Текст книги "Батя одного хулигана (СИ)"

Автор книги: Алёна Амурская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 19. Беспризорник

Глава 19. Беспризорник

Осенние каникулы пролетели как в тумане.

Целую неделю я просидела дома с Сашкой, честно стараясь быть нормальной мамой: мы гуляли, смотрели мультики, пекли шарлотку и много рисовали. Но всё это время я функционировала словно на автопилоте, потому что мыслями постоянно, просто маниакально возвращалась на ту темную лестничную клетку.

Казалось, запах терпкого мужского парфюма и крепкого кофе намертво въелся не только в мою одежду, но и под кожу. Стоило мне закрыть глаза, как я снова ощущала спиной холод шершавого бетона, а на губах – жесткий, властный, сносящий все разумные преграды поцелуй директора.

Гаранин Евгений Александрович...

Мой строгий начальник...

Человек, который должен был оставаться за железобетонной стеной субординации, но вместо этого одним рывком взял и перечеркнул все правила. Я накрутила себя до такой степени, что совершенно не представляла, как теперь смотреть ему в глаза.

И вот сегодня настал первый день второй четверти. Я шла в школу почти как на эшафот.

Каждый раз, когда в коридоре раздавались тяжелые мужские шаги, у меня непроизвольно замирало сердце. Я вздрагивала, роняла мелки и ловила себя на том, что задерживаю дыхание и пялюсь на дверь, как нашкодившая первоклашка. Я панически боялась с ним столкнуться и одновременно -ох, как же стыдно признаться самой себе! – до одури хотела увидеть его снова. Чтобы хотя бы понять, что это было.

Мимолетный срыв?

Ошибка уставшего мужчины?

Или начало чего-то, с чем я совершенно не готова справиться?

Но судьба неожиданно сжалилась над моими истрепанными нервами. Гаранина в школе не было с самого утра. Кто-то в учительской обмолвился, что он уехал в департамент образования на какое-то бесконечное совещание по итогам каникул и появится разве что к вечеру, а то и вообще завтра. Это известие позволило мне наконец-то нормально выдохнуть, расправить плечи и перестать шарахаться от каждой тени.

Уроки первого учебного дня наконец-то закончились. По расписанию у меня стояло дежурство на крыльце – нужно было проследить, чтобы отдохнувшая и гиперактивная после каникул малышня благополучно разбрелась по домам и не устроила потасовку прямо на ступеньках.

Погода стояла мерзкая. Классический столичный ноябрь во всей своей промозглой красе. В воздухе висела влажная, пробирающая до костей сырость, а пронизывающий ветер с остервенением гонял по мокрому асфальту почерневшие слипшиеся листья, швыряя их под ноги спешащим людям. Я зябко куталась в пальто, переминаясь с ноги на ногу, и механически кивала прощающимся со мной ученикам.

Школьный двор постепенно опустел, и гул детских голосов стих. И именно в этот момент относительной тишины боковым зрением я уловила какое-то странное движение за высокой чугунной оградой школы.

Там, в тени раскидистого старого тополя, почти сливаясь со стволом дерева, стояла одинокая маленькая фигура.

Я прищурилась, пытаясь рассмотреть ее сквозь прутья забора и пелену моросящего дождика, и поняла, что это подросток. Совсем худенький, лет десяти, может, одиннадцати. Он явно простоял там уже довольно долго, потому что его плечи были понуро опущены, а сам он как-то болезненно переминался с ноги на ногу, очевидно стараясь перенести вес на правую сторону, словно левая причиняла ему дискомфорт.

Первой мыслью было окликнуть его, спросить, не ждет ли он кого-то из младшеклассников. Но что-то меня остановило. Как учительница, я уже успела наметанным глазом изучить контингент нашей школы. Наши дети так не одевались и так себя не вели. На этом подростке была слишком легкая, откровенно потрепанная и застиранная осенняя куртка, которая к тому же была ему велика размера на два – рукава свисали почти до кончиков пальцев. Потертые джинсы, промокшие снизу кроссовки сомнительного качества...

Он стоял неподвижно, как нахохлившийся воробей, и неотрывно смотрел на школьные двери, словно высчитывал кого-то конкретного в потоке выходящих детей. А потом мальчишка чуть повернул голову, спасаясь от порыва ледяного ветра, и уличный свет выхватил его лицо.

У меня внутри всё болезненно сжалось, потому что всю левую щеку подростка уродовал жутковатый бугристый шрам от старого тяжелого ожога. Кожа там была стянута и неестественно блестела.

Кто же это такой и кого он так терпеливо ждет..?

Мои мысли вдруг заметались, лихорадочно цепляясь за детали. Этот затравленный, колючий взгляд исподлобья, стоптанные кроссовки, куртка явно с чужого плеча... Мальчишка до боли напоминал беспризорника, сбежавшего из детского дома. А ведь Рома как раз детдомовский! И он жутко переживал за своего друга, который остался там, во власти ненавистной директрисы.

Но главное – этот страшный шрам. Ожог.

В памяти яркой вспышкой пронеслись недавние слова Ромки, сказанные в полутемном старом классе:«Вы похожи на Феникса. Он всегда выживает, даже если его сожгли».

Пазл в голове сложился с оглушительным щелчком. Феникс – мифическая птица, возрождающаяся из пепла. Какое еще прозвище могли дать в детдоме парню с обожженным лицом? Никаких совпадений быть не могло. Промерзший чужой подросток со шрамом от ожога, сбежавший из детдома, чтобы подежурить у ворот нашей школы в такую погоду и напряженно высматривать кого-то среди учеников...

Это был он! Тот самый друг Ромы по прозвищу Феникс. Мальчик, чьи сломанные часы младший Гаранин до сих пор таскал в кармане, как самую великую драгоценность в мире. Я была в этом почти уверена.

В этот момент тяжелые дубовые двери за моей спиной со скрипом открылись, и на крыльцо вышел Рома.

Как обычно, он покидал школу одним из последних, словно намеренно оттягивал момент возвращения домой или просто избегал шумной толпы одноклассников. Вид у него был привычно угрюмый и нахохлившийся. Лямка тяжелого рюкзака небрежно болталась на одном плече, темная челка падала на глаза, а руки были глубоко засунуты в карманы куртки. Типичный маленький волчонок, готовый в любую секунду оскалиться на весь мир.

Рома сделал пару шагов вниз по ступенькам, рассеянным пинком отправил в полет какой-то мокрый каштан и вдруг замер как вкопанный.

Его взгляд сфокусировался на фигуре за чугунной оградой.

Я стояла чуть в стороне и могла видеть его лицо так ясно, словно он был под светом софитов. То, что отразилось в глазах этого вечно закрытого колючего мальчишки, поразило меня до глубины души. В первую долю секунды его лицо озарилось такой ослепительной искренней радостью, что он показался мне обычным благополучным ребенком. Он даже подался вперед, приоткрыв рот, словно собирался радостно крикнуть.

Но эта яркая эмоция прожила ровно мгновение.

На смену детской радости тут же пришла острая паническая тревога, и радость стерло с его лица, словно мел с доски. Рома порывисто дернулся к забору, сделал один быстрый шаг и тут же, словно наткнувшись на невидимую стену, резко затормозил.

Его плечи сжались. Он затравленно, с каким-то животным страхом оглянулся на светящиеся окна школы. Я видела, как лихорадочно бегают его глаза, сканируя двор, крыльцо, фасад здания.

Он явно боялся, что его друга увидят взрослые. Я, другие учителя, вездесущая охрана или вечно недовольная и очень бдительная завуч Шипицына, которая терпеть не могла «посторонний элемент» на территории престижного заведения.

Рома не мог не понимать, чем это обернется для беглого детдомовца в грязной куртке. В лучшем случае его с криками и угрозами прогонят прочь, как бродячую собаку. В худшем – охранник нажмет тревожную кнопку, вызовет полицию и опеку, и тогда для белого детдомовца начнется настоящий ад с протоколами и наказаниями в ненавистном учреждении.

Тем временем беспризорник просто стоял под дождем. Заметив, что Рома его увидел, он посмотрел на него и по-взрослому сдержанно кивнул. В этом коротком безмолвном послании читался удивительно простой и трогательный смысл: «Я здесь. Я пришел просто проверить, как ты тут справляешься в своей новой мажорной жизни, мелкий».

Никаких объятий или криков. Только суровый молчаливый контакт двух мальчишек, слишком рано узнавших изнанку жизни.

Я стояла, замерев, и чувствовала, как у меня самой щемит сердце от этой сцены.

Рому буквально разрывало на части, и это было видно по его напряженной до предела позе и сжатым кулакам. Его неудержимо тянуло туда – к единственному близкому другу из прошлого, который подарил ему те сломанные часы. И одновременно его парализовывал страх навлечь на него беду.

В этот момент во мне проснулась не строгая столичная учительница Ангелина Андреевна, обязанная блюсти устав и порядок, а просто Лина. Обычная женщина и мать, которая не могла спокойно смотреть на то, как страдает ребенок.

Я приняла решение за долю секунды.

– Рома, – окликнула я его негромко, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально мягко и обыденно, без командирских ноток.

Сын директора вздрогнул всем телом, словно его ударили хлыстом, и резко обернулся ко мне, заслоняя собой вид на забор. В его серых глазах плескался чистый ужас, пока я спускалась с крыльца, а потом направилась прямо к ним, к чугунным прутьям школьной ограды.

Феликс по ту сторону забора замер, мигом вычислив во мне человека явно из администрации школы. Для детдомовца в бегах любой такой взрослый – это ходячая сирена и угроза. Его щуплое тело напряглось, готовое в любую секунду сорваться с места.

– Стой, я только... – попыталась я мягко остановить его, приподняв пустые ладони.

Но куда там. Сработал обычный рефлекс беспризорника – убегать при малейшей опасности.

Мальчишка дернулся и резко развернулся, чтобы спастись в темном переулке за гаражами. Но он слишком торопился. Асфальт был глянцево-скользким от моросящего дождя, покрытым слоем раскисших листьев. К тому же его врожденная или приобретенная хромота сыграла с ним злую шутку, и слабая нога просто не выдержала такого резкого переноса веса.

Кроссовок соскользнул с мокрого бордюра, а затем лодыжка неестественно подвернулась с мерзким чавкающим звуком, который, казалось, я услышала даже сквозь шум ветра.

Феликс рухнул на асфальт, как подкошенный, издав глухое сдавленное рычание загнанного звереныша сквозь стиснутые зубы. Он свернулся в комок, судорожно схватившись за поврежденную ногу, потом тут же попытался вскочить, уползти и скрыться, но стоило ему опереться на подвернутую стопу, как лицо его исказила гримаса невыносимой боли, и он снова осел на мокрую землю.

– Феникс! – душераздирающе отчаянный детский крик разорвал тишину школьного двора.

Рома мгновенно забыл обо всех своих страхах, конспирации и правилах.

Он сорвался с места и пулей рванул к забору, протискиваясь в приоткрытую калитку и сбрасывая на ходу рюкзак, чтобы быстрее оказаться рядом с упавшим другом.

Я бросилась следом за ними, не разбирая дороги и не обращая внимания на глубокие лужи, в которые попадали мои туфли.

В голове молниеносно проносились варианты действий.

Гаранина в школе нет. Этого жесткого, непререкаемого мужчины, который одним своим ледяным тоном мог бы разрулить любую ситуацию и взять ответственность на себя, сейчас просто не было рядом. Никто не отдаст приказ. Никто не скажет, как правильно поступить.

Я здесь главная. И выбор только за мной.

Инструкция, устав школы и должностные обязанности требовали от меня немедленно сообщить о постороннем травмированном подростке на территории школы на пост охраны, вызвать дежурного администратора – то есть Шипицыну, – и позвонить в скорую. А дальше завертится бездушная бюрократическая машина: полиция, акты, выяснение личности и неизбежное, позорное возвращение беглого детдомовца обратно в тот ад, из которого он сбежал.

Я посмотрела на этих двоих и поняла: к черту инструкции. К черту Шипицыну с ее протоколами. Сначала надо просто поговорить с этими двумя несчастными детьми, а там посмотрим.

Услышав мои торопливые шаги, Рома мгновенно вскинулся. Он упал на колени прямо в грязную лужу перед мальчишкой и раскинул руки в стороны, загораживая друга своим маленьким телом, как настоящий дикий зверек, защищающий свою стаю. За его спиной Феникс, белый как мел, с испариной на лбу, глухо шипел от боли, предпринимая жалкие попытки отползти подальше от меня на одних руках, и волочил за собой травмированную ногу.

По бледным щекам Ромы потекли злые отчаянные слезы, смешиваясь с каплями дождя.

– Не трогайте его! – заорал он мне в лицо сорванным голосом, в котором звенела настоящая истерика. – Не смейте! Мы уйдем! Мы сейчас же уйдем, только не зовите ментов!

Глава 20. Феникс по имени Феликс

Глава 20. Феникс по имени Феликс

Я судорожно сглотнула тугой ком, вставший поперек горла от этого полного отчаяния детского крика.

Затем, вместо того чтобы нависать над перепуганными мальчишками грозной фигурой школьного правосудия, сыпать угрозами и читать нотации из устава, осторожно присела перед ними на корточки.

Подол моего светлого пальто опасно мазнул по краю грязной лужи с бензиновыми разводами, но мне было совершенно плевать на химчистку. Главное, что теперь я не давила на них авторитетом сверху вниз, а оказалась с ними на одном уровне – глаза в глаза.

– Рома, – спокойно позвала я, глядя прямо в бледное лицо мальчика. – Рома, посмотри на меня.

Он дернулся, хватая ртом холодный воздух, как выброшенная на берег рыба, но всё-таки заставил себя поднять голову. Его серые, так болезненно похожие на отцовские, глаза встретились с моими. В них плескался затравленный животный страх. Он ждал удара. Был явно уверен, что я прямо сейчас достану телефон и наберу номер дежурного.

– Никого мы звать не будем, – отчеканила я, чтобы смысл моих слов дошел до него сквозь пелену паники. – Слышишь меня? Никакой охраны. Никакой полиции. Никакой Марианны Григорьевны. Я просто хочу помочь. Ты же видишь, ему больно.

Очень плавно и медленно, чтобы не спровоцировать резкую реакцию, я протянула руку, и мои пальцы легли на напряженное дрожащее плечо Ромы. Я легонько, но настойчиво потянула его в сторону, отодвигая от упавшего друга.

Это был переломный момент. Я буквально кожей чувствовала, как в его голове прямо сейчас со скрипом вращаются шестеренки, пока он лихорадочно взвешивает все «за» и «против». В его искореженной картине мира взрослым верить было категорически нельзя. Взрослые – это те, кто предают, отправляют в детдом, наказывают, читают нотации и отнимают важные для него вещи под лозунгом ерунды.

Но по мере того, как он смотрел на меня, я видела в его глазах вспыхнувшее осознание.

Он вспомнил.

Вспомнил ту стычку с третьеклассниками, когда я разогнала хулиганов, но не стала отчитывать его. Вспомнил, как я забрала те старые разбитые часы – единственную ниточку, связывающую его с Фениксом, – и не отдала их его отцу со словами «посмотрите, что за дрянь таскает ваш сын». Я сама их починила. Своими руками зашила старый кожаный ремешок, заставила мастера смазать механизм, чтобы они снова затикали, и вернула их ему. Не выставив его при этом виноватым перед Гараниным.

Я словно читала по его лицу: раз эта странная учительница не выбросила подарок Феникса, значит, не предаст и его самого.

Рома по-детски шумно всхлипнул, и его напряженные плечи вдруг как-то разом осели, словно из них выпустили воздух. Он все еще напряженно, почти не мигая, следил за каждым моим движением, готовый в любую секунду снова броситься на защиту, но свои маленькие кулаки опустил. А значит, принял решение – выдать мне кредит доверия.

Он медленно отступил в сторону, пропуская меня к старшему другу.

Я пододвинулась ближе к Феликсу. Мальчишка инстинктивно дернулся назад, пытаясь вжаться в мокрый бордюр. Он смотрел на меня из-под намокшей челки с такой жуткой загнанной злобой, что мне стало не по себе. Как волчонок, попавший в капкан. Но сил сопротивляться, ползти или отбиваться у него уже физически не было. Боль слишком сковывала его.

– Тихо, тихо, герой, не дергайся, – пробормотала я миролюбивым тоном, игнорируя его враждебный взгляд, и осторожно потянулась к его ноге.

Пальцы коснулись щиколотки прямо через плотную, промокшую насквозь ткань потертых джинсов. И даже сквозь эту преграду я сразу же почувствовала, как сустав стремительно наливается горячим, пульсирующим отеком. Нога горела.

Я аккуратно ощупала лодыжку. Феликс зашипел, до боли закусив бледную губу, но не отдернул ногу. Кости, слава богу, вроде бы казались целыми – ни неестественной подвижности, ни характерного хруста. Это было простое растяжение связок.

Но ситуация усугублялась одним катастрофическим фактом, который я поняла только сейчас. Это была его левая нога. Та, на которую он хромал. Мышцы и связки на ней, судя по всему, из-за старой травмы были и так атрофированы, слабы и нетренированны. Здоровый человек с таким растяжением мог бы кое-как, стиснув зубы, дохромать до ближайшей лавочки. Но Феликс опереться на эту стопу не мог физически. Она его просто не держала.

Ни о каком побеге своими ногами не могло быть и речи. Ему нужен был абсолютный покой, ледяной компресс, чтобы снять этот жуткий отек, тугая фиксирующая повязка и обезболивающее. И уж точно не лежание в луже под ноябрьским дождем.

Чтобы хоть как-то снять его панику и переключить внимание, я решила проявить к нему нормальное взрослое уважение. Без всякого педагогического сюсюканья и слащавого причитания «ох, бедненький мальчик».

Я посмотрела на шмыгающего носом Рому и небрежно сказала:

– Рома, мы с твоим другом вроде как уже заочно знакомы, благодаря часам, но ты нас так официально и не представил. Это невежливо.

Рома растерянно моргнул, явно выбитый из колеи такой сменой темы. Он вытер нос тыльной стороной грязной ладони, посмотрел на старшего товарища, потом на меня и как-то неуверенно буркнул:

– Это Феликс... Но вообще-то все свои зовут его Феникс.

Я перевела взгляд на мальчишку с обожженной щекой. Тот смотрел на меня с нескрываемым подозрением, но в глазах появилась легкая растерянность.

С самым серьезным видом я кивнула ему и представилась:

– Ангелина Андреевна. Приятно познакомиться, Феликс. У тебя отличное прозвище, полностью себя оправдывает. А теперь давай-ка думать, как нам всем вытаскивать тебя отсюда, пока мы втроем не заработали воспаление легких на этом прекрасном мокром асфальте.

Пока я всё это говорила, в моей голове проносился настоящий ураган мыслей, и картинки будущего рисовались одна мрачнее другой.

У меня был выбор без выбора.

Вариант первый – завести его в школу. Но это был стопроцентный капкан-мышеловка. Всюду, на каждом этаже, на каждой лестничной клетке висели камеры видеонаблюдения, план которых лично утверждал въедливый Гаранин. На главном входе сидел охранник, который обязан фиксировать всех посторонних. А даже если бы мне чудом удалось протащить Феликса через запасной выход и спрятать в своем кабинете... И что дальше? Через пару часов школу закроют, коридоры обойдет дежурный администратор, здание поставят на пульт сигнализации. Он окажется заперт там, больной, без еды и помощи, а утром его найдут и сдадут полиции.

Вариант второй – оставить его на улице. Сделать вид, что я ничего не видела. Сказать Роме: «Пока, мальчики, разбирайтесь сами». Но это значило оставить травмированного, промерзшего до костей пацана на верные неприятности. Он замерзнет здесь к ночи или попадется на глаза первому же патрулю ППС, который моментально вернет его в тот самый детдом к директрисе, которую он так ненавидел.

Был только один выход, устраивавший меня на данный момент.

И этот выход означал, что я собственными руками подписываю себе смертный приговор как педагогу.

Решение, за которое наша правильная завуч Шипицына с наслаждением сожрала бы меня с потрохами на ближайшем педсовете, раскатав мою репутацию в тонкий блин... а Евгений Александрович Гаранин, узнай он об этом, уволил бы меня по статье за грубейшее нарушение всех мыслимых правил и инструкций.

Ох, что же ты творишь, Лина-Ангелина...

– Значит так, – я шумно выдохнула. – В школу нам нельзя. Там сейчас дежурный, охрана и камеры. Светиться нельзя. Мы едем ко мне домой, и точка.

Оба мальчишки уставились на меня так, словно я только что предложила им угнать космический корабль.

Я решительно поднялась на ноги. Затем, наклонившись над сидящим в луже Феликсом, протянула ему обе руки.

Тот впал в настоящий ступор. В его суровом детдомовском мире педагоги так себя не вели. Не скрывали беглецов от полиции и уж точно не тащили беспризорников к себе в квартиры. Он смотрел на мои протянутые ладони с таким недоверием, словно ожидал подвоха.

– Ну же, давай, цепляйся за шею, – скомандовала я, стараясь звучать бодро. – На больную ногу даже не пытайся наступать, держи её на весу. Я буду тебя держать, не упадешь.

Феликс сглотнул, неловко потянулся и неуверенно, дрожащими от холода и боли руками обхватил меня за шею. От него пахло мокрой псиной, дешевым мылом и улицей. Я перекинула его тяжелую, промокшую насквозь руку себе через плечо и крепко перехватила мальчишку за худую талию.

Господи, каким же пугающе легким и тощим он оказался под этой дурацкой безразмерной курткой! Там были одни острые кости, ребра да упрямо натянутые сухожилия. Не ребенок, а перышко.

– Рома! – строго прикрикнула я на младшего Гаранина, чтобы вывести его из оцепенения. Ему нужно было дать задачу, чтобы он почувствовал себя нужным и перестал паниковать. – Хватит хлопать глазами. Бери его рюкзак. И свой тоже хватай. Понесешь вещи и поможешь мне довести его до перекрестка, а там вызовем такси. Понял?

Сын директора подхватился как ужаленный, и в его глазах снова появился осмысленный блеск. Он судорожно закивал, хватая из лужи грязный рюкзак Феликса, накидывая его себе на одно плечо, а свой – на другое.

– Понял, Ангелина Андреевна! Я помогу! – пискнул он, пристраиваясь с другого бока к Феликсу и пытаясь подставить ему свое маленькое плечо для опоры.

И мы пошли. Точнее, похромали.