Текст книги "Батя одного хулигана (СИ)"
Автор книги: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)
Глава 30. Защитник
Глава 30. Защитник
Каждая секунда в ожидании наряда полиции тянулась, как резиновая. Я стояла в дверном проеме гостиной, скрестив руки на груди, и с болью чувствовала, как притихли за спиной перепуганные дети.
Две суровые тетки из опеки откровенно наслаждались своей властью.
– Значит так, гражданка Крылова, – инспекторша Кащеева раздраженно щелкнула автоматической ручкой. – Вы точно отказываетесь добровольно выдать незаконно удерживаемого ребёнка?
– Я отказываюсь отдавать ребенка непонятно кому на основании какой-то мифической анонимки, – отрезала я, глядя ей прямо в глаза.
– Мы должностные лица при исполнении! – возмутилась грузная Борисова, потрясая своей кожаной папкой.
– Докажите, – я вздернула подбородок, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Мне нужно было потянуть время во что бы то ни стало. – Предъявите ваши удостоверения в развернутом виде. Я буду переписывать номера и фамилии.
– Мы вам их уже показывали у порога!
– Вы их показали так быстро, что я даже не успела прочитать. Это очень подозрительно. Показывайте еще раз, или я сама сейчас вызову полицию и заявлю, что ко мне в квартиру ломятся мошенники.
Кащеева презрительно фыркнула, но всё же полезла в карман своего бесформенного пиджака и сунула мне под нос красную корочку.
– Читайте по буквам, если с первого раза не доходит. Инспектор отдела опеки...
– Не дергайте рукой, я записываю, – я демонстративно вытащила из кармана телефон, открыла заметки и принялась неторопливо вбивать цифры одним пальцем. Руку слегка потряхивало, так что я трижды промазала по клавиатуре.
– Вы просто тянете время, – Борисова закатила глаза и посмотрела на свои наручные часы. – Наряд ПДН будет здесь с минуты на минуту. Вам же хуже. Оформляем акт о воспрепятствовании законной деятельности органов опеки. Подписывать будете?
– Я ничего подписывать не буду, пока мне не зачитают мои права, – процедила я, убирая телефон.
– Вы американского кино пересмотрели, учительница? – издевательски хмыкнула Кащеева. – Права вам в отделении зачитают. А здесь налицо факт угрозы жизни несовершеннолетнему.
– В чем конкретно выражается угроза? – осведомилась я, чувствуя, как внутри нарастает паника. – У ребенка есть еда, теплая постель и медицинская помощь. Угроза – это отправить его с травмой ноги на улицу или обратно в тот ад, из которого он сбежал!
– Антисанитария и отсутствие законного представителя, – монотонно-заученным тоном парировала Борисова. – Вы ему никто.
– У меня на руках временное соглашение!
– Это филькина грамота, мы уже это обсудили, – Кащеева снова щелкнула ручкой. – Всё, разговор окончен. Пишу отказ от подписи.
Я судорожно втянула воздух, чувствуя, как внутри всё дрожит от бессильной ярости. Они стояли прямо посреди моей гостиной в грязной обуви, уверенные в своей власти, и мне оставалось только одно – держаться между ними и диваном, на котором замерли дети.
Внезапно в прихожей раздался отчетливый звук открываемой двери, которую я так и не заперла в суматохе, и меня словно током ударило.
Холод из подъезда коснулся затылка, и я замерла, не смея обернуться. Только бы не полиция, пожалуйста, только не сейчас... Но под этим страхом глубоко в груди уже билась сумасшедшая надежда-предчувствие.
И оно оправдалось.
– Что здесь происходит? – властный баритон Гаранина ударил по стенам моей тесной квартирки, заставив обеих инспекторш синхронно вздрогнуть и обернуться.
– А вы еще кто такой? – тут же взвилась Борисова, переключая свою агрессию на вошедшего. – Мужчина, немедленно покиньте помещение! Здесь работают органы опеки!
Гаранин сделал два широких шага, надвигаясь на нее, и она невольно попятилась.
– Я задал вопрос, – негромко произнес он, и от его тона у меня по коже побежали мурашки. – На каком основании вы вломились в эту квартиру?
– Мы не вломились, а прибыли по экстренному сигналу! – Кащеева попыталась выдержать его взгляд, но тоже инстинктивно отступила на полшага. – Выйдите за дверь, гражданин, или вы тоже пойдете по статье за соучастие! Наряд полиции уже в пути!
– Отменяйте наряд, – спокойно бросил Гаранин.
– Вы нам не указывайте! – возмутилась Борисова. – Мы должностные лица...
– А я – член городского Попечительского совета при Департаменте труда и социальной защиты населения города, – перебил ее Гаранин, одним плавным движением доставая из внутреннего кармана пальто солидную кожаную корочку с золотым тиснением и раскрывая ее прямо перед носами оторопевших теток. – Гаранин Евгений Александрович. Фамилия знакома? Или мне лично позвонить вашему начальнику управления, Игорю Викторовичу, и уточнить, с каких пор его подчиненные занимаются беспределом в нерабочее время?
Обе инспекторши уставились на удостоверение, и краска мгновенно схлынула с их лиц, оставив только пятна панического румянца.
– Ев...гений Александрович... – судорожно сглотнула Кащеева и немедленно пошла на попятную. – Извините, мы не знали... Но у нас сигнал! Анонимное сообщение о незаконном удержании ребенка-инвалида...
– Сигнал от кого? От директрисы четвертого интерната, которая пытается прикрыть свою задницу за побег подопечного? – Гаранин убрал удостоверение обратно в карман и скрестил руки на груди. – Вы по анонимным кляузам по квартирам бегаете, нарушая федеральное законодательство?
– У нас есть основания полагать, что здесь угроза жизни! – попыталась возразить Борисова, но уже без былого напора. – Эта женщина не имеет прав на ребенка.
– Эта женщина... – Гаранин сделал шаг вперед и встал вплотную ко мне, закрывая собой весь проем в гостиную, – ...моя без пяти минут жена.
Я чуть не подавилась воздухом и уставилась на его широкую спину, совершенно не ожидая такого поворота.
– Ч-что? – только и смогла выдавить из себя ошарашенная Борисова, переводя круглые глаза с меня на него.
Гаранин жестким тоном продолжил:
– Вы не ослышались. Сегодня вы ворвались в дом к моей семье, – он на секунду обернулся, и скользнул взглядом по притихшим детям, которые взирали на него блестящими от восторга глазами. – Мальчик помладше, который стоит перед вами, Роман Гаранин, и он является моим сыном. Девочка – моя дочь Александра.
Ромка выпрямился, раздуваясь от гордости, а Саша восхищенно приоткрыла рот, во все глаза глядя на «дядю директора», который только что внезапно превратился в ее папу.
У меня перехватило дыхание. Внутри всё аж заполыхало смятением от этой его запредельной наглости. Он выдал свое заявление так буднично и уверенно, словно факт нашего родства был давно задокументирован во всех архивах мира. Просто взял и небрежно приватизировал моё пространство и мою дочь, выставляя перед нами непробиваемый щит своего авторитета.
Инспекторши замерли. Губы Кащеевой дернулись в попытке что-то возразить, но Гаранин не дал ей вставить ни слова и припечатал напоследок:
– ...А этот мальчик, Феликс, находится здесь под моей личной официальной протекцией.
В гостиной воцарилась тяжелая тишина, и неудивительно. Ведь одно дело – изымать беглого детдомовца у матери-одиночки из съемной двушки, и совсем другое – вступать в конфликт с семьей человека такого уровня, который называет этих детей своими.
– Это ваша… дочь? – севшим голосом переспросила Борисова, растерянно моргая и переводя взгляд с Гаранина на мою Сашку. – Но в рапорте…
– Рапорты пишут те, кто плохо осведомлен о моей личной жизни, – равнодушно отрезал Гаранин. – Но реальность такова, что вы нарушили покой моего дома и напугали моих детей. А теперь покажите ваши удостоверения для фиксации данных.
Борисова судорожно сглотнула. И мне было сейчас особенно отрадно видеть, как весь её апломб куда-то испарился перед человеком, который одним звонком мог превратить их жизнь в бесконечную череду объяснительных.
– Но бумаги оформлены с нарушениями... – попыталась возразить Кащеева, нервно сминая папку с документами. – Там нет визы района! Без неё передача опекаемого лица посторонним неправомерна. Мы обязаны...
– Вы обязаны были вызвать участкового, прежде чем входить, – перебил её Гаранин. – Так что сейчас вы тут не права качаете, а совершаете должностное преступление. Проникновение в частное жилище и психологическое давление на несовершеннолетних. Что касается документов, тов случаях, когда это необходимо в интересах ребенка, применяется упрощенный порядок назначения предварительной опеки. Ребенок нуждается в медицинском уходе? Нуждается. Факт побега из учреждения подтверждает ненадлежащий надзор в интернате? Безусловно. Акт руководителя организации для детей-сирот о временном пребывании воспитанника в семье – это временная мера до распоряжения органа опеки. Печать стоит? Стоит. Подпись директора есть? Есть.
– Но мы обязаны проверить условия...
– Вы обязаны соблюдать регламент! – холодно напомнил Гаранин. – У вас нет на руках ни постановления суда на изъятие, ни официального приказа руководителя вашего органа опеки. Вы приперлись сюда по левому звонку, запугали мою будущую жену, довели до истерики моих детей и больного ребенка, нарушив статью о неприкосновенности жилища. И вы действительно всё ещё хотите обсудить отсутствие визы района в зале суда?.. – он окинул присмиревших женщин раздраженным взглядом и властно приказал: – Удостоверения на стол. Живо.
Инспекторши переглянулись с нескрываемой досадой.
Это был уже третий раз за вечер, когда им приходилось лезть в сумки за своими корочками: сначала они предъявили их мне на пороге и в гостиной, а теперь еще и Гаранин требовал их так, словно они были не представителями власти, а провинившимися школьницами.
Борисова первая полезла в сумку дрожащими руками, и красная книжка легла на журнальный столик рядом с Сашкиными карандашами с тихим позорным шлепком. Кащеева чуть помедлила прежде чем выложить свое удостоверение рядом. Те, кто пять минут назад собирались разрушить мою жизнь, теперь сами напоминали пойманных на месте преступления.
Гаранин достал телефон и методично сфотографировал оба разворота.
– Готово, – бросил он, убирая мобильный. – Завтра в девять утра я буду в вашем управлении. Постарайтесь к этому времени придумать очень убедительную причину вашего сегодняшнего визита.
– Евгений Александрович, мы же не знали... – забормотала Борисова, пятясь к входной двери. – Если бы нам сказали, что это ваша семья... Мы просто отрабатывали звонок...
– Плохо отрабатывали, – процедил Гаранин. – Значит так. Вы прямо сейчас звоните в свой отдел и отменяете наряд полиции. Пишете в рапорте, что сигнал не подтвердился, условия проживания идеальные, ребенок находится под легальным присмотром законных представителей.
– Хорошо, хорошо, мы всё напишем, – торопливо закивала Кащеева, уже нащупывая ручку входной двери.
– А если я узнаю, что вы попытаетесь дать ход этой анонимке или хоть как-то испортить жизнь Ангелине Андреевне... – зловеще сказал он, хищно наблюдая за их отступлением, – ...то я лично устрою вашему отделу такую прокурорскую проверку по фактам коррупции и выполнения заказных выездов, что вы обе вылетите с госслужбы с волчьим билетом. На пенсию пойдете полы мыть. Я понятно излагаю?
– Предельно понятно, Евгений Александрович! – выпалила грузная инспекторша с багровым от унижения лицом. – Извините ради бога. Произошло недоразумение. Мы удаляемся!
И обе вывалились на лестничную клетку, чуть ли не давя друг друга в узком проходе.
Я застыла в прихожей у стены, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. Перед глазами плыли пятна запоздалой реакции на бешеный выброс адреналина, который Гаранина, кажется, вообще не коснулся. Повернув защелку замка, он привычным движением поправил манжеты рубашки, будто только что закончил рядовое совещание в департаменте, а затем вернулся в гостиную.
И мгновенно оказался под атакой детского восхищения.
– Пап! – выдохнул Ромка. – Пап, ты видел их лица?! Как ты их... «удостоверения на стол!». Ты прямо как в кино!
Он подлетел к отцу, не зная, то ли вцепиться в него, то ли просто с победным кличем скакать рядом. Весь его страх перед опекой испарился, вытесненный осознанием, что его отец – самый крутой человек во вселенной.
Сашка, подражая Ромке, тоже прыгала рядом с сияющими глазами.
– Евгений Александрович, а вы их по правде уволить можете? – спросила она, и тут же, не дожидаясь ответа, затараторила, спеша выплеснуть переполняющие её эмоции: – Они так смешно пятились! Как черепахи в мультике! Ром, ты видел?
Младший Гаранин довольно оскалился:
– Видел! А потом испугались и в коридор ломанулись!
– Ага! – подхватила Саша, заходясь в смехе. – Застряли в двери, как Винни-Пух в гостях у Кролика!
Оба были в полном восторге.
Даже Феликс, который за последний час превратился в комок недоверия, медленно откинулся на спинку дивана и перестал прятаться за пледом. В его настороженном взгляде, устремленном на Гаранина, светилось глубочайшее почтение, какое бывает только у детдомовских пацанов перед силой, которая не бьет их, а защищает.
Гаранин окинул этот восторженный хаос коротким взглядом и чему-то усмехнулся.
– Отбой тревоги, бойцы. Никто вас никуда не заберет, это я вам обещаю.
Не выдержав переполнявших его эмоций, Ромка с разбегу ткнулся лбом в бок отцу, обхватывая его руками. Тот на секунду замер, а потом накрыл макушку сына своей ладонью.
– Ладно, герой, хватит. Марш на кухню, посмотрите, не сгорели ли там котлеты, – негромко скомандовал Гаранин.
Дети послушно сорвались с места. Даже Феликс, забыв про больную ногу, попытался резво сползти с дивана, но Гаранин придержал его за плечо:
– А ты сиди. Не тревожь ногу.
Гаранин молча развернулся и посмотрел на меня, всё еще стоящую в прихожей. Стоило мне встретиться с ним взглядом, как моя собственная броня, которую я так отчаянно держала перед опекой, с треском разлетелась.
Я отвернулась к стене, пытаясь сдержать глупые слёзы.
– Лина... – услышала его шепот.
Он шагнул ко мне и без лишних слов притянул к себе, вжимая в широкую грудь. Я уткнулась носом в его плечо и беззвучно разрыдалась, вцепившись пальцами в его пальто.
– Тише, девочка моя, тише, – шептал он, гладя меня по спине.– Всё хорошо. Я здесь. Никто вас не тронет.
Он едва касался губами моего виска, собирая соленые слезы и передавая мне свою непробиваемую силу. Потом вдруг приподнял мой подбородок, и мои губы обжег быстрый поцелуй. Короткое целомудренное касание губ, подарившее мне именно то утешение, в котором я нуждалась сейчас.
– Никому не дам в обиду, – выдохнул он мне прямо в губы, прежде чем отстраниться. – Ни тебя, ни детей.
Я замерла, пытаясь сфокусировать на нем взгляд сквозь мокрые ресницы. После пережитого ужаса его близость ощущалась слишком остро, слишком... правильно. И чтобы не разрыдаться снова, теперь уже от облегчения, я шмыгнула носом и постаралась ухватиться за здравый смысл. Тем более, что в голове вдруг всплыла его недавняя фраза, сразившая инспекторш наповал.
– Так что там про дочь Александру? – пробормотала я, глядя на него воспаленными глазами. – И про семью? Ты что им наговорил, Гаранин?
Он чуть отстранился, и его губы дрогнули в теплой усмешке.
– Ну, мне же нужно было юридическое обоснование, почему я нахожусь вечером в твоей квартире и защищаю детей. Я просто оптимизировал бюрократический процесс. Считай это стратегическим планированием нашего общего будущего.
Глава 31. А как же субординация?
Глава 31. А как же субординация?
Понедельник и вторник прошли под знаком какого-то странного штиля. После того как Евгений Александрович в субботу вечером эффектно выставил инспекторш из моей квартиры, объявив меня своей невестой, я полночи не спала, переваривая его так называемый стратегический маневр. Но утром, глядя на себя в зеркало, я пришла к единственно верному решению. Субординация в школе сейчас – это наша общая броня., и нам просто нужно быть безупречными профессионалами, чтобы ни одна Шипицына не подкопалась.
Но к среде атмосфера в учительской начала понемногу меняться.
Марианна Григорьевна, конечно, ничего не знала об истории с опекой, в которую я вляпалась на выходных, но её стервозное чутьё явно сигнализировало о неполадках. Она то и дело бросала на меня колючие взгляды, ожидая, что я начну дергаться или прибегу оправдываться за субботний отгул, но я лишь вежливо здоровалась и проходила мимо с видом человека, у которого всё под контролем.
Но рядом с ней я все равно чувствовала себя как на иголках.
– Чай будешь? – Алла, наша химичка и моя единственная верная союзница, поманила меня в свою лаборантскую, как только прозвенел звонок на большую перемену.
Я с благодарностью зашла, прикрыв дверь. Здесь, среди колб и запаха реактивов, всегда дышалось свободнее. Алла хитро прищурилась, глядя на меня через облако пара над своей огромной кружкой.
– Знаешь, Лина, я сегодня с утра прямо-таки чую: в воздухе пахнет серьезными тектоническими сдвигами.
– Это ты о чем? – я постаралась сделать максимально невинное лицо, отхлебывая горячий чай.
– О том, что наш физрук Костя сегодня, завидев тебя в коридоре, вдруг резко вспомнил, что ему жизненно необходимо в противоположную сторону. Обошел тебя по такой широкой дуге, будто ты – оголенный провод под напряжением в десять тысяч вольт. А ведь еще на прошлой неделе хвост пушил, как павлин в брачный период.
Я не сдержалась и прыснула в кружку.
– Ну, может, у человека просто планы поменялись?
– Ага, планы поменялись синхронно с направлением ветра из директорского кабинета. Костя у нас бабник, конечно, но инстинкт самосохранения у него развит получше, чем у среднего млекопитающего. Он альфа-самца за версту чует. Видимо, понял, что если еще раз рискнет дышать в твою сторону, то кое-кто его выставит его кроссовки за пределы школы с пинком под зад раньше, чем он успеет свистнуть.
– Алла, ты преувеличиваешь, – мягко заметила я, хотя на душе стало удивительно легко.
– Ни капли. Кстати, о победах на личном фронте, – Алла вдруг просияла, и её кудряшки запрыгали в такт её восторгу. – Мой эксперимент в деле нашего неприступного географа наконец-то дал результат.
– Неужели Аристарх Арсеньевич сдался?
– Почти. После того как я в понедельник...гм... случайно и очень аргументированно раскритиковала его новые контурные карты, заявив, что у него там береговая линия Исландии похожа на пожеванный батон, он завис на три минуты. А вчера вечером подошел и пригласил меня на индивидуальную закрытую лекцию о редких минералах группы силикатов.
– И что это значит на человеческом?
– На человеческом, дорогая моя, это означает свидание в пятницу вечером в его любимом геологическом музее. Это же Аристарх! У него даже предложение руки и сердца будет звучать как доклад о движении тектонических плит.
– Я за тебя искренне рада, Алла. Ты это заслужила.
– Да ладно, мы обе умнички, – она подмигнула мне. – Главное – не давать этим мужикам расслабляться!
Четверг прошел под знаком маленького рыцаря, в которого вдруг превратился Рома Гаранин. После того как он увидел отца в деле у меня дома, его отношение к Евгению Александровичу явно совершило квантовый скачок в сторону уважения, но за меня он, кажется, начал переживать с удвоенной силой.
Теперь Рома неизменно сидел на первой парте, прямо передо мной, словно какой-то молчаливый рыцарский патруль. Когда Марианна Григорьевна заглянула в класс с очередной своей плановой проверкой дисциплины, Рома не стал, как обычно, демонстративно отворачиваться, а выпрямил спину и посмотрел на завуча таким недетским прищуром, что та невольно осеклась на полуслове и сократила свой визит до рекордно коротких тридцати секунд.
Глядя на его сосредоточенную макушку за партой перед собой, я чувствовала, как внутри разливается тепло. Этот хмурый мальчишка принял меня в свой ближний круг окончательно и бесповоротно.
В пятницу Гаранин появился в школе только к обеду. Я заметила из окна класса его машину, котораяк медленно прорезала серую ноябрьскую кашу во дворе, занимая свое привычное место на стоянке. Сердце предательски пропустило удар, а потом зачастило где-то в горле. Всю неделю я убеждала себя, что наше соглашение о субординации – это легко, но каждый раз, стоило ему просто появиться на территории школы, как вся моя уверенность шла трещинами.
Мы столкнулись на большой перемене у центрального расписания. Вокруг кипела обычная школьная жизнь: младшеклассники носились под ногами, учителя с кипами тетрадей лавировали в толпе, а Шипицына о чем-то громко спорила с завхозом неподалеку. В этом хаосе Гаранин выглядел таким спокойным, словно вокруг него существовал свой собственный вакуум.
Наши взгляды встретились над головами учеников всего на секунду и не дольше, чем положено коллегам... но в этой секунде промелькнуло столько всего, что у меня бешено забилось сердце.
– Добрый день, Ангелина Андреевна, – произнес он, поравнявшись со мной.
Его голос звучал по-директорски ровно, не давая окружающим ни единого шанса зацепиться за фальшь.
– Здравствуйте, Евгений Александрович, – ответила я, стараясь подражать его безупречному тону.
– Зайдите ко мне в конце перемены. Пришли бумаги из управления, нужно подписать приказ по патронажу и ознакомиться с графиком проверок.
– Хорошо, я буду.
Когда позже я постучала в массивную дверь приемной, секретарь Гаранина, Вера Михайловна – женщина средних лет с цепким взглядом, недавно вернувшаяся из отпуска, – на секунду оторвалась от монитора.
– Ангелина Андреевна? Проходите, Евгений Александрович просил вас не задерживать.
Я кивнула и шагнула в кабинет, оставив дверь приоткрытой. В школе это было негласным правилом безопасности: чем меньше тайн за закрытыми дверями, тем меньше поводов для доносов Шипицыной.
Гаранин сидел за своим огромным столом, заваленным папками, и свет из окна падал на его резкие скулы, делая лицо графично-красивым. Он чуть повернул голову, когда я подошла.
– Садитесь, Ангелина Андреевна. Вот приказ.
Он пододвинул мне стопку листов, и я села на край стула, чувствуя, как в приоткрытую дверь доносятся приглушенные звуки работающего принтера в приемной. Эта близость постороннего человека заставляла держать спину прямо и строго напоминать себе о субординации.
– Подпишите в трех экземплярах, – произнес Гаранин, пристально глядя на меня.
Когда я потянулась за ручкой, наши пальцы соприкоснулись всего на миг, но вместо того чтобы отодвинуться, он вдруг накрыл мою ладонь своей, чуть сильнее прижав к полированной поверхности стола. Это было настолько уверенное и собственническое движение, что у меня перехватило дыхание. Мы говорили о сроках сдачи отчета, а в этот момент через прикосновение передавалось то, что нельзя было произнести вслух под присмотром Веры Михайловны
– Спасибо, ознакомилась, – выдохнула я, чувствуя, как по коже пробежали электрические искры от этого секундного контакта, и осторожно оглнулась в сторону приемной, но секретарь продолжала сосредоточенно что-то печатать.
– Всего доброго, Ангелина Андреевна, – официально произнес Гаранин, возвращая маску директора, как только в приемной стих шум принтера. – Работайте.
Я вышла из кабинета на ватных ногах.
В субботу школа опустела быстро, но я по обыкновению задержалась, дописывая журналы и собирая стопки тетрадей. Класс был залит мягким светом уходящего дня, когда дверь тихо скрипнула, и на пороге появился Гаранин. Он пришел за Ромой, который застрял в библиотеке, но на этот раз не спешил уходить.
– Феликс идет на поправку, – сказала я, не поднимая глаз от тетрадей, хотя всё внимание было сосредоточено на нем.
– Я знаю. Я заезжал к вам сегодня утром, когда ты уже была в школе.
Я замерла с ручкой в руке и медленно подняла голову.
– Ты… заезжал? Без предупреждения?
– Привез детям новую приставку и пару джойстиков, чтобы не скучали в четырех стенах. Ну и проверил, как там лодыжка.
Гаранин подошел ближе и прислонился плечом к оконной раме. На его губах появилась редкая улыбка, которую он позволял себе только наедине со мной.
– И как лодыжка? – попыталась я вернуть себе самообладание, хотя внутри всё трепетало.
– Заживает как на собаке. Твои методы ухода работают безотказно.
– Рада слышать.
– Привыкай, Лина, – он вдруг понизил голос, и в нем прорезались хриплые нотки. – Я теперь буду часто появляться в твоей крепости. Нужно следить за подопечным… и за его опекуншей.
Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и я поняла, что весь наш план с субординацей сейчас снова трещит по швам.
– Евгений Александрович...
– Но эти выходные мы проведем иначе, – продолжил он приглушенно, глядя мне прямо в глаза. – Хватит мне таскаться в твою двушку. Рома сегодня все уши прожужжал, требует ответного визита. Да и я хочу наконец увидеть тебя у себя.
– Ты приглашаешь нас к себе? – понизила я голос до шепота, чувствуя, как внутри всё сладко сжимается от неопределенности.
Гаранин небрежно заложил руки за спину, не спеша отвечать, и я невольно засмотрелась на то, как натянулась ткань его пиджака на широких плечах. Он прищурился, глядя на меня с собственнической полуулыбкой.
– Завтра в одиннадцать утра заберу вас с Сашкой, – произнес он. – Пора заканчивать с этими партизанскими вылазками, Лина. Хочу видеть тебя в своем доме без оглядки на соседей и дурацкие правила. – Он на секунду отвел взгляд к двери, проверяя обстановку, а затем снова вернулся к моему лицу. Его глаза потемнели. – И не делай такое испуганное лицо, – добавил он тише, и я почти физически ощутила тепло его голоса на своих губах. – Я не кусаюсь. По крайней мере, пока Ромка и твоя Сашка будут рядом.
Он протянул руку и коротким формальным жестом поправил папку на краю стола, но при этом кончики его пальцев намеренно мазнули по моему запястью.
У меня перехватило дыхание.
– А как же... субординация? – едва слышно выдохнула я, глядя на его пальцы, которые всё еще касались моей кожи. – Мы же сами решили, что это наша единственная защита.
Гаранин медленно убрал руку и выпрямился, возвращая себе непробиваемо-холодный вид, который он обычно демонстрировал на педсоветах, и этот резкий переход от мягкой интимности к официальной дистанции заставил меня поежиться.
Он хмыкнул и направился к выходу, но остановился в дверях и, не оборачиваясь, бросил через плечо:
– Вообще-то... это была паршивая идея. Моя выдержка в рамках этой чертовой субординации заканчивается ровно в тот момент, когда ты закрываешь за собой дверь школы. До завтра, Лина.
