Текст книги "Батя одного хулигана (СИ)"

Автор книги: Алёна Амурская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8. Химичка-союзница

Глава 8. Химичка-союзница

– Ну, как первый день, выжила? – Алла, химичка с кудряшками, ввалилась в учительскую с кружкой какао и таким видом, будто возвращалась с поля битвы. – Говорят, у тебя 1-А, полный хулиганов? Храбрая женщина.

Я улыбнулась.

Никто из учительниц, кроме нее, в школе даже не пытался заговорить со мной по-дружески. Одни смотрели настороженно, как на потенциальную соперницу, другие с холодным любопытством, будто ждали, не оступлюсь ли. Только Алла, с её кудрями, запахом кофе и смешливым взглядом, заговорила без оглядки. Просто подошла и села рядом, как будто мы знакомы сто лет.

Первая настоящая союзница в этом женском улье, где все шипят и перешёптываются.

– Дети хорошие, – сказала я. – Хотя… шумноваты. Такое чувство, будто проверяли, выдержу я или нет.

– Проверяли? – Алла прыснула. – Ой, ну какая же это проверка. Они тебе не спецназ. Это просто первоклашки. Они не думают «а ну-ка посмотрим, сломается или нет». Они всё делают на эмоциях: смеются, перебивают, тянут за рукав. У них голова ещё не успевает за телом. Это не проверка, а природная разведка боем. Они просто выясняют, что можно, а что нельзя. Кто громче смеётся, кто первый скажет «а можно выйти». Ты ж новенькая, им интересно.

– Слушай, а тебе не кажется, что у них какой-то… слишком взрослый коллектив? – Я опустилась на стул, отхлебнула чай и покосилась в окно. – Им всего по шесть-семь, а уже спорят, толкаются, будто в старших классах. Я думала, первоклашки мягче и послушнее…

– Ха, милочка, ты пришла не в сентябре, а в октябре, – фыркнула Алла, закручивая на пальце прядь своих кудрей. – К этому времени они уже успели окопаться в своем коллективе, как маленькие солдатики. В твоем классе уже сложилось, кто с кем дружит, кто кого боится, кто кем командует. А ты для них – чужая, новенькая, интересная, но всё равно чужая.

– Всего-то конец октября… неужели за это время успела сложиться такая иерархия?

– Да ты что! – она отмахнулась. – Они же вместе с первого сентября. Почти два месяца! И за это время из них тут выросло целое мини-государство. Там свои министры и свой президент – угадай кто? – твой Гаранин-младший.

– Рома?

– Ну а кто же еще! – Алла усмехнулась, ковыряя ручкой крышечку от йогурта. – Он у нас тут вожак стаи. Глядишь – хмурый, один сидит, но на самом деле все мальчишки на него равняются. А девочки вообще робеют и стоят в очередь на обморок. Видно же, чей сын. Да у тебя в классе прямо копия Евгения Александровича, только в миниатюре. Видела, как держится? Спокойный, но будто пружина. С ним не поспоришь. И мальчишки это чувствуют. Им нравится держаться рядом с сильным, даже если тот хмурится.

– Я заметила. У него тот же взгляд…

– Ага, вот именно. Отец – из тех, кто заходит в кабинет и сразу воздух меняется. Мальчишка – его копия. Поэтому и держит класс в ежовых рукавицах.

– Но ведь он ещё ребёнок.

– Формально, да, – усмехнулась она. – А по повадкам – взрослый волчонок. Так бывает. У кого детство сложное, тот быстрее взрослеет. Они не болтают, а действуют. Так проще: сразу видно, кто сильнее.

– Значит, я зря думала, что они меня тестируют.

– Не зря, просто не в том смысле. – Алла тепло улыбнулась. – Ты уж извини, за то, что я изъясняюсь языком сухих параметров, но они тебя не испытывают, а измеряют температуру. Если учитель орёт – значит, страшно. Если спокоен – значит, безопасно. Вот и всё.

– А Рома?

– А Рома ищет того, кто не побоится посмотреть ему прямо в глаза и не отведет взгляд. – Она кивнула. – Ты ему понравилась, можешь не сомневаться, если он позволил себя впервые доставить в кабинет директора. Но виду не подаст. Такой уже характер – от отца.

Она подмигнула, а я впервые за день расслабилась. Похоже, мой хаос вполне укладывался в школьную норму.

– Кстати, ты знаешь, что родители твой класс официально зовут «директорским»? – Алла, отхлебнув какао, ухмыльнулась: – Мамочки в родительском чате просто кипят. Одна как-то писала: «Мой Петя за соседней партой с сыном самого Гаранина сидит! Надо попросить, чтобы они дружили». А другая ей: «Эх, я бы, наоборот, перевела своего, чтобы не попал под горячую руку...». – Она фыркнула, покачала головой. – Так что готовься, ты теперь «учительница самого Ромы Гаранина». Это, считай, новая должность.

Всё еще размышляя об иерархии своего класса, я вздохнула. Звучало одновременно и страшно, и забавно. В моём первом классе, выходит, уже был свой "президент".

– Значит, прежняя учительница-практикантка…

– Была слишком неопытной, поэтому сгорела и перевелась в другую школу, – с сочувственным вздохом сказала Алла. – Хорошая была, но не потянула. Он её просто вымотал. Ну, не он один, конечно, там целая компания гиперактивных непосед из твоего класса. Ромка, знаешь ли, уже умеет заводить толпу. В октябре ту практикантку сняли, а через неделю – бац, и появляешься ты.

– Прекрасно, значит, я пришла тушить пожар, когда дом уже полыхал, – сказала я сухо.

– Ну не драматизируй, – рассмеялась Алла. – Просто тебе достался коллектив с историей. У них уже всё распределено: кто лидер, кто шут, кто тихоня, кто плакса. А тут заходишь ты – взрослая, собранная, с голосом уверенной женщины. Конечно, они сразу инстинктивно границы щупать будут.

– Прощупали, – кивнула я. – И, кажется, признали. Пока.

– А вот это главное, – сказала Алла, похлопав меня по плечу. – Первоклашки-хулиганы... они как зверята. Если почувствуют, что ты не боишься, начинают уважать. А боишься – сожрут с тапками.

Я усмехнулась.

– Спасибо за образную поддержку.

– Да не за что. Просто имей в виду – ты не в обычной школе. Здесь директор, мягко говоря, непростой человек. Поэтому и дети, и взрослые живут в состоянии лёгкой мобилизации. Все смотрят на Гаранина, как на маяк, и стараются не нарваться. А сын у него, знаешь… живёт под прожектором. Вот и огрызается, чтоб не выглядел слабым.

Я кивнула, глядя на кружку.

– Пожалуй, теперь я понимаю, почему он такой.

– Вот и отлично. – Алла снова улыбнулась, уже мягче. – Главное – не пиши своим деткам в дневниках замечания заглавными, а то мамочки в чатах с ума сходят. И кстати о директоре... Смотрю, ты уже успела попасть под фирменный пресс Гаранина и трудно адаптируешься... Хочешь, и его разложу для тебя на молекулы и атомы, как органику на контрольной?

Глава 9. Атомы Гаранина

Глава 9. Атомы Гаранина

Учительская к этому часу уже почти опустела.

В углу гудел старый чайник, пахло меловой пылью и карамельными конфетами, кто-то оставил на столе раскрытый журнал с пятёрками. Алла сидела боком на подоконнике, болтая ногой и держа кружку со второй порцией какао. Пар от неё поднимался тонкой струйкой, растворяясь в вечернем свете.

– Разложить Гаранина на молекулы и атомы? – я усмехнулась, облокотившись о стол. – Почему бы и нет. А то чувство, что у меня минус пять к самооценке после каждой встречи с ним.

Алла фыркнула:

– Не переживай. У нас все через это проходят. Он такой – на людях ледяной, но внутри… ну, не скажу, что сахар, но точно не лёд.

Она делает паузу, кивает в сторону окна:

– Видишь этих, кто ходит тут по струнке? Он их не строит. Просто рядом с ним не получается быть расхлябанным.

Я вздохнула:

– Странное у него влияние. Даже я рядом с ним себя чувствую как на экзамене.

– Ага! – Алла прыснула. – Он из тех, кто молча заставляет держать спину ровно. Казалось бы, не орёт, не угрожает… а ты смотришь и думаешь: «Так, соберись, женщина, не позорься!»

Я рассмеялась:

– Он вообще умеет улыбаться?

– Редко, – хитро улыбнулась она. – Но когда это делает – всё, считай, зря старалась не краснеть. Только если вдруг случится, не обольщайся: это не флирт. Он улыбается тем, кому доверяет. Таких по пальцам одной руки пересчитать можно.

– Значит, мне лучше держаться подальше, – подытожила я.

– Лучше держать равновесие, – мягко сказала Алла. – Он не волк и не тиран. Просто слишком долго живёт в мире, где эмоции – роскошь. А ты… – она весело ткнула меня ручкой в плечо, – ты вся из эмоций. Посмотрим, кто кого перекует.

– Звучит как дурное предзнаменование.

– Нет, как прогноз, – усмехнулась она, подливая мне чай из термоса. Пар поднялся, и воздух наполнился ароматом мяты и бумаги. – Только не принимай его холод на свой счёт, ладно? Ты не первая, кто после разговора с нашим директором проверяет, не обесценил ли он случайно всю твою самооценку.

– Ага, – кивнула я, устало улыбаясь. – Я вроде даже не успела ничего сказать, а он уже поставил диагноз. Без жалости.

– Это в его стиле, – подтвердила она. – Он вообще не педагог в нашем смысле. Он управленец. Раньше директорами становились учителя с душой, а сейчас – сплошные менеджеры. У них всё по плану, по таблице, по отчёту. Он живёт в мире, где всё должно сходиться в графике, а не в сердце.

– Но ведь школа – не завод и не какой-нибудь бизнес…

– Конечно. – Алла кивнула. – Евгений Александрович и сам это знает. Просто не умеет иначе. Он из тех, кто всё держит на себе, потому что боится: ослабит одну гайку – и вся система рухнет. Так что… – она развела руками. – Его холод – это не злость, а защита. Он перегорел, но не догорел. И теперь живёт на инерции, чтобы держать остальных.

– Значит, он не злой, а просто... прямолинейный и жесткий, как шпала?

– Ну ты сравнила, – улыбнулась она. – Не, скорее он типа хирурга: режет чётко и спасает, когда речь о жизни и смерти, но никого не обнимает после операции.

Я провела пальцем по ободку кружки, чувствуя, как внутри медленно оседает тяжесть.

– Странно… почему-то от этого даже грустно.

– А мне нет. Такие люди держат систему, пока остальные устают. Просто им нужен кто-то, кто напоминает, что школа – это не отчёт, а живые дети. – Она вдруг прищурилась на меня. – Может, ты как раз из таких, к кому он прислушается…

– Это я-то? – фыркнула я. – Он ко мне прислушивается так же внимательно, как к тиканью часов.

Алла хихикнула:

– Часы тоже раздражают, пока не понимаешь, что без них теряешь время.

Мы обе рассмеялись. Смех отозвался в пустой комнате и стих. Алла вдруг наклонилась ко мне чуть ближе, перейдя на заговорщицкий шёпот:

– Слушай… к слову о «прислушивании». Я тут проверяю одну гипотезу… – Она выразительно дёрнула бровями в сторону двери. – Ты случайно не положила глаз на нашего Аристарха Арсеньевича?

– На географа? – опешила я. – Э… нет. Почему спрашиваешь?

– Проверочка, – она театрально выдохнула с облегчением и откинулась к стеклу. – А то я, если честно, давно на него смотрю. Такой весь бархатный, с манерами столичного театра. И пальцы, пальцы! – она показала, как он держит кружку, с смешной точностью копируя его жест. – Понимаешь, мне нравятся мужчины, которые как будто из старого кино. Но я не хочу вляпаться в любовный треугольник на ровном месте.

– Расслабься, – заверила я. – Мне вообще сейчас не до этого. Романтика у меня только с рабочими тетрадями.

– Фух, – Алла совершенно непедагогично выдохнула и приложила ладонь к сердцу. – Прямо сняла груз с души. А то, знаешь, ты тут как влетела к нам – вся такая свеженькая, миловидная, с характером... и я подумала: ну всё, Аристарха уведут, придётся любить ОБЖэшника. А он вечно пахнет мятной жвачкой с перегаром и спит стоя.

– ОБЖэшник по-своему неплох, – улыбнулась я. – Мягкий, задумчивый.

– Мягкий-то мягкий, – Алла фыркнула, заметно повеселев, – но я же не кота домой беру. Просто, видишь ли, у нас с географом уже своя химическая реакция полным ходом: он фыркает, делает вид, что не слышит моих подколок, но глаза всегда смеются. Думаю, процесс идёт, просто медленно. Как осаждение кристаллов.

– Так ты химичка или сваха?

– Учёный-универсал,. И да, если увидишь, что он на меня смотрит дольше трёх секунд – подтверждай гипотезу кивком. Научная этика... – она вздохнула. – Ладно. Итак, возвращаясь к атомам и молекулам Гаранина... ты вот рядом спросила, почему с ним чувствуешь себя как на экзамене. А это потому что он живёт в режиме постоянной проверки себя. И всех подтягивает под этот режим.

– А доверять он вообще умеет? – спросила я.

– Думаю, умеет. Но это как допуск в засекреченную лабораторию. Сначала – миллион проверок, потом – доступ к оборудованию. Но все заваливают свои экзамены на начальном этапе, так что в итоге у нас в школе бродит как минимум чертова дюжина неудачливых воздыхательниц, которые никак не могут успокоиться и пускают на директора слюни.

Я кивнула и поднесла кружку к губам, когда дверь в учительскую вдруг с тихим щелчком приоткрылась. В щёлку просунулась кудрявая макушка.

– Мам? – позвала Саша шёпотом. Глаза блестели, а щёки после прогулки были розовыми. – Можно на минутку?

– Саш, что случилось? – я поднялась, но дочка приложила палец к губам, напуская таинственность.

– Идите, идите, – Алла махнула мне: – Мне как раз контрольные надо проверять.

Я вышла в пустой коридор. Саша ловко уцепилась за мой рукав и потащила в сторону начальных классов, на цыпочках, как будто мы крадёмся к тайнику пиратов.

– Ну? – улыбнулась я. – Что за секрет?

Саша заговорщически огляделась, притянула меня ближе и прошептала, растягивая слова от важности:

– Угадай, что я нашла под партой у Ромы в нашем классе?

– Что?

Она вытянула руку к моему носу, как фокусница.

– Часы! Он опять их потерял!

На ее ладошке и правда лежали те самые сломанные часы с кривой надписью от какого-то Феникса. И ремешок у них был по-прежнему оборван.

Глава 10. Дважды потеряшка

Глава 10. Дважды потеряшка

Я стояла, глядя на Сашину ладошку, где лежали знакомые часы младшего Гаранина.

– Мам, ну правда, он их опять потерял, – Саша смотрела на меня, как на свидетеля преступления. – Я под партой нашла. Они там прямо лежали, как будто ждали, когда их поднимут.

Она попыталась завести механическое колесико на часах сбоку.

– Не трогай, – сказала я автоматически. А потом всё-таки добавила мягче: – Дай их мне.

Она осторожно передала находку, будто это не часы, а что-то волшебное. Я присела на край парты и принялась их рассматривать внимательнее, чем в первый раз.

Старые, тяжёлые, со стеклом в трещинках и ремешком, оборванным почти пополам. Механические, взрослые. Только время в них застыло где-то между четырьмя и пятью, и заведенные стрелки еле заметно подрагивали, как будто упрямо транслировали: «я ещё жив». Такими сейчас дети не пользуются – им бы смарт-браслет или игрушку с подсветкой.

А эти были… настоящими. С характером. Как их хозяин.

– Интересно, сколько им лет… – пробормотала я, больше себе, чем дочке.

– Наверное, древние, – фыркнула Саша. – Как у дедушек в кино.

Я улыбнулась.

– Только дедушки свои часы обычно берегут, а не теряют по три раза за месяц.

– А он не дедушка, он Рома, – пожала плечами Саша. – Он просто… странный.

– Почему странный?

– Ну… – она села на соседнюю парту, болтая ногами. – Он злится всё время. И глаза у него такие… грустные. Но он всё время делает вид, что ему всё равно.

Я посмотрела на дочь – такая маленькая, а подмечает тонкости, на которые взрослые и внимания не обращают.

– Не всё равно, – сказала я. – Просто он не верит, что не всё равно другим вокруг него.

Саша кивнула, как будто это был ответ на очень старый вопрос. Потом вдруг добавила:

– А он сегодня вообще не был на физре.

– Ты уверена?

– Угу. Я видела, как он с теми, из второго “Б”, за гаражами бегал. Они там что-то строили из палок.

Я вздохнула. Значит, снова сбежал. А я-то после той истории с третьеклассниками и разговоров в кабинете его отца надеялась, что хотя бы пару недель он будет держаться спокойно. Выходит, напрасно.

– Спасибо, что сказала, Саш. Завтра я с ним поговорю.

– А может, не надо? – осторожно спросила она. – Он же всё равно скажет, что ничего не было.

– Посмотрим, – ответила я и убрала часы в карман.

На ощупь они были холодные, но почему-то живые. Может, потому что внутри всё ещё немного тикало и не сдавалось, хоть и трещало по швам. Я подумала, что, наверное, и сам Рома сейчас где-то внутри так же держится – злой, упрямый, но живой.

Мы с Сашей вышли в коридор. Школа уже почти опустела: уборщица мыла пол, и полупрозрачная пена тянулась по плитке. Пахло хлоркой и краской. За окнами , к которым липли мокрые листья, уже стемнело.

Саша шла рядом вприпрыжку, напевая под носик что-то невнятное, а я думала о мальчике, который, кажется, никому не позволял к себе прикасаться даже взглядом. Эти часы явно что-то значили для него. Они не выглядели дорогими, но были вытерты, местами даже потемнели от частого прикосновения пальцев. Вещь с историей. С памятью. С болью.

Я вспомнила, как однажды в детстве нашла на школьном дворе кулон – медный, со вставкой из стекла. Думала, оставлю себе, но потом увидела, как другой мальчик искал его повсюду и плакал. Я подошла и протянула ему. Он тогда так посмотрел, будто я сделала что-то невероятное.

Иногда вернуть потерянное важнее, чем найти новое.

Мы уже почти дошли до поворота, когда я столкнулась с чьим-то плечом.

– Ой… – папка едва не выскользнула из рук.

Это был Гаранин.

Стоял прямо передо мной – высокий, в тёмном пальто, с телефоном в руке и с усталым властным лицом. От него, как обычно, пахло кофе и чем-то дорогим, с лёгким холодным шлейфом.

– Осторожней, – сказал он низким спокойным голосом с металлическим оттенком.

– Евгений Александрович… – выдохнула я, прижимая папку к груди, словно щит. – Извините, не заметила вас…

Директор чуть склонил голову, и его взгляд медленно скользнул от моего лица вниз и снова вверх.

– Бывает, – коротко сказал он.

Саша тем временем выглянула из-за моей спины тихо и любопытно, как котенок. Гаранин перевёл на неё взгляд – короткий, пристальный, но без привычной холодности, – и неожиданно кивнул, как бы признавая ее существование. Моя дочка расплылась в радостной улыбке и сразу расслабилась.

– Спешите домой, Ангелина Андреевна? – спросил он.

Интонация была вроде бы нейтральная, но в ней сквозила какая-то странная двойная нота. Как будто у Гаранина интерес к делу и ко мне лично шли рука об руку.

– Нет... не совсем, – сказала я, нащупывая в кармане холодный металл часов.

Я уже собиралась было добавить:«Мы нашли часы вашего сына…» – но вовремя прикусила язык, глядя в его лицо – мужественно-жесткое, рациональное, без тени сомнений. Он ведь из тех, кто решает всё быстро и чётко, как хирург. В духе: раз уж вещь потерялась, значит, не нужна; а коли сын привязывается к лишнему – значит, надо избавить его от зависимости.

Так что если я сейчас отдам ему эти часы, он просто скажет:«Детям не стоит носить старьё» – и выбросит. Без злости, без намеренного вреда. Просто потому, что считает это правильным.

Я почувствовала, как пальцы сильнее сжали ремешок. Ну уж нет. Лучше ничего не говорить и самой вернуть часы Роме.

Я улыбнулась как можно вежливее, хоть и немного вымученно.

– Хотела уточнить расписание по завтрашнему собранию, – выдала первое, что пришло в голову. – Мне сказали, возможно, перенесут время.

Директор чуть прищурился, как будто почувствовал мою спонтанную подмену вопроса, но виду не подал.

– Не перенесут, – спокойно ответил он. – Всё по плану.

– Отлично, – кивнула я. – Тогда не буду вас отвлекать.

Но уйти сразу не получилось. Его взгляд всё ещё держал меня – прямой, внимательный, с едва уловимой долей насмешки, от которой я чувствовала себя школьницей на опросе.

– У вас интересный способ задавать вопросы, – сказал Гаранин после паузы. – Как будто проверяете не расписание, а меня.

– Профессиональная деформация, – я неловко пожала плечами. – Мы, учителя, всё время кого-то проверяем... перепроверяем... анализируем... В-общем, мне пора!

– Тогда желаю вам удачи в контроле успеваемости, – произнёс он, всё еще странно-пристально разглядывая меня. – Всего доброго, Ангелина Андреевна.

– До свидания, – с готовностью кивнула я и поспешила мимо, чувствуя, как его взгляд провожает мою спину.

Когда дверь за нами закрылась, я наконец позволила себе выдохнуть и расслабиться. Саша посмотрела на меня с видом маленького пронырливого сыщика.

– Мам, – сказала она шёпотом, – ты как будто его боишься.

– Не боюсь, – сказала я, поправляя ремешок сумки. – Просто он… такой человек, которому не всё нужно говорить.

Саша задумчиво кивнула.

– А часы?

– Я верну их завтра. Только, пожалуй, сначала отнесу в мастерскую. Вдруг их еще можно починить?

Глава 11. Спасенные часы

Глава 11. Спасенные часы

Мы вышли на знакомую улочку недалеко от нашего дома с маленькими магазинчиками, в том числе и ремонтными. Здесь можно было найти услуги по ремонту и девайсов, и обуви, и химчистку. Насчет часов я не была уверена и вздохнула с облегчением, когда высмотрела в самом дальнем тупичке вывеску, где стрелки нарисованы вручную, будто в детской тетради.

– Зайдём на минутку, – сказала я дочке, свернув к двери.

Внутри часовой мастерской пахло не просто железом и маслом – пахло детством. Тем особым, забытым запахом, каким пах кабинет моего отца в старом бабушкином доме: канифолью, нагретым деревом, пылью и мужскими руками. Мастер поднял глаза от стола – седой, с цепочками на очках, с короткими пальцами, на которых были следы старых ожогов. Он не удивился, просто кивнул в сторону стула.

– Слушаю.

Я осторожно положила часы на тряпичный коврик.

– Ремешок нужно заменить… ну и посмотреть, работают ли. Это… память.

Мастер взял часы в ладонь, приподнял к свету, повернул их пару раз и поднёс к уху. На его лице появилось лёгкое удивление.

– Хм, странно, – пробормотал он. – Механизм не мёртв, просто закис. Смазка подсохла, а пружина подпружинивает неравномерно. Потому и стрелки дёргаются.

Он покрутил заводную головку, чуть‑чуть встряхнул корпус и вдруг из‑под стекла донеслось еле заметное «тик». Потом ещё одно. Потом третье – уже ровнее.

– Слышите? – Мастер улыбнулся, и глаза у него заискрились. – Вот он, живой. Просто проснулся. Иногда и людям так надо – чуть смазать душу и не мешать идти дальше.

Я непроизвольно улыбнулась.

– Значит, не безнадёжные?

– Ни в коем случае. – Он поставил часы на тряпку, протёр стекло уголком суконки. – Если хотите, могу заменить ремешок. Правда, заказов сейчас завались, у всех эти ваши электронные «умные» штуковины ломаются. Придётся оставить на пару дней.

Я покачала головой.

– Лучше не надо. Я сама подлатаю ремешок. А остальное… пусть будут как есть. Они ведь и так ожили.

Мастер посмотрел на меня поверх очков с лёгкой улыбкой, в которой смешались уважение и любопытство.

– Значит, вы из тех, кто чинит сам?

– Наверное, – ответила я. – Иногда просто важно вернуть вещь в руки тому, кто ждёт. Пока она ещё теплая.

Он кивнул.

– Тогда смазку я вам добавлю, чтобы не встали снова. А ремешок – ваш фронт работ.

Он вынул крошечный флакон, капнул каплю масла в механизм и снова закрыл крышку. Звук сразу стал мягче и увереннее. Я поблагодарила, расплатилась и спрятала находку в карман пальто.

– Берегите их, – напоследок сказал мастер. – Старые вещи живут дольше, если их любят.

Когда мы вышли наружу, улица всё ещё дышала вечером, и домой я вернулась с чувством глубокого удовлетворения, уже прикидывая дальнейшие действия.

Саша сняла куртку, помыла руки и устроилась за столом с чашкой какао. Я зажгла маленькую лампу и положила перед собой ремешок. Он был старый, кожаный, с вытертыми краями, но всё ещё крепкий. Только одна петелька держалась на честном слове.

– Мам, ты правда сама починишь? – спросила Саша.

– Конечно, – ответила я. – Игла, нить, немного терпения... и дело в шляпе.

– А зачем? – не унималась она. – Можно ведь купить новый.

Я чуть помедлила.

– Иногда нельзя. Иногда именно этот ремешок важнее, чем все новые. Потому что кто-то тебе его дал, когда ты ещё не знал, что такое «потерять».

Саша кивнула и замолчала, с любопытством наблюдая за мной.

Я села за стол, вздохнула и достала иголку с чёрными нитками. Кончик никак не хотел пролезать в ушко, несколько раз приходилось ловить его заново, смачивать и щуриться. Но я всегда любила заниматься шитьем на досуге. Шить – это вообще как-то… честно. Не заклеить, не закрасить, не прикрыть сверху – а именно взять и скрепить по-настоящему. Пусть видно, где лопнуло, где болело, но зато теперь держится. Значит – живо. Значит, ещё нужно.

Кожа на ремешке была старая, потрескавшаяся, и не поддавалась с первого раза. Я ткнула поуверенней – и, честно говоря, мне это даже понравилось. В этом было что-то… успокаивающее. В смысле: вот, Лина, ты можешь починить хотя бы это. Хоть что-то.

А потом... ну конечно же!.. в голову полез он. Гаранин.

Как будто только и ждал, чтобы я немного расслабилась.

Всплыл, как холодный айсберг посреди этого уютного вечера. Его лицо – мужественное и жесткое, как из гранита. Ни одной лишней эмоции, всё под контролем. Взгляд – такой, словно может просвечивать тебя встроенным рентгеном: и не спрятаться, и не выкрутиться. Всё по делу, всё на результат.

С ребёнком он, подозреваю, такой же. Без лишних сантиментов. Без «а как ты себя чувствуешь, малыш?» Сказал: «Ты неправ» – значит, неправ. Неважно, почему ты дернулся. Неважно, боялся ты или защищался. Всё остальное – слабость. А слабость он, похоже, из коридора выгоняет. На мороз.

И вот пока я штопала, мне вдруг подумалось: а как он ведет себя с женщинами?

Вот приходит домой. Там – кто? Жена? Подруга? Или просто кто-то, кто рядом... например, та директриса детдома, про которую надменно намекала завуч... Так и напрашивается в воображение картинка, как он даже в постели раздает ей команды так же прямолинейно и бесчувственно, как на работе: «Наклонись. Раздвинь ноги. Я закончил. Вопросы есть? Вопросов нет. Свободна!»

Я чуть не укололась от собственного смешка.

Вот он какой, наш хищный директор. Стратег. Прагматик. Эффективный управленец под слишком тесной ему шкурой педагога. Всегда при костюме, всегда при команде. И всегда уверен, что на шаг впереди. Вот только в тех делах, где нужно чувствовать, он почему-то плетётся в хвосте. С собственным сыном – и в хвосте. То есть по сути там, где надо бы стать ближе, он делает шаг назад. Удобно, безопасно и холодно.

И мальчик… да конечно он это чувствует. Даже если молчит, даже если играет в «не при делах». Чувствует. Потому что дети вообще всё чувствуют. Особенно то, что им не договаривают.

Я шила уже медленнее. Кожа больше не сопротивлялась, нитка ложилась мягче. Как будто ремешок сам соглашался на починку. Он был старый, но живой. И, если подумать, в этом вся суть.

Починенное – это ведь не испорченное. Это – любимое.

И вот так, между делом, я зачем-то вдруг подумала: а что, если директор всё-таки не всегда такой? Что если у него тоже внутри что-то когда-то порвалось, и он просто не умеет это штопать?

…Господи, Лина, заткнись и дошивай уже без этих вот опасных мыслей!

Я закончила штопку, закрепила нитку, срезала лишнее и разгладила ремешок пальцем. Теперь он выглядел почти как раньше. Не идеально, но крепко. По‑настоящему.

Саша зевнула, потянулась, направилась к ванной, но на пороге вдруг обернулась:

– Мам… А если он обидится, что ты их починила без спроса? Может, он не хотел.

Я улыбнулась.

– Тогда я просто скажу ему, что они сами попросили. Тикают же – значит, не против.