Текст книги "Батя одного хулигана (СИ)"

Автор книги: Алёна Амурская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15. Срыв линейки

Глава 15. Срыв линейки

Сегодня спортзал трещал по швам: на линейке собрались первый, второй, третий классы, родители у стен и, конечно, администрация в полном составе.

Директор Гаранин стоял в первом ряду – высокий, мужественный, в темном костюме, держа по обыкновению руки за спиной.

– Дорогие ребята, сегодня мы собрались, чтобы отметить окончание первой четверти и поговорить о правилах безопасности на каникулах… – вещала завуч Шипицина в микрофон с трибуны, стараясь перекричать шум дождливого дня за окнами.

Речи про «весёлый и безопасный отдых» были тут обязательным жанром.

Линейка была организована по всем правилам: классы выстроены ровными рядами, у каждой группы свой сопровождающий педагог, на входе – дежурный по школе, отвечающий за безопасность.

Сегодня этим дежурным был наш манерный географ Аристарх Арсеньевич. Одной из его дополнительных задач было музыкальное сопровождение, и эту обязанность он воспринимал с куда большим воодушевлением, чем роль дежурного цербера. Это было заметно по тому, как он был увлечён настройкой аппаратуры для торжественного вручения грамот к финалу линейки.

Я стояла у стены со своим первым «А».

Кто‑то из малышей начал ерзать, и сзади послышался чей‑то шепот, заставив меня оглянуться. Рома Гаранин переминался чуть в стороне от своего ряда. Он выглядел особенно одиноким, и даже его обычная «волчья» настороженность будто бы усилилась.

Причину я увидела сразу: школьники из третьего класса – Иванов, Петров и Сидоров, эта несчастливая тройка, которую за глаза называли «шайка-лейка», – столпились прямо у наших.

Сначала думала, просто подтрунивают, но по взгляду Ромы стало ясно – дело серьёзнее. Он стоял, не отводя глаз, кулаки сжал до белых костяшек.

Краем уха я услышала, как кто-то из его обидчиков прошипел:

– Ну что, «сын директора», опять папочка тебя защищать будет?

– Отстань, – бросил Рома злым шепотом.

Следующий толчок пришёл от Иванова.

Я уже открыла рот, чтобы окликнуть мальчишек, но тут увидела: Рома отбросил руку обидчика и что-то резко бросил ему в ответ. Через секунду Петров пошёл в атаку, подстрекаемый Ивановым и Сидоровым, который, видимо, для массовки, пихал Рому в спину.

И всё, мальчишки сцепились.

На фоне дисциплинированной толпы это выглядело как нашествие варваров. Кто‑то из малышей заплакал, и вся линейка полетела к черту. Зал наполнился тревожным гулом, и завуч вмиг лишилась микрофонного величия.

Как классный руководитель, я обязана была вмешаться, хотя формально следовало оповестить дежурного. Но тот по-прежнему был поглощен другим делом, мешкая с реакцией, и звать его на помощь на глазах у всех родителей, раздувая скандал еще сильней, было не очень удобно.

В итоге я шагнула вперёд и сама развела дерущихся.

– Так, ребята, стоп! – сказала строго, придержав Рому за плечо. – Иванов, Петров, Сидоров, разошлись по своим местам. Сейчас же!

Третьеклассники отпрянули, потупив взгляды.

– А он первый начал! – привычно включил заднюю Иванов, но я его уже знала – стоит дать слабину, вся «шайка-лейка» устроит продолжение.

– Закончили, – сказала я и повернулась к Роме. – Ты как?

Он мотнул головой, угрюмо глядя исподлобья. Лицо в красных пятнах, но от ответных выпадов сдерживался. Я выдохнула: по крайней мере, крови не было.

Директор стоял чуть в стороне, наблюдая за сценой с ледяной отстранённостью, из-за которой его в школе одновременно и уважали, и боялись. Секунду он смотрел именно на меня, в упор, а потом медленно направился к своему сыну.

Мысленно я вздохнула: без объяснительных явно не обойтись. Скорее всего, будут протоколы, возможно, разговор с родителями. Но сейчас, на глазах у всей школы, важнее всего было остановить конфликт.

Аристарх Арсеньевич, наконец, очнулся и поспешил к нам, но завуч с микрофоном уже мчалась в мою сторону, размахивая бумагами, как жезлом.

– Немедленно прекратите! – прошипела она. – Кто разрешил вмешиваться? Согласно инструкции, любой конфликт на линейке обязан разбирать дежурный!

– Аристарх Арсеньевич был занят подготовкой музыки, – парировала я. – Мне нужно было разнять детей до того, как кто-то получит травму.

Шипицына сверкнула глазами:

– Всё равно вы не дежурная, Ангелина Андреевна! – и тут же обратилась к подошедшему директору. – Евгений Александрович, надо бы разобраться с этим инцидентом...

Директор, ни на миг не теряя хладнокровия, окинул меня тем же странно пристальным взглядом.

– После линейки подойдите ко мне в кабинет, – произнёс он тяжелым низким голосом.

Я кивнула.

Сцену свернули быстро: мальчишек распределили по классам, в спортзале снова заиграла музыка. Аристарх Арсеньевич, осознав свой косяк, сгорбился с видом «я тут вообще ни при чём».

* * *

Кабинет директора был, как всегда, строгий, пахнущий бумагой, натуральным кофе и чем‑то неуловимо мужским и волнующим. Я зашла и машинально заняла место на краю стула, как на экзамене.

Взяла листок для объяснительной, как требовал устав, но Гаранин остановил меня коротким жестом:

– Бумажки подождут. Сначала разберёмся.

Он не сел за стол, как обычно, а остался стоять у окна. Шипицина смотрела на меня поверх своих стильных очков в тонкой модной оправе уничижительным взглядом.

– Ангелина Андреевна, – начала она, – я вынуждена отметить: ваше вмешательство в конфликт было некорректным. По уставу школы любой инцидент на линейке разбирает дежурный. Классный руководитель должен действовать в пределах своих полномочий.

– Я действовала по обстоятельствам, – честно ответила я. – Дежурного рядом не было, третьеклассники явно превысили границы.

– Вы слишком эмоциональны, – не сдавалась завуч. – Это даёт повод для обсуждений. Кроме того, Рома – особенный мальчик...

Скрестив руки на груди, я пыталась не раздражаться.

– На месте любого из моих учеников я поступила бы так же, – сказала ей твёрдо. – Здесь не о родственных связях речь, а о безопасности детей.

– Но реагировать не по уставу недопустимо, если в ситуации участвует сын руководства!

Тут Гаранин, всё это время слушавший в тишине, вдруг оборвал Шипицыну:

– Спасибо, Марианна Григорьевна. Дальше я разберусь сам. – Затем посмотрел на меня и добавил ровно: – А вас, Ангелина Андреевна, я попрошу остаться.

Шипицина, слегка уязвлённая, но довольная собой, удалилась, агрессивно цокая каблуками. Дверь за ней захлопнулась, и в кабинете стало ощутимо просторнее. Я сидела, не зная, куда деть руки.

Мы с Гараниным остались вдвоём.

– Итак, – негромко начал Гаранин, как только за завучем закрылась дверь, – расскажите теперь всё по порядку, без эмоций и оппонентов.

Он не сел за стол, так и стоял у окна – руки в карманах, спина прямая, профиль чеканный, как на медали. За стеклом шумел дождь, по подоконнику постукивали редкие капли. В кабинете пахло чёрным кофе, бумагой и немного – мужским парфюмом, сдержанным, как и он сам.

И мне неожиданно стало как-то спокойнее. Возможно, потому что после того инцидента с возвращением часов Роме «от отца» отношение директора ко мне как-то... смягчилось, что ли. Стало намного лояльнее, чем раньше.

И это было невозможно не почувствовать.

Пауза затянулась, и я решила не ждать. Выдохнула и начала подробно отчитываться:

– Линейка шла по плану. Третий «Б» стоял рядом с моим первым классом. Троица – Иванов, Петров и Сидоров, – начали задирать Рому. Я увидела, что Рома злится, но терпит. Потом они его толкнули. Я собиралась их окликнуть, но дело уже быстро дошло до драки... вот и пришлось вмешаться.

Гаранин кивнул без тени эмоций, будто слушал доклад по погоде.

– По уставу разнимать драки на линейке – задача дежурного учителя, – сказал он хрипловато, пристально глядя на меня. – Формально вы не обязаны были вмешиваться. Особенно если речь о сыне директора.

Он сделал короткую паузу, потом добавил, уже чуть мягче:

– Классный руководитель у третьего «Б» сейчас на больничном, а Елена Федоровна, которая их сегодня замещала, просто физически не могла уследить за двумя классами. Она опытная, но сама понимаете – лиц толком не знает, да и возраст уже... В таких условиях иногда проще вмешаться тому, кто оказался ближе. Иногда инструкции отстают от жизни. Если бы не вы, кто знает, чем бы всё закончилось.

Я кивнула и почти расслабилась, но он тут же добавил неохотно:

– Однако вы слишком часто берёте инициативу, Ангелина Андреевна. Не всем это нравится. Особенно тем, кто привык к порядку на бумаге, как наш завуч. Система у нас дырявая, это надо понимать. И я не могу допустить, чтобы педагоги начали воевать друг с другом, даже из лучших побуждений. С Марианной Григорьевной я переговорю отдельно, но и вы держите себя в руках.

Я пожала плечами, не глядя ему в глаза:

– Мне не хочется, чтобы кто-то из детей пострадал, пока взрослые будут разбираться, кто в этот момент за что отвечает.

Он вдруг разрядил паузу короткой усмешкой.

– Ваш поступок эмоциональный, но правильный. Безопасность детей – приоритет.

Ну надо же! В кои-то веки директор Гаранин со мной согласился. Может, я сплю и вижу сон?

Мне захотелось улыбнуться в ответ, но я сдержалась, потому что ощущение экзамена всё равно никуда не делось.

Тем временем Гаранин, скользнув по мне очередным внимательным взглядом, шагнул к столу и подхватил лист объяснительной...

Но сразу не спешил мне ее передавать.

– За такие слабые места отвечаю я, – равнодушно заключил он. – И разбираюсь сам. Замещающего тоже вызову на разговор – пусть держит ухо востро. В конце концов вы не виноваты, что оказались ближе всех.

В его голосе снова прозвучало что-то живое, удивляя меня и невольно волнуя.

– Если честно, – сказал он слегка насмешливо, – мне спокойнее, когда рядом люди, которые не боятся брать на себя ответственность, если надо.

Гаранин замолчал и неожиданно чуть придвинулся ко мне, заставив сердце пропустить удар.

– Вы ведь всегда так... – проговорил он негромко, глядя мне прямо в глаза. – Всегда идете вперёд первой, даже если можно было бы подождать. Это у вас откуда – с детства или по жизни пришлось?

В этот момент в нём не было ни начальника, ни льда. Сейчас директор говорил просто как мужчина, которому действительно интересно.

Я смущенно пожала плечами, пряча смятение:

– Наверное, с детства. Когда видишь, что другие не справляются, приходится браться самой. У меня так и дома было – трое младших, вечный дефицит взрослых...

Он, кажется, слушал. По‑настоящему. Его взгляд даже вспыхнул и потеплел... но в следующую секунду Гаранин тут же отступил и взял себя в руки.

– Про объяснительную не переживайте, – сказал он глухо. – Я подпишу.

Я кивнула, и тут он передал мне бумагу, случайно коснувшись моей руки. Почему-то этот мимолётный контакт мгновенно отдался в моей груди сладким разрядом тока.

– Спасибо за понимание, Евгений Александрович, – пробормотала я, не зная куда деваться от неожиданно нахлынувшего чувственного волнения.

Из директорского кабинета я вышла на подгибающихся ногах. Это было ожидаемо... вот только я и подумать не могла десять минут назад, что подгибаться они будут не от выговора, а от глупого женского томления.

Ох, Евгений Александрович... ну что вы за мужчина такой? Вечно с вами эмоциональные качели...

И самое пугающее, что это мне даже начало нравиться.

Глава 16. Похожа на Феникса

Глава 16. Похожа на Феникса

Разговор с Гараниным выбил меня из колеи сильнее, чем вся линейка и драка вместе взятые.

Пришлось даже некоторое время постоять в коридоре у окна, рассеянно глядя на привычный школьный хаос после линейки, но мысленно всё еще переваривая необычный тон директора.

За окнами хлестал дождь, и тёмный блеск мокрого асфальта отражался на стенах, будто кто-то разлил туда жидкое стекло. Дети, переобуваясь в раздевалке, топали так, что пол дрожал. Родители переговаривались громкими полушёпотами, все торопились, шумели, собирались по домам.

– Мама! – кто-то вцепился в мой рукав. – Мамочка, ну наконец-то!

Я моргнула, возвращаясь в реальность.

Моя дочка с горящими от беготни и переживаний щечками врезалась в меня маленьким взволнованным снарядом и буквально повисла на руке.

– Мам, – она подняла на меня большие встревоженные глаза, – скажи честно... Рому сильно накажут?

Вот так. Ни здрасьте, ни «как дела», а сразу в яблочко главной проблемы дня.

Я по привычке опустилась к ней на корточки, чтобы видеть её лицо на уровне глаз.

– С чего ты взяла, что его накажут за то, что он защищался? – спросила мягко. – Он ребёнок. Разберутся, поговорят, и всё.

– Но он очень боится... – она наморщила лоб. – Он думает, что папа будет на него злиться и накажет. За плохое поведение.

– А как его папа наказывает? – уточнила я осторожно, уже прекрасно зная ответ.

– Ну, Рома говорит, что за плохое поведение его папа... – дочка наморщила доб, припоминая услышанное выражение, -. ...совсем мозг ему выносит. Он у него и так страшный, а делается еще страшнее. Он же строгий директор...

Я сдержанно улыбнулась.

Ах, если бы моя Сашка знала, каким «строгим директором» он был пять минут назад...

Так. Сосредоточься на главном, Лина! Не хватало ещё делиться с ребёнком своими взрослыми мыслями!

– Не волнуйся, – сказала я и погладила её по плечу. – Они оба справятся. И Рому никто не станет разносить в клочья.

Дочка явно выдохнула от облегчения, но не успокоилась. Наоборот, торопливо добавила:

– Мам, а знаешь... мы сегодня с Ромой утром чуть-чуть подружились!

– Правда? – приятно удивилась я. – И как же вам это удалось?

– Не знаю! – Она всплеснула руками. – Просто я ему сказала «привет», и он не огрызнулся. Он сказал «привет» в ответ! И... ну... всё равно был злой. С самого утра!

Я вскинула брови:

– Прямо с самого-самого?

– Да! – Саша активно закивала. – Он ходил и хмурился. У него внутри гроза!

Тут мне стало интересно по-настоящему.

– А ты спросила, что случилось?

– Да. Спросила. Он сначала молчал, а потом сказал, что его папа встречается с этой... директоршей из его детдома. – Дочка скорчила такую физиономию, что мне сразу стало понятно очень и очень многое. – А Рома её ненавидит. Говорит, она противная и скользкая, как жаба. И она всё время наезжала на Феникса.

Я машинально переспросила:

– На Феникса?

– Ага, на Феникса, – повторила она так буднично, будто сказала «на хулигана из первого Б».

– А ты знаешь, кто это? – осторожно спросила я.

– Да мальчик какой-то из детдома, – Саша махнула рукой. – Я не знаю. Но Рома прям разозлился, когда про неё говорил. Даже другими нехорошими словами на нее обзывался. Мам, но он же совсем не такой, как все думают. Он просто...

Она поискала слово.

–...он как ёжик. Если трогать – будет колоться, а если оставить в покое – свернётся в клубочек и будет тихий.

Именно так. Я мысленно кивнула.

Итак, директриса детдома. Та, о которой шептались педагоги. Та, на которую намекала завуч. Та, с которой явно связана личная жизнь Гаранина...

И снова этот Феникс.

Слишком много совпадений.

Я внутренне перебрала факты: какие-то старые часы, мальчик из детдома, Ромин друг, директор – строгий, холодный, но вроде неплохой отец, который никак не может наладить отношения с сыном в силу недостатка эмпатии...

И теперь ещё эта директриса.

Пазл складывался слишком быстро. И мне от этого было не по себе.

– Мам... – дочка опять потянула меня за руку. – Я ещё кое-что должна сказать.

– Что же? – насторожилась я.

– Рома специально пропал.

У меня сердце ухнуло вниз.

– В смысле – пропал? Куда?

Она таинственно огляделась и понизила голос:

– Он прячется.

– Где?

– В старом кабинете географии. – И тут же нервно поджала губы: – Я обещала никому не говорить. Он думает, что его будут ругать. И боится, хотя говорит, что ему всё равно. Мам... – дочка взяла меня за руку. – Ты не выдашь его? Пожалуйста. Он правда думал, что после линейки его будут наказывать... или отправят в другой детдом, чтобы больше не мешать той директорше и его папе!

Я выдохнула.

Понять Рому сейчас было просто. Если к нему придёт кто-то строгий или равнодушный, то мальчик просто закроется. Если пойдёт завуч – он сбежит. Если пойдёт Аристарх Арсеньевич – он спрячется под парту ещё глубже. А если пойду я...

Ну, у меня хотя бы есть шанс, что он захочет поговорить.

Я присела к дочке и погладила её по рукаву.

– Я никому не скажу, – тихо пообещала я. – Но я должна к нему сходить. Ему сейчас важно знать, что он не один.

Она торжественно кивнула, доверив мне свою маленькую тайну, и я со вздохом направилась искать маленького беглеца.

Старый географический кабинет находился в дальнем крыле, туда, куда обычно ходили только учителя: пару лет назад этот класс официально вывели из расписания, потому что потолок над ним протекал каждую весну.

Но дверь туда всё равно не закрывали на ключ. Никто не боялся, что дети там будут играть. Место считалось слишком скучным даже для шалостей.

Когда я дошла, коридор был совсем тихий. Только гул вентиляции и дождь, который выбивал странный неровный ритм по подоконнику.

Я толкнула дверь, и та протестующе срипнула, разрезая тишину.

Внутри пахло сыростью, старыми картами, мелом и чем-то давно забытым, как будто в шкафу лежали воспоминания предыдущих поколений учеников. Свет из коридора выхватил кусочек пола, а дальше быо только полумрак, в котором угадывались силуэты парт и сломанного глобуса, упавшего на бок.

– Рома? – позвала я спокойным миролюбивым тоном. – Я знаю, ты здесь.

Тишина.

Я закрыла за собой дверь, чтобы не так сильно дуло в спину холодным воздухом, и осмотрелась.

По залитому дождём окну прошло отражение моего силуэта. Я шагнула глубже между старыми партами, среди которых запросто можно было спрятаться. И тут услышала угрюмое:

– Я же сказал ей не приводить никого.

Голос Ромы был звенел тревогой, но явно пытался казаться дерзким. Я двинулась на его звук, обошла две парты, нагнулась... и наконец увидела его.

Рома сидел на подоконнике, поджав ноги. Лицо пряталось в натянутом на голову капюшоне толстовки. Он смотрел куда-то в сторону, изображая равнодушие, но плечи выдавали абсолютно всё: он был напуган.

И злился за это сам на себя.

– Саша меня не приводила, – мягко сказала я. – Я сама пришла.

– Зачем? – Рома бросил на меня взгляд, быстрый и колючий. – Меня и так все достали.

– Я заметила, – кивнула я. – Поэтому и пришла.

Он фыркнул и отвернулся к окну.

Я не стала подходить слишком близко. Села на ближайшую парту так, чтобы между нами было расстояние, но не стена.

– Рома, ты чего здесь прячешься? – спросила его небрежно.

– Я не прячусь, – буркнул он. – Мне просто... тут нормально.

Ага. Именно поэтому он почти растворился в этой полутьме, пытаясь стать тенью.

– Ты думаешь, отец будет кричать на тебя? – спросила я осторожно.

Он слегка дёрнулся, как будто я попала точно в цель, и это его раздражало.

– Он директор, – сказал наконец неохотно. – Что он ещё может?

– Быть папой, например.

Рома коротко и безрадостно скривился.

– Он не такой.

И снова уткнулся в окно.

Я вздохнула и покрутила в руках ручку, чтобы дать себе секунду подумать.

– Слушай, – сказала я мягко. – Сегодня была ситуация, которая вышла из-под контроля. Это бывает. Но никто не собирается винить тебя во всем. Никто не будет кричать.

Он приподнял голову, недоверчиво:

– Вы откуда знаете?

– Потому что я из кабинета твоего папы только что вышла, – призналась я честно. – И поверь, там прозвучало много всего... но не про наказания. Он хотел разобраться и защитить тебя.

Рома покусал губу, пытаясь сделать вид, что ему всё равно. Но взгляд у него стал чуть спокойнее.

– А если он думает, что я специально? – спросил он тише. – Что я позорю его?

– Рома, – я покачала головой. – Ты реагировал на обиду. Это не позор. Это человеческая нормальность. Хуже, если бы ты позволил себя обижать.

Он вскинул глаза, и в них впервые не было колючей дерзости. Только уязвимость, которую он спрятал бы в секунду, если бы успел.

– Но все видели, как я подрался... – сдавленно сказал он. – Все.

– Ну и что? – я пожала плечами. – Они видели, что мальчик не дал себя в обиду. Это куда лучше, чем если бы ты просто стоял и терпел.

Рома переваривал мои слова с заметной неуверенностью, медленно и осторожно. Я не торопила его, молча сидя рядом, и спустя минуту это дало свои плоды. Он чуть расслабился и обмяк, искоса поглядывая на меня.

Снаружи громыхнуло, дождь усилился.

– Я думал, – пробормотал наконец Рома, – что если он увидит... он решит, как она.

– Как кто? – тихо спросила я.

Мальчик сделал глубокий вдох.

– Директорша. Детдома моего. – Он будто выплёвывал слова. – Она всегда говорила, что я проблемный. Что из меня ничего не выйдет. Что мне нужно держаться тише воды... и она... – Рома замолчал, и его лицо побагровело от каких-то сердитых мыслей, которые он держал при себе. – Короче. Она меня не любила.

Я не перебивала его. Он говорил слишком честно, чтобы рушить поток вопросами.

– А папа с ней теперь гулять ходит, – добавил он вощмущенно. – Как будто мне назло!

Я тихо выдохнула.

Вот оно.

Это и есть источник его злости, боли и дрожащей обороны. Вот где кроется камень преткновения между ним и отцом. В директрисе детдома, которая, судя по всему, активно портила детство не только Роме, но и его таинственному другу Фениксу. Наверное, Гаранин и не подозревал, какую медвежью услугу оказал сам себе, когда завел интрижку с ней.

И скорее всего, не подозревает до сих пор.

Вряд ли при их натянутых отношениях сын хоть что-то ему пытался объяснить про свое отвращение к этой женщине. Он ведь до сих пор не чувствует, что имеет право на это. А всё потому что директор чаще всего ведет себя с ребенком, как... директор. А не отец.

– Слушай... – я чуть пошевелилась на парте, чувствуя, что сама не знаю, как это сказать правильно. – У родителей иногда крыша едет от своих мыслей, а не от наших действий. Хочешь – просто иди к отцу и скажи ему прямо все, что у тебя в голове. Только спокойно, без криков, а то... – я помедлила и решила закончить совет на шутливой ноте: – ...вдруг он тебя испугается?

Рома снова поднял на меня глаза.

Теперь в них была не злость и не страх, а нечто такое, что меня вдруг тронуло до глубины души. Растерянная благодарность.

– Вы... так нормально разговариваете, – сказал он неловко. – Не как они. Не как будто я мешаю.

Я улыбнулась.

– Ты никогда мне не мешал. Даже когда огрызался.

На этом месте он впервые неуверенно улыбнулся самой крохотной, осторожной улыбкой, от которой у меня сжалось сердце.

Пауза между нами повисла естественной, мягкой нотой. И именно в эту тишину Рома вдруг сказал:

– Вы похожи на Феникса.

Я удивленно моргнула.

– На Феникса?

Он пожал плечами уже по-мальчишески спокойно.

– На Феникса. Он всегда выживает, даже если его сожгли.

И прежде чем я успела спросить хоть что-то ещё, он спрыгнул с подоконника, поправил капюшон и неожиданно легко, будто с его плеч слетел тяжелый груз, – выскочил за дверь.