Текст книги "Гуманный выстрел в голову"

Автор книги: Алексей Пехов

Соавторы: Сергей Лукьяненко,Дмитрий Казаков,Кирилл Бенедиктов,Леонид Каганов,Игорь Пронин,Юлий Буркин,Юлия Остапенко,Алексей Толкачев,Сергей Чекмаев,Юрий Погуляй
сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 38 страниц)

Лин огляделся.

Несколько аскетичная, но застеленная свежайшими простынями кровать стояла в небольшой, практически пустой, если не считать низенького столика с вазой фруктов, комнате. В широкое окно вливались солнечные лучи, на противоположной стене плясали зайчики.

Кошмарный сон отступил, Конрад с упоением привыкал к новому телу, напрягал и расслаблял бицепсы, приседал, даже нанес несколько ударов воображаемому противнику.

Мелодичная трель звонка заставила его вздрогнуть. Он огляделся. На столе лежал портативный переговорник. Лампочка вызова упоенно мигала.

– Первый консул, – голос звучал чуть приглушенно, но тембр сразу понравился Конраду. – Рад сообщить, что Перерождение завершилось! Поздравляю вас. Как тело, устраивает?

– Вполне. Вы даже себе не представляете, каково это – сбросить разом шесть десятков лет!

– Не представляю, Первый консул. Впрочем, мне и не надо. Моя задача следить за вашим психическим и физическим состоянием. Называйте меня… ну, к примеру, куратор. Как спали?

Конрад помрачнел.

– Если честно, то не очень. Кошмары какие-то…

– Ну, это бывает на новом месте, – куратор отвечал несколько напряженно, словно ждал какого-то подвоха. – Поверьте мне, все пройдет. А пока привыкайте к новому телу, осматривайте дом, устраивайтесь. Через три дня – первое обследование. А сейчас, не забудьте, пока клетки тела перестраиваются под вашу ментальную матрицу, вам необходимо больше есть и спать. Я понимаю, что очень хочется подвигаться, испытать новые ощущения, проверить себя на прочность… Подождите. Успеется. Ну, хорошо, не буду вам излишне надоедать своим контролем. Все инструкции в конверте синего цвета на столе. Мой персональный номер – в базе вашего переговорника. Звоните по любому поводу, всегда рад помочь.

По старой привычке с самого утра быть в форме, Конрад принял ванну, умылся, огляделся по сторонам в поисках бритвенного прибора.

А вот он, в шкафчике, вместе со всем остальным: зубная щетка, паста, мыло и розовое масло, благовония для кожи…

Когда Лин повернулся, зеркало отразило человека за его спиной. Мертвого. Лицо его сильно перекосилось, но все-таки на мгновение Конраду показалось, что он где-то уже видел этот высокий лоб с залысинами, нос с горбинкой, родинку на правой щеке…

Конрад зажмурился, помотал головой. Наконец снова открыл глаза.

Он все еще сидел там. Прислонившись к самому краю ванной с широко распахнутым, словно в немом крике ртом. Стена и занавес ванной забрызганы кровью и кусочками мозгов. У ног самоубийцы натекла омерзительная лужица, и валялся старый армейский пулевик.

Лин знал, что в оружии больше нет патронов.

В первый миг он не узнал его, да и не удивительно – он давно и думать забыл об этом человеке. Но услужливая память на протяжении стольких лет отказывавшаяся помнить, неожиданно выбросила имя.

Ваниш. Ливий Ваниш.

Бритва выпала из руки Конрада, звякнула о край фаянсового умывальника. Звук немного отрезвил бывшего Первого консула, он взял себя в руки и обернулся.

Никого.

Брился он дрожащими руками, но станок был отличного качества, и Конрад не порезался, слава Богам. Сейчас бы он просто не вынес вида крови.

Наскоро поев, – кладовая оказалась забитой мясными сублиматами и мерзкого вкуса протеиновыми коктейлями, – Конрад, следуя совету осматриваться, вышел из дома в сад.

Он все еще шарахался от каждой новой тени, ожидая каких-нибудь подвохов, вроде утреннего происшествия в ванной, но… ничего не происходило.

Конрад постепенно успокаивался, окружающая красота умиротворяюще действовала на него. Почти от самого порога начиналась тенистая дубовая роща, кое-где в ней пропадали узенькие тропки. Во дворе расположился небольшой крытый бассейн с декоративным фонтанчиком. Рядом – несколько разложенных шезлонгов, прозрачный столик для аперитивов, книжный пюпитр.

Лин блаженно вытянулся в шезлонге, сквозь полуприкрытые веки посматривал на воду. Ветер сорвал с ближайших дубов горсть желудей. Несколько штук дробью простучали по мощеной булыжником дорожке, два или три с плеском упали в бассейн.

И тут Конрада словно толкнуло изнутри.

Он с ужасом ощутил, что тонет. Легкие разрывались, требуя воздуха. Он хотел сделать несколько мощных гребков, но руки оказались связанными. В панике он заработал плечами, ногами, бедрами. Тело мучительно дергалось, сотрясаясь, словно в конвульсиях. Над водой мелькнули неясные тени, мелькнули и тут же исчезли.

Лицо оставалось сухим, он уже почти поверил, что вынырнул, но в то же мгновение вспомнил: перед тем, как бросить в озеро, ему на голову надели пластиковый мешок.

Судорожные движения ртом, спазмы в легких…

И последняя, ускользающая мысль – не надо было писать ту статью!

Лин с криком метнулся в дом, отыскал в аптечке снотворное – «новейшее средство, крепкий сон, без сновидений», выпил разом три капсулы, забрался на кровать.

Хотелось есть, но Конрад сейчас не смог бы заставить себя спустится в кладовую. Это было выше его сил. Кто ждет его там? Какой еще призрак прошлого? Инесса? Канн? Малкович?

Капсулы подействовали – сон был сумбурным и бессвязным. Лин почему-то ощутил себя девочкой.

Вот он (она?) собирается в школу, служанка заплела косички, сумка готова. Она выходит на порог и в этот момент на нее с двух сторон бросаются какие-то тени.

Треск шокера. Еще раз. Запах озона.

Немеют пальцы.

Темнота.

Потом – темный подвал, лежанка с отсыревшим покрывалом, грязная подушка.

Что-то шуршит по углам, в темноте. Тараканы? Крысы?

Она визжит, входит толстая охранница с нечесаными космами, наотмашь бьет по щеке, еще раз, еще…

Она пытается заснуть, но сон не идет, лишь под утро ей удалось забыться…

Проходит день. Другой. Третий.

Сели батарейки в часах. Она уже не знает, сколько времени сидит здесь. Нестерпимо чешется тело и очень хочется вымыться. Одежда вся грязная. Противно, мерзко. Туалет отвратительно пахнет, его уже несколько дней никто не выносил.

И еды утром не принесли.

Неужели про нее забыли? А как же папа?

Он найдет ее, обязательно найдет!

Стук. Шаги. Скрип двери…

Незнакомый человек в полумаске наводит на нее пулевик…

– Хватит!!!

Конрад вскочил на ноги, метнулся к столу. Рядом с переговорником появился еще один конверт. Какой плотный! Что это? Новые инструкции?

Лин сорвал вакуумную ленту, высыпал содержимое на стол и вскрикнул.

Перед ним россыпью лежали фотографии из его снов – обожженный сын прокуратора Крочета, застрелившийся Ваниш, утопленный журналист, мертвая дочь Канна в загаженное подвале.

Он с ненавистью схватил переговорник, набрал номер.

– Куратор!

Голос отказался служить Конраду, он мог только шипеть. Куратор все сказал сам:

– Вы хотели сказать, что нашли снимки?

– Да!! – рявкнул Лин. – Нашел!! Откуда вы все это знаете?!

– Ко-онсул, – насмешливо протянул куратор, – мы сняли вашу ментальную матрицу. Нам известно про вас все, даже цвет трусиков соседки, за которой вы подглядывали в двенадцатилетнем возрасте! От наших сканеров не может быть тайн!

Конрад со всей силы хватил кулаком по столу:

– Так это вы, проклятые коновалы, все это затеяли! Вы насылаете на меня эти сны?

– Нет, консул, не мы.

– А кто же?

– Вы сами. Ваша совесть.

Лин хотел было что-то сказать, но куратор непочтительно оборвал его:

– Молчите! Знаю, что вы хотите сказать. У вас, мол, никогда ее не было. По крайней мере, вы не ощущали ее присутствие. Охотно верю. Особенно в контексте всего того, что я теперь про вас знаю. Только… только все изменилось, консул. Вы внимательно читали меморандум о Перерождении? Помните на память? Если нет – подойдите к дальней стене.

В золоченой рамке, усыпанный гербами Республики меморандум казался праздничной открыткой. Только строгий шрифт букв мешал окончательно поддаться этому ощущению. Лин начал читать:

– Государственная программа Объединенной Республики…

– Нет, не здесь. Ниже. Читайте с того места, где сказано «Претендент, принявший дар граждан Республики…

– …по достижению возраста абсолютной нетрудоспособности, – продолжал Конрад, – будет перерожден в собственно теле с устранением всех существовавших увечий и недостатков.

– И ниже. Последний из девизов.

– Да умножатся добродетели Перерожденных и исчезну их… – Конрад сглотнул, замотал головой, но все-таки закончил, – пороки! Аааа! Мерзавцы! Так вот, на что вы обрекаете меня! Это ваше Перерождение – это на самом деле не награда, это наказание!

– Простите, консул, – твердо сказал куратор – Это ВАШЕ Перерождение и ВАШЕ наказание. Мы здесь ни при чем. Ваша совесть и ваша память – только они судьи и палачи, больше никто. Вам предстоит научиться ладить с ними, ресурс тела как минимум шестьдесят лет. Надеюсь, вы успеете покаяться.

– Но почему? За что меня наказывать? Я столько сделал для граждан Республики!

– Верю и преклоняюсь. Только ведь граждане Республики и вас не обделили, консул. Именно они дали вам право на Перерождение. Или я не прав? У вас был шанс отказаться, он прописан в меморандуме. Но вы так хотели продлить свои дни, что даже не подумали об этом и не Удосужились внимательно прочитать меморандум. Так что наказываете вы себя сами… Больше некому.

Конрада внезапно осенило. Дрожащим голосом он спросил:

– Скаж-жите, куратор, сколько претендентов до меня воспользовались правом отказаться от Перерождения?

Куратор молчал. В динамике слышалось лишь тяжелое дыхание.

– Сколько?! Все?!

– Нет. Семь из тринадцати, больше половины. Чудовища разума есть у всех. У одних больше, у других – меньше. Но у первых всегда хватало совести признать за собой грехи и отказаться от Перерождения. Вы – единственный, кто даже не соизволил задуматься. Что ж… Мы не вправе препятствовать, мы только исполняем закон. Перерождение ваше, консул. Наслаждайтесь!!

Конрад медленно сполз по стене, молодые крепкие ноги внезапно показались по-стариковски дряблыми, бессильными вынести вес тела.

Прощаясь, куратор медленно и с расстановкой произнес:

– Да, кстати. Если вы вдруг решите отказаться от дара боготворящих вас граждан… Добровольно или с чьей-то помощью… Даже не пробуйте. Не советую.

Конрад знал, что он прав, но все-таки спросил:

– Почему?

– Все равно не получится. Такой уж вы человек.

Дмитрий Браславский
СРЕДЬ ШУМНОГО БАЛА

Представьте себе Париж. Не обязательно самый центр города, пусть остров Святого Людовика. Потушите половину огней. Нет, лучше потушите почти все свечи и факелы. И пусть мостовые выглядят так, словно со времен Пипина Короткого никому не приходило в голову разгрести покрывающую их грязь. Пусть нечистоты превращают их в мерзейшее подобие венецианских каналов. Пусть улочки будут настолько узкими, что даже мой паланкин то и дело застревает на них.

Представили? Великолепно. А теперь вообразите, что здешний народишко способен заставить последнего нищего, сидящего на паперти церкви в Челси, почувствовать себя Крезом. Что война высосала из людей все соки, и на смену гомону базаров пришел звон колоколов. Что строй здешних воинов больше всего напоминает покосившийся забор. Кстати сказать, оборону острова до прибытия нашей армии возглавлял такой дедок, что при виде его даже мощи почувствовали бы: у них еще всё впереди.

Если у вас хорошее воображение, мне кажется, вы уже поняли, что городку, в который забросила меня судьба, столь же далеко до Парижа, Лондона и Венеции, как вам до меня. А если плохое, то вы, сказать честно, мало меня интересуете.

И всё же не подумайте, что я из тех, кто ищет трудностей на свою голову – они сами меня находят. Мой муж, не скрою, выразился бы покрепче, но ведь мы с вами не станем, как некоторые, гордиться тем, что пятью-шестью словами способны передать всё – от признания в любви до богохульства.

Ну вот, опять я о муже. Правда, не случайно; если бы не он, меня бы здесь не было. Имея друзей по всему свету, сегодня прогуливаясь с Распаром по гулким анфиладам Эскуриала, а завтра болтая с Вилли о его театре, прозябать на этом жалком острове, изображая из себя покорную и богобоязненную супругу траченного молью полководца…

Всё, всё! Больше ни слова о политике, армиях, полководцах и даже, если пожелаете, о моли. Но, поймите меня правильно, не упомянуть о них я тоже не могла: муженек, с его флотом, с его привыкшими к боям и походам ребятами отчаянно нужен моим друзьям – именно сейчас и именно в этой части света. Как некогда нужен был Александр – и ведь, скажу без ложной скромности, с ним очень даже неплохо получилось. И у меня, и вообще.

Вам повезло – мы уже почти приехали. Или как правильно сказать, если мне приходится неспешно покачиваться в паланкине, делая вид, что я никуда не тороплюсь? «Меня уже принесли?» Вроде как про труп, вы не находите?

Слышите крики? Радуются, что я почтила бал своим присутствием. Как дети, право слово… Но пока они надрываются, я успею вам шепнуть: не подумайте, что я жалуюсь на свою судьбу. А если вдруг вам именно так и показалось, сравните-ка мою судьбу со своей. Сравнили? То-то же.

Паланкин уже стоит на земле, и я с облегчением покидаю его. Вьющиеся под потолком тусклые созвездия свечей. От дыма щиплет глаза, расплавленный воск пауком забирается за воротник, почтительно целует руки, щекочет шею усиками позабытого любовника. Хоровод масок способен свести с ума – этим вечером город полон решимости забыть, что после войны на карнавале будут плясать совсем другие люди. Пахнет мясом, потом, оливками и почему-то кошками.

Я долго выбирала маску для сегодняшнего вечера. Мне хотелось, чтобы ни один из этих дикарей не смог меня узнать, ведь куда бы я ни шла, бок о бок со мной шествуют две давно надоевшие мне подруги: восхищение и зависть. Первая запрещает мне дремать на мессах и благодарственных молебнах, заставляет всё время быть настороже, то и дело милостиво склонять голову, невзначай показывать ножку, выходя из паланкина, и, главное, улыбаться, улыбаться, улыбаться – добровольно искалечившим себя Гуинпленом. А вторая – вторая перешептывается по углам, тычет в меня пальцем, подкупает моих слуг, раздевает меня глазами и судачит о том, как часто я меняю любовников. Временами я начинаю бояться, что эти разговоры дойдут до моего мужа, и тогда конец всем моим планам.

Они ведь завидуют мне – эти суетящиеся вокруг смешные маленькие зверушки. Завидуют нашему особняку, не замечая его убогости; моей молодости – не зная, что я старше любого из них, и даже моему замужеству – не ведая… Да ровным счетом ничего о нем не ведая!

Неделю назад, проезжая по улице, я услышала песенку:

 
Мы поженились с тобой недавно,
Ты полководец такой известный,
Я стала взрослой замужней дамой,
Предел мечтаний, признаюсь честно.
Наряды, танцы, балы, приемы…
 

Я приказала привести ко мне певичку – клянусь, я не хотела ей зла! Но она уже исчезла в толпе…

Что ж, в этот вечер зверушки не станут мне завидовать – они меня просто не узнают. Ну вот, опять вы всё испортили! Вечно вы куда-то торопитесь. Зачем было спрашивать, какая на мне маска?! А вот теперь не скажу, специально не скажу! Вдруг вы один из тех, кто пригласит меня на танец – а я возьму, да и соглашусь. Мне бы не хотелось, чтобы вы потом слишком уж задирали нос.

Миновав заполненный поющей, пьющей и пляшущей толпой сад, я задерживаю дыхание – и окунаюсь в шипучий водоворот праздника, бурлящий молодым вином в главной зале. Вход в нее открыт лишь прокисшим сливкам местного общества. Тем, кого лично пригласили на бал отцы города. Даже под масками видно, что эти люди считают себя солью земли, позабыв о том, что «много званых, да мало избранных». Вы скажете, что посещение месс не пошло мне на пользу? Возможно, вы правы. По крайней мере, мне совершенно не хочется с вами спорить – лучше я стану танцевать и веселиться.

Он подойдет ко мне сам. Он знает, какую маску я избрала для сегодняшнего дня.

Скрипки нежно поглаживают душу, флейты дарят забвение, танцы кружат голову.

Но вот и он – в маске сарацина. Опасная шутка, особенно здесь и сейчас.

– Удалось?

Его руки бросают меня то в одну, то в другую сторону. И почему я не танцевала с ним раньше?!

– Держи!

Я выхватываю из-за корсажа платочек, он ловит его в воздухе и склоняется предо мною, делая вид, что целует драгоценный знак любви. Почему – «делая вид»? Мы слишком давние друзья: всё, что могло между нами быть, уже было, а чего не могло, того и не будет. Иногда мне становится грустно от этого, но в глубине души я знаю, что моя грусть – всего лишь сожаления о прошедшей молодости. С годами к одним приходит опыт, к другим – мудрость. Но мало кто не отдал бы весь свой опыт и всю свою мудрость за возможность испытать впервые то, что стало уже привычным. Удивиться, ахнуть, замереть от восторга, нырнуть с головой, не думая о последствиях, с мыслью о том, что ты – первый человек на земле, кому выпало такое счастье. Ведь у других наверняка всё не так, а тускло, пресно, привычно, цинично! И только тебе достался подарок, за который не жалко отдать хоть всю свою…

– Осторожно! – Мне показалось, что он почти коснулся платка губами.

Вы полагаете, я нервничаю на пустом месте? Возможно. Но мне не хотелось бы начинать всё сначала.

Этим платком я обтирала лоб своего мужа, когда он валялся выброшенной на берег рыбиной после наших с ним игр. В самом центре – три пятнышка крови из его старых ран. Говорят, что мужчины боятся крови куда больше женщин. Не знаю. Если так, то мне жалко бедных мужчин. А по краям платка… Впрочем, не буду портить вам аппетит. Знающий – додумает. Незнающий – будет спать спокойно.

– Не бойся! – Он улыбается, стараясь меня ободрить. Поклон – и он растворяется в толпе.

– Удачи тебе, – шепчу я вслед.

Больше от меня ничего не зависит. Всё решится этой ночью. Бьянка – умелая колдунья. И назавтра мой муж повернет армию против своей страны.

А если нет… Тогда я появлюсь в другом месте и в другом веке. И другие люди станут мне завидовать, другие любовники и любовницы добиваться моей благосклонности, другие мужья целовать меня на ночь. Ведь мое богатство – не дворцы, не корабли, не рабы. Самое ценное, что у меня есть – время.

Ну вот, теперь и вы мне завидуете. Неужели и вам вечно не хватает времени? Ой, я, правда, не хотела. Простите… Если сможете.

А теперь прочь – в темноту, в пьяную ночь вокруг дворца. Здесь ценят любовь больше, чем славу, больше, чем деньги, но лишь потому, что у них никогда не было настоящей славы и настоящих денег. Трудно ценить то, что проходит мимо тебя.

Сад. Скрипки и флейты почти не слышны – их заглушает рев десятка распаленных глоток. Они не поют – они воистину ревут, ту песню, что я стянула, сама уже не помню где, и подарила солдатам моего мужа. Она им нравится, она помогает им забыться. Да будет так!

 
Чеканя шаг, сверкая блеском стали,
Венецианцы двинутся в поход,
Когда суровый час войны настанет…
 

Я даже начинаю им подпевать. Но нет – пора домой. Пора спать. Завтра я должна быть во всеоружии, ведь всё решится этой ночью. Или я вам уже об этом говорила?

Наш особняк возвышается над морем уродливым самодовольным курганом…

И что за мысли лезут в голову! Мне же всегда нравилось это место. Здесь дивные рассветы – куда лучше, чем закаты, когда море отдает небу всю кровь, пролитую на его берегах и в его водах…

Ну вот, опять! Мне определенно пора в постель. Слуги на карнавале, но они мне и не нужны: я успела привыкнуть к этому дому. Ворчливо поскрипывающая лестница, недовольно вторящая ей дверь спальни, терпеливо дожидающееся моего возвращения зеркало на туалетном столике. Маску – в угол, раскрывшуюся раковину платья – на пол, веер – в окно. В конце концов, я – это я! И я могу себе позволить всё. И пусть они завидуют мне еще больше, раз это единственное, что им остается.

Вам никто не говорил, что объятия одеяла частенько лучше объятий любовника? Значит, я буду первой.

Шаги. Не семенящая барабанная дробь дворецкого. Не глухая поступь Командора, которой по утрам пугает меня дородная горничная.

Я не узнаю их и непроизвольно тянусь за стилетом. Нет, узнаю… Господи Иисусе, такой дивный вечер, неужели мужу обязательного его портить! Осталась всего одна ночь! И если он сейчас попросит меня разделить с ним ложе, я откажу. Клянусь святой Бригитой – откажу впервые со дня свадьбы.

Дверь распахивается. Я подпрыгиваю в постели, прижав одеяло к груди. Он не один – позади два солдата с факелами и обнаженными клинками.

Но я едва замечаю их. Мой взгляд прикован к жалкому клочку ткани, белеющему в руке мужа.

«Кассио… Как же так, Кассио?!»

Еще не поздно бежать. За распахнутым окном изумленно перешептываются деревья – они мне помогут.

Муж смотрит на меня – грустно, не понимая, не веря. Он ведь не так уж и плох, мой муж. Он бывает груб, но бывает и милосерден. «Ты ведь бываешь милосерден, правда? И сейчас самое время…»

Слова падают в тишину – как меч палача, как приговор неподкупного судьи.

– Молилась ли ты на ночь, Дездемона?

«Нет, мой господин. Но это уже не имеет значения».