нашел бумажку. В архиве, в кабинете медсестры. Я там полы мыл за наказание. Там было мое старое дело, и в нем написано, что когда мой дом в поселке сгорел, и родители того... погибли... там оставалась сестра моей бабки. Тетка какая-то дальняя. Она живет в соседнем районе. Она меня не забрала тогда, может, не знала просто! Я адрес переписал.
Он полез в карман спортивных штанов и вытащил оттуда измятый, влажный клочок бумаги в клеточку.
– Я сбежал ночью. Хотел добраться до этого поселка, найти ее. Вдруг она меня заберет? Я же много не ем, я помогать могу, всё по хозяйству умею... А к школе пришел, потому что... – он посмотрел на Рому и вдруг слабо, криво улыбнулся. – Попрощаться хотел. Мелкий же тут совсем один остался, со своим строгим батей. Думал, посмотрю издалека, как он тут мажорит, и пойду на электричку. Последняя в десять вечера отходит. Доехал бы как-нибудь.
У меня волосы встали дыбом.
Я представила себе эту картину предельно ясно. Десятилетний, измученный, хромой подросток в легкой курточке. Ночь. Осенний ледяной дождь. Железнодорожная станция, где полно пьяных, бомжей и маргиналов. Он собирался ехать неизвестно куда, на перекладных электричках, в глухой поселок, искать мифическую тетку, которая, скорее всего, знать о нем не желает. Это был даже не риск, а верная смерть от переохлаждения в какой-нибудь канаве, или, что еще страшнее, он бы стал легкой добычей для криминала.
– Ни на какую электричку ты не пойдешь, – отрезала я твердо, обрывая его сбивчивую речь. Мой голос прозвучал так безапелляционно, что оба мальчика вздрогнули. – С такой ногой ты даже до станции не дойдешь, Феликс. Упадешь на первом же перекрестке.
– Но мне нельзя возвращаться! – с паникой вскинулся он, пытаясь отбросить плед. – Она меня убьет там! Она меня в психушку упечь обещала, если я сбегу!
– Ты никуда не возвращаешься сегодня, – я подалась вперед и положила руку ему на колено, заставляя успокоиться. – Останешься пока здесь. Со мной. На этом самом диване.
В комнате повисла звенящая тишина.
Рома сидел ни жив ни мертв. Я перевела взгляд на него и увидела, как у него дрожит подбородок. Этот маленький волчонок, который привык никому не верить и защищаться от всего мира кулаками, смотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание.
Он всё понимал. Несмотря на свой возраст, этот детдомовский пацан прекрасно осознавал, чем именно рискует простая учительница начальных классов, укрывая у себя в квартире беглого несовершеннолетнего из государственного учреждения. Он понимал, что я ставлю на кон свою работу, репутацию и свободу ради того, чтобы его друг не замерз этой ночью на улице.
Рома не сказал ни слова. Он еще просто не умел облекать такие сложные глубокие чувства в слова. Но его взгляд... этот пронзительный влажный блеск серых глаз был красноречивее любых фраз. В нем читалась такая по-собачьи преданная благодарность, что ради одного этого взгляда стоило рискнуть всем на свете.
Вздохнув, он медленно отвел взгляд и машинально посмотрел на настенные часы. Мальчишка вдруг подобрался, словно его ударило током, и резко отодвинул стул.
– Мне пора, – выпалил он, в панике округлив глаза. – Если батя сейчас вернется с совещания, а меня нет дома... он же всё вверх дном перевернет!
Я понимающе кивнула. Этого нам сейчас категорически не хватало. Если Евгений Александрович обнаружит пропажу сына и поднимет тревогу, нас всех вычислят за пару часов, и тогда катастрофы точно не избежать.
– Беги, – я быстро проводила его в прихожую и помогла натянуть влажную куртку. – И, Ром... ни слова отцу. Слышишь? Вообще ничего. Я сама к нему подойду и поговорю позже.
Мальчишка замер на пороге. Он ничего не ответил, но посмотрел на меня тем же долгим пронзительным взглядом, в котором смешались и благодарность, и детский страх. Коротко кивнув, он пулей выскочил на лестничную клетку, и дверь за ним тихо захлопнулась.
Спустя десять минут квартира окончательно погрузилась в тишину. Измотанный побегом, болью и сытной горячей едой Феликс уснул прямо на диване, едва его голова коснулась подушки. Саша тихонько устроилась рядом на ковре с карандашами, стараясь не шуметь и что-то старательно заштриховывая в своем альбоме.
Я стояла в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку, и задумчиво смотрела на эту мирную картину. В груди разливалось тепло от того, что этот изломанный жизнью ребенок сейчас в тепле и безопасности... но холодный рассудок неумолимо бил тревогу.
Завтра мне придется разгребать последствия своего эмоционального порыва. Феликс находится в розыске как беглец. Его будет искать полиция и эта мегера-директриса. Прятать его здесь вечно я не смогу, да и не имею права. Ему нужна законная официальная защита от той женщины, которая превратила его жизнь в кошмар.
И я прекрасно знала, кто единственный в моем окружении обладает достаточной властью, связями, железобетонным авторитетом и ресурсами, чтобы вытащить этого мальчишку из юридического ада. Кто может решить эту проблему легально и предельно жестко.
Отец Ромы.
Мой директор Евгений Александрович Гаранин.
Мужчина, от которого я сбежала по темному коридору школы и чьи губы до сих пор горели на моих собственных. Завтра мне придется прийти к нему в кабинет в качестве женщины, которая прячет в своей квартире лучшего друга его сына.
И мне оставалось только молиться, чтобы за ледяной броней этого человека действительно оказалось достаточно человечности, чтобы нас выслушать.
Глава 22. Стена обстоятельств
Глава 22. Стена обстоятельств
Утром я проснулась рано и долго лежала в кровати, уставившись в серый потолок. Слушала, как в соседней комнате тихо посапывает Сашка, а из гостиной доносится прерывисто-тяжелое дыхание чужого ребенка. Феликс спал. Я укрывала у себя беглого подростка, который, скорее всего, уже числился во всех полицейских сводках как «склонный к бродяжничеству».
А еще мои губы до сих пор помнили жесткий, собственнический, сносящий все разумные барьеры поцелуй директора Гаранина. Того самого Гаранина, чьего сына я вчера втянула в этот тайный сговор.
– Господи, Лина, ну и наворотила ты делов... – пробормотала я в подушку, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси страха и какого-то странного неправильного возбуждения. – Во что ты ввязалась?
Но прятаться под одеялом и сделать вид, что ничего не произошло, было нельзя. Я заставила себя встать, накинула теплый халат и на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, прокралась в гостиную.
В полумраке комнаты было тихо и тепло. Феликс спал на диване, свернувшись в тугой, напряженный комок, натянув мой пушистый плед до самых ушей. Из-под края пледа торчала только худая ступня, туго замотанная эластичным бинтом. Я тихонько подошла ближе, чтобы проверить повязку. Отек вроде бы не увеличился, но синюшность никуда не делась.
Стоило мне сделать еще один неосторожный шаг поближе, как у него сработали уличные рефлексы.
Мальчишка мгновенно, без всякого перехода от сна к бодрствованию, распахнул глаза и рывком сел на диване, вжимаясь спиной в подушки. Он уставился на меня диким расфокусированным взглядом, тяжело дыша, словно ожидал, что я прямо сейчас наброшусь на него с кулаками.
– Тихо, тихо, Феликс, это просто я, Ангелина Андреевна, – мягко сказала ему, останавливаясь и поднимая пустые руки. – Доброе утро. Как нога?
Феликс судорожно сглотнул, заморгал, прогоняя остатки какого-то своего детдомовского кошмара, и медленно расслабил плечи. Он опустил взгляд на забинтованную щиколотку, потом снова посмотрел на меня.
– Болит, – буркнул он хрипло. – Ангелина Андреевна... а вы... вы полицию не вызывали?
В этом вопросе было столько затаенного страха, что у меня снова защемило сердце. Этот пацан, который вчера пытался строить из себя крутого и независимого одиночку, сейчас выглядел просто как напуганный замерзший ребенок, ждущий очередного предательства от мира взрослых.
– Не вызывала, – я покачала головой и присела на край кресла. – И не собираюсь. Я же сказала, что ты пока останешься здесь. Сейчас я сварю овсянку, покормлю вас с Сашкой, оставлю тебе обезболивающее и чистые бинты. Мне нужно бежать в школу. У нас по субботам методический день и заполнение журналов.
Феликс недоверчиво прищурился, явно пытаясь найти подвох.
– А нас не спалят? Ну, что я тут. Соседи там... или еще кто.
– Если не будешь прыгать на больной ноге и устраивать дискотеку – не спалят, – я постаралась улыбнуться как можно беспечнее. – Сашка знает, что дверь никому открывать нельзя. Мультики посмотрите, порисуете. До обеда справитесь?
Он неуверенно кивнул, всё еще не до конца веря в реальность происходящего. В его вселенной взрослые не оставляли его в своих квартирах с полной миской каши и пультом от телевизора.
Спустя час, накормив обоих детей и выдав им строгие инструкции сидеть тише воды ниже травы, я вышла из дома. Холодный ветер тут же забрался под воротник пальто, но он хотя бы немного остудил мою гудящую голову. Пока я тряслась в переполненной маршрутке по пути к школе, я методично, как пазл, складывала в голове план действий.
Прятать Феликса вечно я не могла. Это факт. Как только директриса детдома поднимет настоящую шумиху, к делу подключатся серьезные органы. Если всплывет, что учительница незаконно удерживала у себя подростка... мне светит не просто увольнение, а реальный срок за похищение. Значит, проблему нужно решать легально. И решать быстро.
Чтобы вытащить Феликса из этого ада и защитить его от мегеры-директрисы, мне необходим всё тот же Евгений Александрович Гаранин со всей его властью, статусом и необходимыми для подобного дела ресурсами.
От одной мысли о директоре по телу пробежала горячая, предательская волна.
Память тут же снова без спроса подкинула картинку того вечера: темная лестничная клетка, запах кофе и терпкого парфюма, его тяжелые руки на моей талии, обжигающий шепот «Вы сводите меня с ума»... и его жадный голодный поцелуй, который буквально выбил у меня почву из-под ног.
Я зажмурилась, мотая головой.
Нет! Стоп. Никаких романтических фантазий. Сейчас не до бабочек в животе. Я иду к нему не как женщина, у которой снесло крышу от начальника, а как человек, который хочет спасти друга его сына. Я должна рассказать ему правду, всю как есть. Про лужу, побег и про то, что Феликс сейчас сидит у меня на диване.
Гаранин умный и жесткий. Он разозлится, конечно, и может даже наорать за самоуправство, но он не сдаст пацана и найдет выход. Он же отец Ромы, в конце концов. Он должен понять. Я не хочу портить наши с ним... отношения... такой чудовищной ложью.
С этой твердой ясной уверенностью я толкнула тяжелые входные двери школы. И тут же поняла, что план летит ко всем чертям.
В холле творилось нечто невообразимое. Школа гудела, как растревоженный улей, в который кинули дымовую шашку, и вместо привычной субботней тишины воздух сотрясали крики, топот и звук льющейся воды.
Прямо по свежевымытому кафелю первого этажа бежали технички с огромными оцинкованными ведрами и швабрами. Из коридора, ведущего к спортивному залу, валил густой плотный белый пар, пахнущий ржавчиной и горячим металлом, а навстречу мне, едва не сбив меня с ног, вылетел наш физрук Константин Сергеевич.
Он был в одной тонкой футболке, промокшей насквозь и прилипшей к телу. Его спортивные штаны были закатаны до колен, а по ногам стекала грязная вода. Лицо у физрука было такое, словно он только что пережил конец света.
– Константин Сергеевич, что стряслось?! – крикнула я, перехватывая его за локоть.
– Трубу прорвало! – рявкнул он, откидывая мокрые волосы со лба. Глаза у него были дикие. – Магистральную трубу отопления в подвале прямо под большим спортзалом! Там кипяток хлещет, как из гейзера! Новый паркет на заливке, подвал плавает, щитовая под угрозой замыкания! А у нас, блин, в среду внеплановая проверка из департамента образования! Гаранин сейчас там кого-нибудь убьет голыми руками!
Физрук вырвал руку и умчался куда-то в сторону подсобки завхоза, а я осталась стоять посреди коридора, чувствуя, как моя решимость рассказать всю правду директору начинает трещать по швам.
Мимо меня, как фурия, пронеслась завуч Шипицына. Ее идеальная укладка слегка растрепалась, а на щеках горел нервный румянец.
– Не стойте столбом, Крылова! – рявкнула она на ходу, даже не сбавляя скорости. – Немедленно в учительскую, спасайте журналы нижних полок, если вода пойдет дальше! У нас катастрофа!
Очнувшись от замешательства, я сбросила пальто прямо на руки невничающему охраннику и бросилась в сторону спортивного крыла. Пар становился всё гуще. В нос ударил тяжелый запах сырой штукатурки и горячей, застоявшейся воды.
Мне надо его увидеть. Надо хотя бы попытаться, пока эта ситуация не превратилась в окончательный кошмар.
Я нашла Гаранина в самом эпицентре хаоса – возле открытого люка в подвал под спортзалом. И если в последнюю нашу встречу на лестничной клетке он был мужчиной, потерявшим контроль от страсти, то сейчас передо мной стоял абсолютно безжалостный кризис-менеджер.
Его пиджак валялся где-то на подоконнике в пыли. Белая рубашка была расстегнута на три пуговицы, рукава закатаны выше локтей, обнажая напряженные мышцы и вздувшиеся вены на руках. Дорогие ботинки были безнадежно испорчены грязной водой. Он стоял, широко расставив ноги, и кого-то громко отчитывал в трубку телефона, зажатую между плечом и ухом, пока двумя руками на ходу просматривал раскисший от воды и перепачканный план коммуникаций. Перед ним, дрожа мелкой дрожью, стоял бледный завхоз.
– ...я еще раз повторяю для особо одаренных, – голос Гаранина был тихим, но от этого ледяного, рокочущего металла в нем хотелось забиться под плинтус. – Мне плевать, что у вас выходной. У меня кипяток заливает фундамент. Если через пятнадцать минут аварийной бригады с насосами здесь не будет, я лично позвоню вашему руководству и гарантирую, что вы пойдете дворы подметать до конца жизни. Время пошло.
Он сбросил вызов, швырнул телефон в карман и рявкнул на завхоза:
– Вентиль в четвертом отсеке перекрыли?! Почему давление не падает?!
– Так заржавело всё, Евгений Александрович, слесарь крутит, сорвать боится! – заблеял завхоз.
– Дай сюда, – Гаранин вырвал у него из рук разводной ключ размером с мою руку и решительно шагнул в сторону подвальной лестницы, откуда валил пар.
В этот момент он заметил меня.
Я сделала инстинктивный шаг вперед, набирая в грудь воздуха, но слова «Евгений Александрович, мне срочно нужна ваша помощь» так и не сорвались. Потому что его глаза – темные глубокие глаза, которые в прошлый раз смотрели на меня с таким жаром, – скользнули по мне абсолютно пустым взглядом, сфокусированным исключительно на аварии. В нем не было ни грамма тепла, ни секунды узнавания нашей недавней близости. Только стальной контроль антикризисного управленца.
– Ангелина Андреевна! – бросил он на ходу, перекрывая гул хлещущей воды. Голос хлестнул, как удар хлыста. – Если у вас в классе не пожар и никто не умирает, то все личные вопросы завтра! Помогите Шипицыной эвакуировать архивы с первого этажа!
Он скрылся в клубах белого пара, сбегая по бетонным ступеням в затопленный подвал, а я так и осталась стоять с приоткрытым ртом.
– Поняла, – тихо выдохнула я в пустоту.
И слава богу. Слава богу, что он меня оборвал.
В голове вдруг наступила беспощадная ясность, в которой моя интуиция буквально орала благим матом:отступи .
Стена обстоятельств. Простая и непробиваемая.
Если бы я прямо сейчас, на фоне лопающихся труб, криков и паники, вцепилась ему в рукав и вывалила правду: «Я спрятала у себя дома беглого детдомовца в розыске», – что бы он сделал?
Он бы не включил ни отца Ромы, ни того внезапно лояльного ко мне мужчину, который так страстно целовал меня на пожарной лестнице. У него сейчас просто не было на это эмоционального ресурса. На пике такого чудовищного стресса, когда школа в прямом смысле слова идет ко дну перед проверкой, он бы сработал исключительно как чиновник. Как директор, которому нужно мгновенно локализовать еще одну возникшую угрозу.
Его мозг за секунду выдал бы жесткий протокол: незаконное удержание, угроза репутации школы, криминальный инцидент. И он бы просто достал телефон и набрал полицию, чтобы сбросить эту проблему с моих и своих плеч единственным законным путем, а сам пошел бы дальше спасать щитовую от замыкания.
И всё. Машина правосудия завертелась бы безжалостно. Феликса с мигалками вытащили бы из моей квартиры, Ромка получил бы чудовищную травму, окончательно убедившись, что я его предала... а Феникса вернули бы в его персональный ад к директрисе.
Нет. Так нельзя. Я не имела права вываливать на Гаранина эту бомбу, пока он не в состоянии адекватно и взвешенно мыслить.
Я медленно отступила на шаг назад, прижимаясь спиной к прохладной стене коридора. Мои руки чуть дрожали от адреналина.
Чтобы Гаранин не смог просто сдать пацана по инструкции, когда всё-таки узнает правду, мне нужен буфер. Нужна легальная броня, хоть какой-то юридический щит, который не позволит полиции просто так забрать Феликса. Какая-то бумага, временный статус, хоть что-то, за что Гаранин-администратор сможет зацепиться, когда Гаранин-мужчина вечером остынет и будет готов слушать.
И получить эту «броню» я могла только в одном месте.
Прямо в логове врага.
Но просто развернуться и уйти, бросив школу тонуть, я не могла. Да и Гаранин мне этого не простил бы. Умные женщины не устраивают истерик во время аврала, а встают в цепочку с помощью.
Я глубоко вдохнула, на ходу скинула пиджак, оставшись в одной водолазке, и быстрым шагом направилась на истошный голос Шипицыной, доносящийся из кабинета биологии. Следующие полтора часа слились в один бесконечный лихорадочный конвейер. Мы таскали тяжеленные, пахнущие сыростью и старой бумагой картонные папки с личными делами учеников на второй этаж. Мои руки гудели, на лбу выступила испарина, а волосы растрепались, но эта тупая физическая работа помогла мне окончательно выстроить в голове план. Безрассудный, наглый и абсолютно непедагогичный.
Когда последняя стопка журналов благополучно перекочевала в безопасный кабинет химии, а гул воды в подвале сменился натужным воем откачивающих насосов аварийной службы, я вытерла пыльные руки влажной салфеткой и подошла к завучу.
– Марианна Григорьевна, первый этаж пуст, мы всё подняли, – ровным деловым тоном отчиталась я.
Шипицына, прижимая к груди какой-то чудом спасенный табель, смерила меня недовольным колючим взглядом.
– Прекрасно, Крылова. А теперь берите тряпку и идите в рекреацию, там воды по щиколотку. У нас тут, вообще-то, у всех острая необходимость. Вы бы посмотрели, что в подвале творится.
– С подвалом разбираются сантехники, а я свою часть работы выполнила, – так же спокойно, не давая втянуть себя в спор, возразила я и, вытащив из кармана сложенный вдвое тетрадный лист, протянула ей. – Раз авария локализована, мне нужно срочно уйти. Острая семейная необходимость. Дочку не с кем оставить. Вот заявление на отгул за свой счет до конца дня.
Шипицына посмотрела на листок так, словно я протянула ей дохлую мышь.
– Евгений Александрович вам это не подпишет! – прошипела она. – В такой момент бросать коллектив...
Я прекрасно понимала, что просто развернуться и уйти – это верная статья за прогул. Гаранин мне этого не простит, а завуч сожрет с потрохами. Поэтому я решила сыграть на том единственном, что Шипицына любила больше скандалов – на ее амбициях и страхе за свое кресло.
– Марианна Григорьевна... – я понизила голос до доверительного шепота, шагнув к ней ближе. – Конечно, я могу и остаться, но тогда мне придется прямо сейчас привезти первоклашку сюда. В школу, где хлещет кипяток, плавает проводка и носятся злые сантехники. Вы же понимаете, что если кто-то сфотографирует маленького ребенка в зоне аварии, или, не дай бог, она поскользнется в этом кипятке... В среду комиссия из департамента нас всех просто распнет. И вас, как ответственную за безопасность на этаже, в первую очередь. Вы хотите лично объяснять Гаранину, почему допустили ребенка в зону ЧП?
В глазах завуча мелькнул неподдельный испуг. Картинка вырисовывалась и правда апокалиптическая. Я тут же добила ее вторым, контрольным аргументом, аккуратно вкладывая бумажку ей в руку:
– Возьмите заявление. Я тихо исчезаю, а вы доложите Евгению Александровичу, что блестяще и единолично организовали спасение всех документов первого этажа, и вам для этого паникующие мамаши под ногами не нужны. Вся заслуга за эвакуацию архива – ваша. А я просто теряю деньги за сегодняшний день. Согласитесь, идеальный расклад.
Шипицына замерла, лихорадочно взвешивая в голове варианты.
Выгода была очевидна: она избавлялась от меня, своей главной раздражительницы, получала лавры спасительницы бумаг в глазах обожаемого директора и избегала малейшего риска получить нагоняй за ребенка в опасной зоне.
Ее губы презрительно скривились, но пальцы крепко сжали мое заявление.
– Какая же вы всё-таки... беспринципная, Крылова, – процедила она сквозь зубы, пряча листок в карман пиджака. – Идите уже к своей дочери. И чтобы духу вашего здесь сегодня не было. С директором я сама всё решу.
