Текст книги "Гуманный выстрел в голову"

Автор книги: Алексей Пехов

Соавторы: Сергей Лукьяненко,Дмитрий Казаков,Кирилл Бенедиктов,Леонид Каганов,Игорь Пронин,Юлий Буркин,Юлия Остапенко,Алексей Толкачев,Сергей Чекмаев,Юрий Погуляй
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц)

Накануне Профессор заболел – сначала ему казалось, что это сам организм сопротивляется ласковым беседам-допросам. Пока ещё ласковым. Но он был болен не дипломатической, а самой настоящей болезнью. В горле профессора стоял твёрдый ком, лоб поминутно покрывался испариной. Тело стало профессору чужим.

Профессор был непонятно и смертно болен.

Но увидев старика, он забыл о болезни. Профессор думал, что приехал очередной чекист – свой или местный, но это был именно тот старик из хижины между холмами. Профессор удивлялся, отчего его пропускают повсюду – ведь явно форма была для него чужой. Больше всего он был похож на старого генерала двенадцатого года, с морщинистой черепашьей шеей болтавшейся в вырезе между петлицами.

Старик был взволнован, торопился, и Профессору приказали ехать с ним. Снова неудобство, почти страх, коснулось Профессора тонким лезвием.

Они двинулись по пыльной дороге к ближайшей цепочке холмов. Старик начал подниматься по склону самого высокого из них, притворившегося горой.

Профессор, отдуваясь, лез в гору вслед за стариком. Шофёр беззвучно, легкими шагами шёл сзади. Там, на вершине, у зелёных кустов, сидели человек-бульдог и его товарищ. Они задумчиво глядели на ровную каменистую поляну перед собой.

– А вы что тут?.. – задыхаясь, спросил профессор.

– Ккочх-и ихиги-рыл кидаримнида, – ответил маленький и толстый.

– Что он говорит?

– Он говорит, что они ждут, когда расцветут цветы.

Профессор вспомнил своего друга Розенблюма и подумал, что никогда уже не узнает восточной тайны. Как можно ждать возникновения того, что не сеял и не растил? Как цветы решают – родится им или умереть?

На плоской полянке рядом чья-то рука провела глубокую борозду, вычертив идеальный (Профессор сразу понял это) круг.

– У нас большие трудности, – грустно сказал старик. – И нам нужна помощь. Я был не прав, я непростительно ошибался. Они всё-таки сделали это. Приказ отдан и всё изменилось. Но сейчас ещё можно что-то исправить – сейчас нужно делать выбор.

Сейчас нужны именно вы – человек с пустой головой, которая поросла формулами.

– Таких, как я – много.

– Нет, совсем нет. Вы дышали без страха, но не оттого, что разучились бояться. Вы не научились этому, и оттого ваша голова сильнее рук. В вас пробуждаются чувства, и они убьют силу разума, но сейчас, сейчас всё ещё по-прежнему.

– И что, что?

– Лёгкость вам казалась обманчивой, и это правда. Лёгкость кончилась. Нужно было делать выбор.

– Что за выбор? Зачем?

– Вы сделаете выбор между тем, что умели раньше и тем, что должно принадлежать Чапоги.

Это был странный разговор, потому что каждый знал наперёд реплику собеседника.

Профессор понимал, что сейчас получит в дар чувство страха и неуверенности, но в ответ сделает что-то, что лишит ужаса и трепета мальчика, рождённого под телегой.

Тогда, повинуясь руке старика, он сел в круг, и садясь услышал, как успокоено выдохнули двое поодаль.

Старик покосился и сказал:

– Теперь я расскажу вам то, что не успел договорить Розенблюм. Человек из старинной сказки, услышав крик, понял, что пришёл конец его заёмному счастью и выскочил из дома с мечом, чтобы защитить свои деньги и семейство.

И тогда он увидел, что нищенка родила под телегой мальчика, и мальчик лежит там, маленький и жалкий, уже имеющий имя Чапоги – потому что Чапоги значит «рождённый под телегой».

А теперь попробуйте поверить, что всё счастье – и ваше, и его – под угрозой, край мира остёр и он встал на ребро. Попробуйте понять это, и круг замкнётся. Надо сосредоточиться и представить себе самое важное…

Профессор представил себе земной шар, и начал оглядывать этот шар, будто огромную лабораторную колбу. Граница его обзора двигалась по поверхности как линия терминатора, отсчитывала сотни километров и тысячи, бежала через меридианы и параллели, не останавливаясь нигде, появилось тоскливое уныние, морок вязкого сна, как вдруг нечто особенное прекратило это движение.

Совсем рядом – несколько градусов по счисленной столетия назад градусной сетке.

Он видел далекий самолёт, что раскручивал винты – четыре радужных круга вспыхивали у крыльев, видение окружала тысяча деталей, он слышал, как скребёт ладонью небритый техник, сматывающий шланг, щелчок тумблера, шорохи и звуки в требухе огромной машины. Одно наслаивалось на другое, и детали мешали друг другу.

Потом он понял, что нужно читать это изображение как длинный ряд, и выделить при этом главный его член. Снова потекли рекой подробности. Работающие моторы, движение топлива по трубкам, движение масла в гидравлике – что-то мешалось, что-то отсутствовало в этом ряду.

Стоп. Он прошёлся снова – длинная сигара самолёта начала разгоняться по бетонной полосе, выгибались крылья, увеличивалась высота. Стоп. В теле самолёта была странная пустота – там была пустота величиной в огромную каплю.

И профессор сразу понял, что это за капля. Он понял, что пустой она кажется оттого, что это не просто бомба, и даже не оттого, что она пахла плутонием.

В бомбе была пустота, похожая на воронку, что втянет в себя весь мир.

Теперь было понятно, что через час эта воронка откроет свою пасть, и на этом месте видение профессора заканчивалось. Дальше просто ничего не было, дальше история обрывалась.

Старик тронул его за плечо.

– Не надо, не рассказывай. Теперь ты понимаешь – всегда можно выделить главное. Всегда можно понять, какая песчинка вызовет обвал, смерть какого воина вызовет поражение армии. Постарайся представить себе самое дорогое, что у тебя есть, и у тебя получится все исправить.

– Мне ничего не дорого, – ответил он и не покривил душой. В нём не было идеалов, время прошло легко, оттого что он потерял всё давным-давно и не привязался ни к чему. Судьба была – пустой мешок. «Но нет, – подумал он, – что-то мешает. Значение не нулевое, нет, что-то есть ещё». И он вспомнил о рождённом под телегой и своём заёмном счастье.

Тогда он снова закрыл глаза.

Там, в белом океане воздуха снова летел бомбардировщик, а справа и слева от него шли истребители охранения.

За много километров от них заходили в вираж русские патрульные истребители.

Профессор представлял себе этот мир как совокупность десятка точек, как крупу, рассыпанную по столу.

Вдруг он понял, что не может действовать на бомбардировщик, он был слишком велик, и пустота внутри него была слишком бездонна для его мысли.

И вот, по плоскости небесного стола с востока к Профессору двигались две крупинки – одна, окружённая стаей защитников, а другая, всего с двумя помощниками, пробивает себе дорогу чуть севернее. И именно эта, остающаяся незамеченной, несёт в себе пустоту разрушения.

Всё новые и новые волны тупорылых истребителей готовились вступить в схватку с воздушной армадой, но пустота, никем не замеченная, приближалась совсем с другой стороны.

Мальчик, родившийся под телегой, в этот момент заворочался во сне на окраине сибирского города, застонал, сбивая в ком одеяльце.

Профессор услышал его за многие сотни километров, тут же отогнал этот звук – как не нужный сейчас параметр. Итак, точки двигались перед ним в разных направлениях.

Всё было очень просто – выбрать лучшую точку или две и начать сводить их с теми тремя, что двигаются на севере. Это простая собачья кривая, да. Это очень простая математика. Переменные сочетались в его голове, будто цифры, пробегающие в окошечке арифмометра.

И воображаемым пальцем он начал сдвигать крупинки. Тут же он услышал ругань в эфире, пара истребителей нарушила строй, это было необъяснимо для оставшихся, эфир накалялся, но ничто уже не могло помешать движению этих двух точек по незатейливой кривой. Гончая бежала к зайцу.

И русский истребитель вполне подчинялся – он был свой, сочетание родного металла и родного электричества, родного пламени и горючего. И человек, что сидел в нём – был свой, с которым Профессор делил воду и хлеб во время их долго путешествия, свой человек хранил в голове ненужную сейчас память о мосте через Неву и дворцах на её берегу, об умерших и убитых их общего города.

Поэтому связь между ним и Профессором была прочна, как кривая, прочерченная на диссертационном плакате – толстая, жирная – среди шахматных квадратов плоскостных координат.

Самолёты сближались, и вот остроносые истребители открыли огонь, а тупорылые ушли вверх, вот они закружились в карусели, сузили круг, вот задымил один, и тут же превратился в огненный шар другой, сразу же две точки были исключены из уравнения, но тупорылый всё же дорвался до длинного самолёта и пустота вдруг начала уменьшаться.

Истребитель был обречён. Снаряды рвали его обшивку, пилот был убит, но ручка в кабине шевелилась сама и мёртвая рука жала на гашетку. Будто струя раскалённого воздуха из самодельной печки, он двигался по заданному направлению, даже будучи лишён трубы и управления. На мгновение перед Профессором мелькнуло залитое кровью лицо его давнего знакомого, с которым он брёл между холмов в поисках Чапоги, но тут же исчезло.

Бомбардировщик, словно человек, подвернувший ногу, вдруг подломил крыло.

И Профессор увидел, как в этот момент капля пустоты снова превращается в электрическую начинку, плутониевые сегменты, взрывчатку – и нормальное, счётное, измеряемое вещество. У бомбардировщика оторвался хвост, и, наконец, море приняло все его части.

Одинокий остроносый истребитель, потеряв цель своего существования, ещё рыскал из стороны в сторону, но он уже был неинтересен профессору.

Он был зёрнышком, бусиной, шариком – только точкой на кривой, что, как известно, включает в себя бесконечное количество точек.

Всё снова стало легко, потому что мир снова был гармоничен.

Профессор выполз из круга на четвереньках – старик и его свита сидели рядом. Посередине поляны, будто зелёная бабочка, шевелил лепестками непонятный росток.

Профессор сел рядом с толстым восточным человеком, поглядеть на обыденное чудо цветка.

И ещё до конца не устроившись на голой земле, он осознал страх и тревогу за своё будущее, череда смятенных мыслей пронеслась в его голове – о неустойчивости его положения, и уязвимости его слабого тела. Снова испарина покрыла его лоб, он ощутил себя пустой скорлупой – орех был выеден, всё совершено, поле перейдено, а век кончен.

Великолепная машинная красота логики покинула его навсегда.

Леонид Каганов
ФЛЭШМОБ-ТЕРРОР

На столе лежала маленькая хаба-хаба гражданского образца. Ваня вздохнул, обхватил ладонями стриженую макушку и вновь склонился над планшеткой, в который раз изучая личное дело Всеволода Петровича Трохина. Ване было понятно далеко не все, но блестящий выход он уже придумал, а значит, все должно получиться. Ваня перечитывал дело уже в шестой раз и чувствовал, что не зря выпросил Трохина себе, вызвав удивление начальства. Чутье Ваню подводило редко. Сейчас ему снова показалось, что на хабу-хабу брякнется долгожданное сообщение, и чутье не подвело – сверкнул огонек и включился динамик. «Извини, сегодня у меня флэшмоб», – на весь кабинет объявила хаба-хаба равнодушным голоском Инги.

Ваня покусал губу, вздохнул еще раз, а затем решительно хлопнул по столу обеими ладонями и объявил:

– Всеволода Трохина в кабинет!

Не прошло и пяти минут, как пара робокопов ввела Трохина. В реальности он оказался еще колоритнее, чем на голограмме: седые волосы, горящий взгляд и хитрый прищур глаз, неожиданно синих для его возраста. Но довольно бодрый, пожалуй, даже чересчур. Робокопы козырнули и удалились. Ваня щелкнул пальцами, вызвав кресло, изящным жестом пригласил Трохина сесть и для приличия помолчал немного.

– Теперь все будет хорошо, гражданин Трохин! – сказал он. – Я ваш новый следователь. Не смотрите, что я такой молодой. Я действительно только из корпуса, и это мое первое дело. Но обещаю, что справлюсь и помогу вашей беде!

Трохин сидел хмуро и никак не реагировал на эту заготовленную речь. Но Ваня не терялся.

– У меня для вас прекрасная новость, гражданин Трохин. Дело в том, что я отыскал для вас лазейку в законодательстве и уже переговорил с кем надо. Если вы мне доверитесь, то наберете столько бонусов, сколько понадобится для погашения вашего долгового счета.

Трохин посмотрел на Ваню исподлобья и сжал челюсти.

– Выпустите меня немедленно и верните обратно! – рявкнул он и вскочил, сверкая глазами. – Вы не имеете права!

– Ну, ай-ай-ай… – печально произнес Ваня. – Что ж вы, гражданин Трохин?

– У вас отвратительное полицейское государство!!! – орал Трохин.

– Прямо уж полицейское? – удивлялся Ваня, задумчиво щелкая под столом клавишей детектора лжи, горевшей ровным зеленым светом.

– Вы не имеете права сажать в тюрьму чужих граждан!!! – орал Трохин.

– Прямо уж чужих? – удивлялся Ваня, задумчиво водя пальцем по планшетке с личным делом.

– Вы очень пожалеете, что держите меня в тюрьме ни за что!!! – орал Трохин.

– Прямо уж в тюрьме? Прямо уж ни за что?

Трохин выдохся и замолчал. Постоял еще немного и сел. Ваня задумчиво поправил светодиодик, торчащий из стола на гибкой проволочке.

– Вы ж у нас какого года рождения? – спросил он наконец.

– У вас все написано… – Трохин хмуро кивнул на планшетку и отвернулся.

– Верно, гражданин Трохин, написано! – улыбнулся Ваня, показав крепкие белые зубы. – Одна тысяча девятьсот восемьдесят третьего.

– Уберите этот диодик, раздражает, – поморщился Трохин и снова отвернулся.

– Положено по инструкции, – вздохнул Ваня, – светить подследственному в лицо диодиком. Никто не помнит, откуда пошла эта традиция. Ну, вы уже успокоились?

– А я и не беспокоился! – заявил Трохин так уверенно, что даже клавиша детектора лжи не мигнула.

– А отчего ж вы так раскричались? Прямо как маленький?

Трохин повернулся к нему и оглядел стриженую голову с торчащими ушами, которые даже чуть зарумянились от смущения.

– А тебе-то сколько? – брезгливо процедил Трохин сквозь зубы.

– Скоро двадцать, – с достоинством кивнул Ваня, – но к нашему с вами делу это…

Тут хаба-хаба подпрыгнула на столе, сверкнула огоньками и снова громко объявила на весь кабинет: «Извини, сегодня у меня флэшмоб». Ваня совершенно смутился, закусил губу и покраснел окончательно. Он быстро схватил хабу-хабу, отключил ее, спрятал в карман кителя, и только тогда поднял глаза на Трохина, ожидая новой волны презрения. Но Трохин улыбался.

– Поди, девушка твоя?

– Девушка, – уныло кивнул Ваня. – Дубль сообщения почему-то брякнулся…

– Поди, на свиданку не придет? – снова понимающе усмехнулся Трохин.

– Не придет… – вздохнул Ваня.

– Ну-ну, – подмигнул Трохин, – не расстраивайся так. Дело молодое.

– С чего же это вы взяли, что я расстраиваюсь? – спросил Ваня, чувствуя, как голос предательски дрожит.

– Да уж мне так показалось… – усмехнулся Трохин.

– Э нет! – запротестовал Ваня. – Вы только не думайте, будто у меня какая-то проблема с этой девушкой! И будто я вам жалуюсь на эту свою проблему!

– А я и не думаю.

– И не думайте! Никаких у меня проблем! И никаких жалоб, вот!

– Я вам завидую. Всем. Я уже понял, что в вашем мире нет проблем ни у кого. Кроме меня. У вас слишком легкая жизнь…

– Что? – Ваня вздрогнул и сурово взглянул на Трохина.

– Я опять сказал что-то не то? – насторожился Трохин.

– Да уж, – пробормотал Ваня. – Совсем не то. Вот это слово не надо было говорить.

– Какое слово?

– Вот это, на «ж»…

– Которое? Ах, на «ж»… – Трохин задумался. – Нет, не понимаю! Чем и оно вам не угодило?

– Я здесь для того, гражданин Трохин, чтоб помочь вам освоиться в нашем мире, – выдал Ваня еще одну заготовленную фразу. – Поэтому сцудиться с вами я не буду, в сцуд не подам.

Трохин уже привык, что слово «суд» на местном диалекте произносили через «ц». Ваня тем временем продолжал:

– Просто запомните: это слово на «ж» и похожие слова нельзя произносить никогда и нигде!

– Спам?

– Хуже. Моральный травматизм.

– Каким образом?!

– Э-э-э… – Ваня замялся. – Как бы так, попроще… Ну, вот если мы скажем: «утро». То это означает, что неизбежно наступит и вечер, правильно? А там уж, чего греха таить, и ночь… Так же и здесь: если произнести это слово…

– На «ж»?

– Да, на «ж»… То этим самым вы как бы намекаете собеседнику, что и для него когда-нибудь наступит вечер… Ну и… ночь.

– Пардон?

– Объясню. Если все, что с нами происходит, это «ж», то когда-нибудь это наше «ж» закончится, верно, гражданин Трохин?

– То есть слово «ж» намекает на слово… – начал Трохин, но Ваня замахал руками.

– То слово тем более произносить нельзя!!!

– Но почему? – искренне удивился Трохин, и его мохнатые брови полезли вверх.

– Есть проблема, которую человечество пока решать не научилось. Каждый человек несет в себе стресс осознания этой проблемы. Вечный страх перед…

– Не продолжайте, я понял, – кивнул Трохин. – Я как бы наступаю собеседнику на больную мозоль, напоминая о том, что его неизбежно ожидает?

– О! – обрадовался Ваня, – Кажется, мы с вами достигаем полного взаимопонимания! Остается лишь напомнить, что любой нормальный собеседник, услышав от вас подобное слово, непременно обратится в ближайший моральный травмпункт. Зарегистрирует травму и вместе со своим адвокатом-психоаналитиком подаст заявление в сцуд о причиненном ущербе. Меньше чем полсотней бонусов дело не кончится. Ну а если адвокату-психоаналитику удастся доказать, что клиент из-за ваших слов впал в депрессию, не смог работать и упустил выгоду…

– Вы на меня тоже подадите в суд? – сурово перебил Трохин.

– Что вы, гражданин Трохин! – покачал головой Ваня. – Я ж все понимаю, вы человек древний, ошибаетесь по незнанию. Но уж если вы второй раз это слово повторите – то нам придется с вами расстаться навсегда. Тогда, к моему глубокому сожалению, мне придется вернуть ваше дело прежнему следователю и…

– Ага, – сказал Трохин. – А с какой стати мое дело отбирают у моего следователя и передают следователю-мальчишке?

– Вы – сложный случай в нашей сцудебной практике, товарищ Трохин. Я сам вызвался работать с вами, а ваш следователь рад был от вас отделаться.

– Ага, – сказал Трохин. – Если ты вызвался работать со мной, значит, у тебя какие-то свои интересы? Или просто юношеское любопытство?

Ваня глубоко вздохнул.

– А вы не так уж просты, гражданин Трохин! – сказал он. – Буду честен. Вы меня интересуете по служебной линии. Если вы поможете мне – я помогу вам. Если нет – что ж, пусть ваше дело пытаются уладить другие.

– Чем я могу вам помочь? – удивился Трохин. – Я провел в вашем мире всего сутки и уже попал на восемьдесят тысяч бонусов!

– На сто двадцать тысяч… – потупился Ваня. – Инфоканал «Сурен» подал иск…

– Вы одурели? – разъярился Трохин и даже вскочил с кресла. – Я не выступал на канале «Сурен»! Я выступал на канале «ПТК»!!!

– Но вы же обещали затем выступить на «Сурене»? Это для них – упущенная выгода.

– Но как я мог выступить на «Сурене», если меня повязали прямо в студии «ПТК» по их команде?!! Пусть «Сурен» подает иск на «ПТК»!!!

– Он и подал иск на «ПТК», – терпеливо пояснил Ваня. – А «ПТК» добавило этот иск вам, потому что вы – причина скандала. Так что – плюс сорок тысяч.

Трохин схватился за голову и начал бегать по кабинету. Наконец подскочил к столу, нагнулся над Ваней и зашипел:

– Слушай, ты! Но если мое выступление на канале стоит сорок тысяч, почему мне ничего не заплатили? А?

– Как же вы не понимаете, гражданин Трохин? – удивился Ваня. – Я слышал, что в вашем далеком веке уже существовала юридическая наука? Постараюсь объяснить. Ваше выступление не стоит ничего. Напротив, это – чистая благотворительность канала, который дал вам, знаменитому писателю, слово в прямом эфире. Но вы занялись спамом, получился скандал, на этом скандале «ПТК» заработал огромное количество бонусов. Восемьдесят тысяч – это рекламный иск вам. Но куда больше «ПТК» получил за счет общественного внимания. Ведь скандал – прекрасная имиджевая реклама. Поэтому канал «Сурен» полагает, что и он тоже мог на вас заработать, если бы вы занялись спамом у них тоже. Но вам этого не дали. Он подает иск на «ПТК» в размере половины той суммы, которую «ПТК» взыщет с вас. Что ж здесь непонятного?

Всеволод Трохин молча схватился за сердце, отступил назад и упал в кресло.

– Я ничего не понимаю… Я ничего не понимаю! – повторил он с отчаянием. – Сначала мне говорят, что канал потерпел убыток из-за моего спама в прямом эфире! Теперь оказывается, что он получил с меня такую прибыль, что всем прочим завидно? Так почему же я сижу в тюрьме, в немыслимом долгу, который мне никогда не погасить?!

– Успокойтесь, гражданин Трохин! – проникновенно сказал Ваня. – Я же вам обещал: погашу ваш долг и верну вас обратно в прошлое. А прибыль – что ж тут непонятного? Убыток от вашего спама потерпела рекламная служба канала, она и предъявила иск на основании действующих расценок. А прибыль от скандала получила имиджевая служба, но прибыль имиджевая точной оценке не поддается. И вы не сможете доказать, что она была получена, потому что заказать имиджевую экспертизу на всей территории мира обойдется во много раз дороже.

– Но как тогда «Сурен»… – начал Трохин, но Ваня его перебил.

– Гражданин Трохин! Вы скажите главное: вы верите, что хоть я и молод, и только окончил корпус, и впервые веду дело, но неплохо разбираюсь в тонкостях? И смогу вам помочь?

– Верю… – вздохнул Трохин. – А что мне остается делать? Как любил говорить мой коллега…

– Стоп! – сурово прервал Ваня и поднял ладонь. – Скандал на канале вас ничему не научил? Шаг первый: сразу и навсегда отучаемся спамить собеседника! Даже если это не прямой эфир, а приватная беседа! Не называйте никаких имен, товаров и услуг! Кроме собственных. Собственные – можно. Я вам помогу научиться свободно говорить. Давайте попробуем прямо сейчас. Кто вы?

– Меня зовут Всеволод Петрович Трохин, – хмуро начал Трохин.

– Пока все правильно, – одобрил Ваня.

– Я мужчина пож…

– Не касаемся половых различий, это дискриминация.

– Я человек пож…

– Дискриминация зверей. Этот закон введен лигой защиты зверей давным-давно.

– А кто же я?

– Вы – гражданин.

– Я гражданин уже пож…

– Внимательней! – одернул Ваня. – Избегаем запрещенных слов!

– Уже не молодой, – поправился Трохин.

– Тоже плохо, – вздохнул Ваня. – Дискриминация собеседника по возрастному признаку.

– Я гражданин, который провел всю свою ж…

– Я прибыл ненадолго из своего далекого века, – поправил Ваня.

– И оказался не знаком с местными обычаями, – поддержал Трохин. – У меня возникли большие проблемы…

– Слушать о чужих проблемах – работа адвоката-психоаналитика. Частный собеседник может потом выставить счет.

– А как сказать? – растерялся Трохин.

– Никак. Никогда и никому не говорите о своих проблемах. Говорите об успехах.

– Я гражданин из двадцать первого века… Писатель… Дискриминация по профессиональному признаку?

– Нет, пока такой закон не принят. Хотя вопрос уже не раз обсуждался в мировом парламенте.

– Меня зовут Всеволод Петрович Трохин. Я гражданин двадцать первого века, приглашенный на встречу с далекими потомками, известный писатель, автор таких книг, как…

– Вот, очень хорошо! Ведь можете, когда хотите! – улыбнулся Ваня. – А меня зовите просто Ваня. А дел у нас впереди много, дорогой товарищ, а времени мало. Возвращайтесь в камеру, соберите вещи, вас освобождают под мою ответственность, мы отправляемся осматривать наш свободный мир. Я пока переоденусь в штатское. Главное – ни с кем больше не общайтесь! Захотите что-то сказать – только мне на ухо.

– Я надеюсь на тебя, Ваня, – вздохнул Трохин.

– И я не подведу! Все будет просто сцупер!

Трохин думал, что Ваня повезет его в полицейском каре, но тот взял личный – невзрачную плоскую капсулу без полицейских знаков. Когда они уселись, прозрачный люк над головой упруго чавкнул, и Ваня стремительно повел кар вверх. Трохин почему-то подумал, что модель кара гоночная.

– Гоночная модель? – спросил он, чтобы начать разговор.

По лицу Вани проползла удовлетворенная улыбка, а уши чуть порозовели.

– Меня устраивает эта машина. Я счастлив! – произнес он наконец. – А более подробные описания будут спамом. Вот если бы я был рекламным агентом, имел лицензию на беседы с частными лицами и платил налог на рекламу, я бы рассказал больше.

– А мне и так все ясно, – кивнул Трохин.

– Посмотрите вниз, – предложил Ваня. – Все эти башни – это Новгород, столица Московской губернии.

– Очень красиво, – сказал Трохин.

– Вы представляете, в каком госцударстве мы находимся?

– В этом… Всемирном! – вспомнил Трохин. – Я уже слышал про Объединение!

– Плохо слышали, – нахмурился Ваня. – Последнее Великое Объединение, которого мы ждали так долго, состоится через трое суток на стадионе острова Пасхи. Мы сейчас туда летим.

– Зачем?

– Вы все поймете. Гражданин Трохин, у нас мало времени, не отвлекайтесь. Итак, мы находимся на территории свободного госцударства, которое называется Евро-индо-афро-китайский союз. Сокращенно: ЕИАК.

– Можно шепотом вопрос? – Трохин наклонился к Ване. – А вот было такое государство – Россия…

– Россия давно вошла в ЕИАК.

– А вот был такой язык – русский…

– Весь мир, да и мы с вами, говорим сегодня на лингвике, великом и могучем, седьмой версии. Когда вас вынимали из машины времени, его вписали прямо в мозг.

– Помню, – кивнул Трохин и нервно почесал виски.

– Вернемся к нашим делам. Существует второе госцударство, тоже совершенно свободное, оно называется СШП. Есть идеи?

– Соединенные штаты… э-э-э… политики?

– А еще писатель… – недоуменно поморщился Виня, склонившись над штурвалом. – Чего вдруг политики? Соединенные Штаты Планеты!

– Очень разумно, – на всякий случай кивнул Трохин и стал глядеть вниз.

Внизу мелькали дороги, леса, поля и купола населенных полисов.

– Хотя постойте! – обернулся Трохин. – Какой планеты? А этот наш ЕИАК что, на другой планете?

– СШП называется так очень давно, с момента объединения с Австралией. Ну, захотелось им так. А по размеру территория СШП намного меньше, всего треть земного шара! – Ваня усмехнулся, но тут же спохватился. – Мы их очень, очень любим! Очень любим!

– А я в этом и не сомневался! – громко сказал Трохин.

– Не бойтесь, прослушивания здесь нет, – проворчал Ваня. – Но ход вашей мысли мне нравится.

– А я и не боюсь прослушивания! Да здравствует ЕИАК и СШП!

– Да! У нас с ними не может быть никаких разногласий! – подтвердил Ваня.

– Мир и дружба, – заявил Трохин. – Просто как родные братья! То есть… Я хочу сказать, конечно же, и сестры тоже! В том смысле, что независимо от пола…

– Абсолютно родные нам граждане и их звери! – облегченно закончил Ваня. – Наконец произойдет долгожданное Объединение.

– И как будет называться окончательное государство?

– Это пока госцударственная тайна. Но вам я по секрету скажу. Так и будет называться: Госцударство.

– Я счастлив! – сказал Трохин.

– А вы делаете неплохие успехи в общении! – улыбнулся Ваня.

– Тогда можно вопрос? А в СШП какие деньги?

– Деньги?

– Ну, вот у вас… то есть у нас – бонусы, а в СШП?

– Оба госцударства совершенно одинаковы во всем. И у нас единая система бонусов. Но бонусы – это не деньги. Деньги давно отменены на всей планете! Весь соцминимум бесплатен!

– Как это? – изумился Трохин. – Все бесплатно? Кушать бесплатно? Ходить в это… в гала-кино бесплатно?

– Так и есть. Свободный равноправный мир.

– И можно не работать? – удивился Трохин.

– Работают только шесть с половиной процентов людей.

– Ради чистого интереса? – восхитился Трохин.

– Ну, скорей ради персональных бонусов. Например, в гала-кино бесплатны только кресла задних рядов. А для передних кресел нужны персональные бонусы.

– Ага, то есть бонусы – это деньги? И сколько бонусов надо отдать за билет в гала-кино?

– Да нисколько! Почетные кресла резервируется для высокобонусных. Бонусы при этом не отнимаются.

– Тогда я ничего не понимаю, – вздохнул Трохин.

– Объясняю, – кивнул Ваня. – Бонусы можно приобрести: заработать или отсцудить. Количество бонусов определяет ваш уровень, бонусы при этом не тратятся. И наконец, бонусы можно потратить – купить на них VIP-услугу или VIP-товар, не соответствующий вашему уровню. Если у вас бонусов ноль – вы можете ходить в гала-кино на последние ряды. Если бонусов двести – можете сидеть в средних рядах и даже сажать рядом своего френда. А можете купить за пару бонусов место в первом ряду, хотя оно предназначено для тех, у кого бонусов двести тысяч.

– Все понятно, – грустно кивнул Трохин.

– Очень рекомендую книгу профессора Койло из СШП «Как стать счастливым» или отечественный справочник: Мишурко, Вальдер «Высокобонусность для чайников». Школьные азы, так сказать.

– Спасибо, обязательно прочту. Последний вопрос: а что с теми, у кого бонусов меньше нуля?

– Они поражены в правах. Чем меньше – тем глубже.

– А если, к примеру, минус сто двадцать тысяч ровно?

– Это у кого ровно?

– Это ж у меня.

– У вас, гражданин Трохин, уже минус сто двадцать три тысячи с мелочью.

– Что?!! – заорал Трохин. – Черт побери, да откуда взялись еще три тысячи?

– Частные иски, – пожал плечами Ваня.

– Что я еще такого натворил?! Когда?!

– Успокойтесь, гражданин Трохин! Помимо иска от инфоканала, в вашем деле фигурирует около сорока частных исков морально травмированных вами людей. Это ученые и лаборанты Института времени, работники канала «ПТК», транспортеры, экскурсоводы, зрители гала-кино, рядом с которыми вы вчера смотрела картину… Вы же с ними пообщались?

– Мы только перекинулись парой фраз! Я ничем их не оскорблял!

– Вот уж не знаю, как вы с ними говорили, – грустно покачал головой Ваня, – но если как со мной, то ничего удивительного.

– Но никто мне не делал никаких замечаний!

– А вы как думали? Это чтобы потом подать больше исков. Кстати, больше всего исков подал ваш прежний следователь – тысячи на полторы бонусов, потому что он был при исполнении. С ним-то вы много говорили вчера?

– Ну, тварь! – возмутился Трохин.

– Тс-с-с!!! – округлил глаза Ваня. – Ни в коем случае не говорите таких слов!

– И ты на меня подашь кучу исков? – грустно вздохнул Трохин и отвернулся, глядя на ползущую внизу пелену облаков, между которыми изредка мелькал далекий океан.

– Нет, – убежденно сказал Ваня. – Ни одного! Обещаю! Там у вас и так около двадцати дискриминаций, десяток моральных травм, пять религиозных оскорблений, тринадцать домогательств сексуальных, восемь гомосексуальных…

– Что за бред?! – подпрыгнул Трохин. – Я никого пальцем не тронул!!!

– Иное слово трогает хуже пальца, гражданин Трохин! – сказал Ваня убежденно и проникновенно. – Стыдно не знать, а еще писатель… На сегодняшний день не все травмированные успели подать иск. Думаю, еще подадут. Так что в одиночную камеру, которую вы почему-то упорно называете тюрьмой, вас изолировали для вашего же блага.

– Господи! – всплеснул руками Трохин. – И это называется свободная страна?!