Текст книги "Батя одного хулигана (СИ)"
Автор книги: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
– Спасибо, Марианна Григорьевна, – я едва сдержала облегченный выдох. – До понедельника.
Не теряя ни секунды, я развернулась и спустилась в холл. Забрала у охранника свое пальто, накинула его прямо на грязную водолазку и толкнула выходную дверь, шагнув под холодный ноябрьский дождь.
Отступать было некуда.
Я поеду в детский дом. Прямо сейчас. Сяду напротив этой мегеры-директрисы, про которую судачил весь наш школьный серпентарий, и припру её к стенке.
Да, заставить её прямо у себя в кабинете подписать какую-то бумажку о передаче ребенка мне на руки не выйдет – закон так не работает, никаких полномочий у неё на это нет, и она первая поднимет меня на смех. Но у меня был другой козырь.
Я буду давить на ее панический страх перед оглаской и проверками из-за ночного побега. Предложу ей сделку, от которой она не сможет отказаться: она официально скрывает его исчезновение, проводит по внутренним документам, что мальчик лежит с температурой в их изоляторе, и прямо сегодня же, используя все свои связи в опеке, запускает ускоренное оформление «гостевого режима» на мое имя. А если откажется и решит пойти на принцип, заявив в полицию – я пойду прямиком в прокуратуру и департамент образования с заявлением о том, до какого состояния она довела ребенка, что тот хромой сбежал в ледяную ночь.
Уж я-то прослежу, чтобы скандал прогремел на весь город, и от её кресла не осталось даже щепок.
Я заземлю эту ситуацию сама, повязав директрису круговой порукой. А уже потом, когда мы выиграем время, и у меня на руках будут реальные юридические козыри, я приду к Евгению Александровичу. И пусть он тогда орет, злится или влепляет мне выговор за этот самовольный отгул.
Главное, что Феликс будет в безопасности.
Глава 23. Логово мегеры
Глава 23. Логово мегеры
Дождь лил так, словно небесная канцелярия решила окончательно и бесповоротно смыть этот промозглый ноябрьский день в канализацию.
Пока такси, разбрызгивая мутные лужи, везло меня на другой конец города, меня колотила мелкая нервная дрожь. Я то и дело куталась в сырое пальто, хотя в салоне работала печка. Перед глазами стояла оставленная дома утренняя картина: тепло моей маленькой гостиной, запах корицы, тихо работающий телевизор и двое детей. Моя беззаботная Сашка и изломанный Феликс, свернувшийся под пледом, как побитый щенок.
И только сейчас, под монотонный стук автомобильных дворников, мой воспаленный мозг начал подкидывать мелкие, но катастрофически важные детали, на которые я в своей спасительной суете просто закрыла глаза.
Я вдруг вспомнила, как тускло блестел красный глазок камеры наружного наблюдения на фасаде школы вчера вечером – ровно над тем местом у забора, где Рома помогал мне поднимать хромающего Феликса из лужи. Ночная охрана обязана отсматривать периметр и класть рапорт на стол директора каждое утро. А еще Ромка... как он вернулся вчера домой к отцу? Перепачканный в грязи, тяжело дышащий и наверняка очень нервничающий. Гаранин с его рентгеновским зрением и маниакальным контролем просто физически не мог этого не заметить. Добавим к этому мой сегодняшний самовольный побег и экстренную бумажку об отгуле, всученную завучу Шипицыной прямо посреди коммунальной аварии...
Если Евгений Александрович вынырнет из своего затопленного подвала и сложит эти два факта, он позвонит сыну и вытрясет из него правду за тридцать секунд.
Но отступать было поздно. Именно ради этих мальчишек я сейчас ехала прямиком в пасть к самой настоящей гиене.
Здание детского дома встретило меня угрюмым серо-желтым фасадом за высоким забором, похожее чем-то на тюрьму. Стоило мне толкнуть тяжелую входную дверь, как в нос тут же ударил неистребимо казенный запах – густая смесь дешевой хлорки, застарелой сырости и перекипяченной капусты. Контраст с моим домом был настолько разительным, что у меня рефлекторно сжался желудок.
Как здесь вообще можно было жить? Как Феликс терпел это изо дня в день?
– Женщина, у нас неприемный день! Карантинные мероприятия! – недовольно рявкнула массивная вахтерша из своей стеклянной будки, когда я целенаправленно подошла к турникету.
Я достала из сумки свое раскрытое рабочее удостоверение и приложила его к стеклу так, чтобы она четко увидела фотографию и красную печать.
– Я из тридцать восьмой школы, – произнесла ровным, хорошо поставленным учительским тоном. – У меня экстренное дело к вашему руководству. Вопрос касается безопасности одного из ваших воспитанников и не терпит отлагательств. Откройте, пожалуйста.
Уверенность, официальный тон и упоминание безопасности ребенка сработали безотказно. Вахтерша растерянно моргнула, пробормотала себе под нос что-то невнятное, но кнопку всё-таки нажала. Турникет послушно щелкнул, пропуская меня внутрь.
Я поднялась на второй этаж, заставляя себя дышать медленно и глубоко. Адреналин, конечно, бушевал в крови, требуя сорваться на бег и ворваться в кабинет с криками, но я прекрасно понимала: если вести себя как сумасшедшая истеричка, то меня просто выставят вон с охраной, и Феликсу я ничем не помогу. Здесь нужна выдержка. Я – педагог, а не героиня боевика.
В приемной меня попыталась притормозить молоденькая испуганная секретарша.
– К Эльвире Эдуардовне нельзя! У нее сейчас работа с документами, она просила не беспокоить...
– Ничего страшного, я возьму ответственность за это вторжение на себя.
Я мягко, но непреклонно обошла растерянную девушку и, не давая ей времени на возражения, открыла массивную дубовую дверь. А затем сразу же плотно прикрыла ее за собой, чтобы отрезать нас от лишних ушей в приемной.
Кабинет оказался неожиданно просторным и обставленным с показной роскошью, которая резала глаз и совершенно никак не вязалась с облезлой краской и стойким запахом хлорки в коридорах самого детдома.
А за огромным полированным столом сидела она. Эльвира Эдуардовна.
Женщина, из-за которой наша железная завуч Шипицына скрипела зубами от ревности, торжественно объявляя всем новеньким, что место рядом с директором давно и прочно занято. И та самая мегера, которую маленький Рома метко окрестил «мерзкой и скользкой жабой», намеренно издевавшейся над его лучшим другом.
Правда, на жабу она совершенно не походила. Это была ухоженная женщина лет сорока пяти, прекрасно знающая себе цену. Идеальная салонная укладка волосок к волоску, строгий дорогой костюм, подчеркивающий фигуру, безупречный маникюр и неприятно-оценивающий прищур холодных глаз.
Директриса медленно оторвалась от каких-то бумаг, и ее тонкие губы скривились. Она явно была раздражена беспардонным появлением в своей личной вотчине постороннего человека.
– Вы вообще кто такая? – процедила она ледяным тоном, откладывая ручку в сторону. – И кто вам позволил входить сюда без доклада? Немедленно выйдите вон.
Я спокойно подошла к столу и, не дожидаясь приглашения, опустилась в массивное кожаное кресло для посетителей. А затем посмотрела ей прямо в глаза.
– Меня зовут Ангелина Андреевна Крылова. Классный руководитель из школы, где учится Рома Гаранин, – сухо представилась я. – И я пришла сообщить вам, что ваш воспитанник Феликс сейчас находится у меня.
Глаза директрисы сузились. Идеальные брови дрогнули, поползли вверх, но она быстро взяла себя в руки. Лишь пальцы с безупречным маникюром чуть крепче сжали край столешницы.
– Вот как, – медленно протянула она с обманчивой мягкостью, словно пробуя эту новость на вкус. – Значит, наш бегунок прибился к вам. И что же вы с ним делаете, Ангелина Андреевна? Прячете государственного ребенка?
«Наш бегунок... »
Я мысленно уцепилась за эту фразу и за то, как внешне спокойно она прозвучала.
И мне вдруг стало совершенно ясно, почему вахтерша внизу орала про внезапные «карантинные мероприятия» и строго неприемный день. А сама директриса сидит в своем роскошном кабинете, перебирает бумажки и не обрывает телефоны дежурной части.
Значит, она не заявила о пропаже ребенка в полицию! Эта ухоженная чиновница просто закрыла детдом для посторонних под предлогом карантина и пыталась найти хромого мальчишку своими силами, до дрожи в коленках боясь огласки и скандала.
Осознание того, что у меня на руках настоящий козырь, придало мне уверенности.
– Я его лечу, Эльвира Эдуардовна, – спокойно ответила я, глядя, как дернулся уголок ее рта. – Мальчик травмирован. У него растяжение щиколотки. Он насквозь промерз, истощен и категорически, до панической истерики, боится возвращаться в ваше учреждение. И он достаточно подробно рассказал мне почему. Про ваш изолятор и систематическую травлю старшими, на которую вы закрываете глаза. Про то, какие именно методы воспитания вы здесь практикуете.
– Фантазии трудного подростка... – лениво отмахнулась она, но я заметила, как напряглась ее челюсть. Тревога в ее глазах всё-таки прорвалась сквозь маску высокомерия. – Чего вы добиваетесь, милочка? Решили поиграть в мать Терезу? Глупо и наказуемо. Я сейчас же пришлю за ним нашу машину и дежурного воспитателя. И скажите спасибо, что я не заявлю на вас за самоуправство.
– Никто за ним не приедет, – я чуть подалась вперед, перехватывая инициативу. – И заявлять вы никуда не будете, потому что вы и о самом побеге никуда не заявляли. Ваш фиктивный «карантин» на входе – отличная попытка скрыть ЧП, но время работает против вас. Так что мы с вами заключим взаимовыгодную сделку.
Директриса перестала улыбаться, и ее взгляд стал колючим и острым, как битое стекло.
– Вы прямо сейчас по всем своим внутренним документам проводите, что Феликс никуда не сбегал, а лежит с высокой температурой в вашем изоляторе, – продолжила я, чеканя каждое слово. – И сегодня же, используя все свои карманные связи в опеке, экстренно запускаете процедуру временного патронажа или гостевого режима на мое имя. Официально. Мальчик останется у меня на абсолютно законных основаниях, а вы избежите огласки его ночного побега и сохраните свою должность.
Директриса издевательски хмыкнула, откинувшись на спинку кресла и скрестив руки на груди, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией.
– Вы мне угрожаете? А если я откажусь от этого щедрого предложения?
– Если вы откажетесь, – я понизила голос до холодно-вразумительного тона, – то я не только пойду жаловаться в департамент образования, а вызову скорую и наряд полиции прямо к себе домой. Я настою на официальном медицинском освидетельствовании его распухшей ноги и признаков истощения. Мы документально зафиксируем условия, до которых вы довели ребенка-инвалида, вынудив его сбежать в ледяной дождь. Вы же прекрасно знаете, как сейчас Следственный комитет и прокуратура любят показательные дела по детским домам? – я сделала паузу, давая ей время представить масштабы катастрофы. – Начнется доследственная проверка. К вам придут следователи изымать журналы. А где жесткая проверка условий содержания детей, там неминуемо всплывет и аудит ваших финансов. От вашего теплого кресла не останется даже щепок. Решайте, Эльвира Эдуардовна. Либо вы по-тихому оформляете мне бумаги, либо вас разорвут комиссиями. Выбирайте.
Я застыла с тревожно колотящимся сердцем. Что даст мой отчаянный блеф?..
Внезапно первоначальная тревога на лице этой прожженной, прошедшей десятки проверок чиновницы растаяла, а вместо нее появилась нехорошая усмешка. Она смотрела на меня сейчас, как на полнейшую идиотку.
– Какая пламенная речь... – директриса сухо-издевательски похлопала в ладоши. – Вы прямо Жанна д'Арк нашего времени, моя дорогая. А теперь послушайте меня внимательно, Ангелина Андреевна. Снимите свои розовые очки и посмотрите на реальное положение дел. – Она сцепила руки в замок, опираясь локтями на стол. – Побег детдомовца из учреждения – это, безусловно, неприятно. Это административный протокол, бумажная волокита и, в худшем случае, выговор для меня с занесением в личное дело. Я таких выговоров за свою жизнь пережила штук пять. А вот что такое ваши действия?
Она выдержала паузу, наслаждаясь тем, как краска медленно сходит с моего лица.
– Я забрала его с улицы, чтобы он не замерз насмерть, – процедила я, изо всех сил стараясь не выдать подступающей паники. – Любой суд учтет крайнюю необходимость. Я оказывала ему первую помощь.
– Первую помощь оказывают медики, Ангелина Андреевна, – она тихо рассмеялась, и этот снисходительный смех резанул по моим натянутым нервам. – А вы даже скорую ему не вызвали, верно? И в полицию не позвонили. Вы просто тайком утащили государственного ребенка к себе домой.
Внутри меня всё сжалось в ледяной комок.
Я вдруг с парализующей ясностью осознала, в какую именно ловушку загнала саму себя, решив сыграть на поле этой женщины. Мораль, сострадание и человечность здесь не имели никакого веса. Здесь правили бал сухие параграфы, которые она знала наизусть.
– Сокрытие несовершеннолетнего, – с удовольствием продолжила директриса, припечатывая меня каждым словом. – Похищение больного ребенка и незаконное удержание его в чужой квартире. Это, милочка моя, не выговор. Это статья Уголовного кодекса до пяти лет лишения свободы. Плюс конец вашей педагогической карьере – вас уволят с волчьим билетом в тот же день. А учитывая, что у вас самой, насколько я понимаю, есть свой ребенок... органы опеки будут просто счастливы проверить, насколько адекватна мать, которая тащит с улицы в дом маргинальных беспризорников.
С каждым ее словом ледяной холод сковывал мои внутренности всё больше.
Капкан, который я пыталась расставить для нее, с лязгом захлопнулся на моей собственной шее, потому что юридически она была безжалостно права. Одно ее слово – и моя жизнь превратится в руины... Но сдаваться, впадать в слезливую истерику и позволить этой женщине уничтожить Феликса я не собиралась. Если уж играть в эту рулетку, то до самого конца.
Я вскинула подбородок, изо всех сил стараясь унять предательскую дрожь в коленях, и вперилась в директрису немигающим, полным ярости взглядом.
– Звоните, – процедила, сжимая кулаки в карманах пальто так, что ногти до боли впились в ладони. – Звоните прямо сейчас, Эльвира Эдуардовна. Но зарубите себе на носу: если я пойду ко дну, я намертво вцеплюсь в вас и утащу за собой.
Она замерла, недоверчиво приподняв бровь, явно не ожидая отпора от раздавленной учительницы. А я подалась вперед, опираясь ладонями о ее полированный стол.
– Как только здесь появится полиция, я напишу чистосердечное признание, – мой голос зазвенел от напряжения. – И приложу к нему все показания Феликса. Полиция и медики зафиксируют его травмы, его истощение и панический страх в моей теплой квартире, а не где-нибудь в теплотрассе. Я пострадаю за самоуправство, да. Но вы сядете за истязания несовершеннолетнего и преступную халатность, повлекшую угрозу жизни. И мы еще посмотрим, чей адвокат окажется проворнее, и от кого пресса оставит мокрого места быстрее – от чокнутой учительницы, пожалевшей инвалида, или от директрисы-садистки!
Лицо Эльвиры Эдуардовны пошло некрасивыми красными пятнами. Моя готовность к взаимному уничтожению явно выбила ее из колеи, но ее непомерное эго и привычка к безнаказанности взяли верх.
– Ах ты дрянь!.. – выплюнула она, теряя весь свой лоск и внезапно переходя на агрессивное тыканье. – Не переоценивай свои силы!. У меня такие связи в опеке и прокуратуре, что твое заявление даже со стола дежурного не сдвинется. А вот за тобой приедут с мигалками!
Она резким злым жестом схватила свой дорогой смартфон и быстро набрала номер экстренной службы.
– Сейчас мы посмотрим, как ты запоешь, когда у тебя отберут собственного ребенка... – прошипела она, нажимая зеленую кнопку вызова и демонстративно включая громкую связь.
В динамике раздался первый длинный пронзительный гудок. У меня перехватило дыхание, а сердце рухнуло куда-то в желудок. Пульс застучал в висках с оглушительной силой.
Неужели это всё? Конец?..
Не успела я окончательно пасть духом, как вдруг раздался чудовищный грохот. Массивную дверь кабинета распахнули с такой сокрушительной силой, что она с жутким треском ударилась об ограничитель на стене, едва не сорвавшись с петель.
Я резко обернулась и ахнула, инстинктивно отшатнувшись в сторону. Директриса вздрогнула, выронив телефон на стол, и тот звякнул, продолжая отсчитывать гудки в пустоту, пока она судорожно не сбросила вызов, уставившись на вошедшего широко распахнутыми глазами.
На пороге стоял Евгений Александрович Гаранин.
Глава 24. Соглашение
Глава 24. Соглашение
Гаранин тяжело дышал, как будто поднимался в этот кабинет бегом. Белая рубашка, промокшая местами насквозь, была безнадежно перепачкана ржавой подвальной грязью и плотно прилипла к широкому мощному торсу. Рукава были небрежно закатаны выше локтей, обнажая напряженные до предела предплечья с вздувшимися венами, а его обычно безупречно уложенные темные волосы сейчас влажными прядями падали на лоб. С испорченных дорогих ботинок на светлый ковер директрисы капала грязная вода.
В одной руке он сжимал тетрадный листок, в котором я распознала свое экстренное заявление на отгул, которое я всучила Шипицыной. А в другой руке у него был знакомый старенький мобильник Ромки в синем чехле.
Опасения, которые настигли меня в такси, оправдались на все сто процентов.
Гаранин прекрасно знал, что я ищу с ним встречи по собственной инициативе только в одном-единственном случае – если дело касается Ромы. Вынырнув из своего коммунального апокалипсиса, когда воду наконец перекрыли, он наверняка вспомнил мое странное поведение при нашей встрече в подвале и пошел меня искать. И, разумеется, тут же наткнулся на завуча Шипицыну, которая с готовностью подсунула ему мое нелепое заявление.
Наверняка Гаранину даже не пришлось долго гадать, в чем дело. Он просто зашел к себе в кабинет, посмотрел на дерганого сына и прессанул его так, что вытряс всю правду за тридцать секунд. А уже потом, чтобы получить неопровержимые доказательства, поднялся в рубку охраны, отмотал записи с периметральных камер школы и увидел, как мы с Ромкой тащим хромающего Феликса из грязной лужи.
И он примчался следом. Бросил тонущую школу, наплевав на грядущую проверку из департамента, оставил завуча разгребать последствия потопа... и примчался сюда. В логово этой мегеры. За мной.
От осознания этого факта у меня закружилась голова, а сердце забилось с удвоенной силой.
– Ж-женя?.. – голос директрисы жалко дрогнул.
Вся ее чиновничья спесь, высокомерие и уверенность в собственной безнаказанности слетели с нее в ту же секунду, обнажив обычную, до смерти перепуганную женщину. Рука, всё еще тянувшаяся к оброненному телефону, медленно и безвольно опустилась обратно на стол.
Гаранин шагнул в кабинет и прошел мимо меня так, словно меня здесь вообще не было. Ни единого взгляда в мою сторону. Ни малейшего поворота головы. Его темные, полыхающие гневом глаза были сосредоточены исключительно на директрисе.
– Ты совсем страх потеряла, Эля? – сухо поинтересовался он, останавливаясь напротив ее стола. В этом ровном баритоне слышалась отчетливая угроза.
– Женя! – директриса попыталась вскочить со своего кресла, судорожно цепляясь наманикюренными пальцами за край столешницы. – Как хорошо, что ты приехал! Эта сумасшедшая училка... она же из твоей школы! Она украла моего воспитанника, представляешь? Я просто обязана была вызвать наряд полиции, она же совершила уголовное преступление, Женя! Я действовала строго по инструкции, я как раз набирала дежурную часть, чтобы...
– Рот закрой. – Гаранин оперся обеими руками о ее стол и навис над ней. Директриса инстинктивно вжалась в спинку своего кресла. – Инструкции она вспомнила... Значит, решила поиграть в вершительницу судеб и сломать жизнь моей сотруднице. А вот ты, кажется, забыла, с кем разговариваешь.
– Жень, ну зачем ты так? – жалобно протянула она, глядя на него снизу вверх. – Мы же столько времени не виделись, я скучала, а ты врываешься и устраиваешь этот жуткий скандал из-за какой-то...
– Мой сын сейчас трясется от страха, потому что боится, что его лучшего друга прямо сейчас заберут в полицию по твоей милости, – процедил Гаранин. – А моя сотрудница, мать-одиночка, рискует своей свободой и карьерой, укрывая у себя избитого хромого пацана, который предпочел сбежать в ледяной ливень, лишь бы не оставаться в твоем образцово-показательном концлагере. И ты решила сдать ее ментам. Ты думала, я этого не узнаю? Думала, я не проверю камеры и не приеду за ней?
– Женя, это клевета! – торопливо воскликнула она, пытаясь защищаться, но ее голос уже предательски срывался. – Этот мальчишка сам... он проблемный, неадекватный и...
– Я сказал – молчать, – Гаранин даже не повысил тон, но в его глазах полыхнуло такое бешенство, что директриса подавилась собственными словами. – Ты обвиняешь мою сотрудницу в похищении? Серьезно, Эля? Решила потрясти уголовным кодексом? Отличная идея. Давай поговорим про кодекс.
Директриса нервно дернула плечом, судорожно пытаясь удержать на лице маску оскорбленного чиновничьего достоинства.
– Не понимаю, к чему ты клонишь, Женя, – процедила она. – У меня в учреждении идеальный порядок! И меня твоими пустыми угрозами не запугать!
Он выпрямился и заложил руки в карманы испачканных брюк.
– Ты, видимо, забыла про свои махинации с целевыми федеральными фондами? И про мертвые души в зарплатных ведомостях твоего расчудесного интерната? Забыла, из каких именно спонсорских денег ты купила себе тот новенький белый внедорожник в прошлом году, который по бумагам числится как микроавтобус для перевозки инвалидов?
Лицо Эльвиры Эдуардовны, и без того бледное, приобрело землисто-серый оттенок, и слой дорогой пудры на ее щеках вдруг стал выглядеть как растрескавшаяся штукатурка на трупе.
– Женя... нет... – прошептала она одними губами, трясущимися руками хватаясь за край стола. – Мы же с тобой... мы же не чужие люди. Ты же не сделаешь этого... Женечка, пожалуйста...
Я невольно прикусила изнутри щеку, чувствуя, как жалко и мерзко прозвучала эта ее попытка надавить на их давнюю интимную связь. Вся наша школа взахлеб сплетничала о том, что между ними был роман. Но сейчас, глядя на ледяное лицо Гаранина, я отчетливо поняла: всё это уже в глубоком прошлом. Он смотрел на нее с равнодушием мужчины, который закрыл эту дверь навсегда. А вот ее уязвленное женское эго просто корчилось от понимания, что он примчался сюда, рискуя всем, ради другой.
– Сделаю, – безжалостно отрезал Гаранин.
Он замолчал на секунду, а затем повернул голову в мою сторону с суровым требовательным ожиданием. Он примчался сюда, чтобы вытащить меня из капкана, перехватил инициативу и загнал директрису в угол, но понятия не имел, каким именно был мой изначальный план.
– Зачем вы сюда приехали, Ангелина Андреевна? – властно спросил он. – Что конкретно вы собирались сделать? Говорите.
Я судорожно сглотнула, понимая, что он прямо сейчас дает мне в руки заряженное оружие, и поспешила отодвинуть все лишние мысли подальше.
– Официальные бумаги на временный патронаж, – отчеканила в ответ, глядя прямо в паникующие глаза Эльвиры Эдуардовны. – Документ о временном пребывании несовершеннолетнего в семье гражданина в связи с необходимостью индивидуального ухода и лечения. Чтобы мальчик остался у меня легально.
Гаранин коротко кивнул, оценив юридическую точность моего требования, и перевел холодный взгляд на директрису.
– Ты слышала ее, Эля. Доставай бланки и оформляй прямо сейчас, при мне. Если ты этого не сделаешь, завтра утром к тебе приедет прокурорская проверка, которую инициирую лично я. И ты сядешь. Надолго и всерьез. Твои карманные связи в опеке тебе не помогут, потому что я пойду выше. – Он сделал короткую паузу, позволяя масштабам угрозы дойти до ее мечущегося разума, и жестко добил: – А если ты хоть пальцем посмеешь тронуть мою сотрудницу... или этого мальчишку... если ты хоть слово кому-то пискнешь про его побег – я тебя оставлю с волчьим билетом, полной конфискацией имущества и уголовным делом. Ты меня услышала?
Невольно прижав ледяные руки к пылающим щекам, я просто не могла поверить в то, что вижу собственными глазами.
Он защищал меня так яростно и бескомпромиссно, что это в голове не укладывалось. Потому что на кон он ставил свой собственный статус, связи и безупречную репутацию... и всё ради какой-то проблемной учительницы с наивно-обостренным чувством справедливости, от которого обычно шарахаются в сторону люди с реальным жизненным опытом.
Лицо Эльвиры Эдуардовны исказилось, отражая красноречиво горькое озарение. Похоже, она всё поняла абсолютно по-своему: Гаранин бросил ее, охладел и прекратил их интрижку не просто так, а именно из-за меня – своей новой пассии. И теперь директриса взирала на меня с такой жгучей женской ненавистью, что мне на миг стало жутко.
Не произнеся больше ни единого слова возражения, она выдвинула нижний ящик своего огромного стола трясущимися руками и, судорожно порывшись в папках, достала нужные стандартные бланки. Она дважды роняла ручку на пол, прежде чем смогла вписать в графы мои данные, которые я диктовала севшим голосом, и имя Феликса.
В огромном кабинете повисла неприятно затянувшаяся тишина. Слышно было только прерывистое дыхание Гаранина, шуршание бумаги и тяжелый властный стук синих печатей, которые директриса ставила на каждый документ, заверяя свою подпись. Она оформляла передачу ребенка под мою ответственность задним числом, скрывая факт побега и полностью легализуя нахождение Феликса в моей квартире.
Спустя мучительно долгие две минуты всё было кончено.
Эльвира Эдуардовна молча пододвинула стопку документов на край стола, не глядя на нас. Выглядела она при этом постаревшей лет на десять.
Гаранин сгреб листы и цепко просмотрел каждую строчку. Потом сложил листы вдвое и надежно спрятал их во внутренний карман своих испачканных брюк. Это был его трофей. Щит, который я так отчаянно пыталась добыть в одиночку и который он выбил для меня за пару минут.
Только после этого, когда юридическая безопасность была обеспечена, он медленно повернулся ко мне.
И вся моя мимолетная эйфория от чудесного спасения улетучилась в ту же секунду.
Его взгляд не обещал ничего хорошего. Если на директрису он смотрел с холодным презрением, то меня он сейчас прожигал такими молниями, что у меня аж поджилки затряслись. Он злился. Я видела, что желваки на его лице так и ходят ходуном.
Гаранин сократил расстояние между нами в два широких стремительных шага и жесткой хваткой перехватил меня чуть выше локтя. Его пальцы впились в ткань моего пальто, как гидравлические тиски, не оставляя ни единого шанса вырваться.
– А теперь, – пророкотал он глухим тоном, не терпящим ни единого возражения, – мы уходим, Ангелина Андреевна. И по дороге вы мне сами всё расскажете. От первого и до последнего слова.
Он реально потащил меня к выходу, вообще забив на сдувшуюся директрису. Я еле поспевала за его злыми широченными шагами, то и дело спотыкаясь на каблуках и задыхаясь от такого марш-броска.
Дверь кабинета с грохотом захлопнулась за нашими спинами, отрезав нас от этой мегеры. Мы почти бежали по длинному пустому коридору детдома, насквозь пропахшему хлоркой и переваренной капустой. И пока я глотала воздух, чувствуя на локте его железобетонную хватку, до меня с пугающей ясностью дошла одна простая вещь.
От опеки, ментов и реального срока меня, может, только что и отмазали. Но вот настоящий персональный армагеддон для меня только начинался. И спрятаться от него было негде.
