Текст книги "Гуманный выстрел в голову"

Автор книги: Алексей Пехов

Соавторы: Сергей Лукьяненко,Дмитрий Казаков,Кирилл Бенедиктов,Леонид Каганов,Игорь Пронин,Юлий Буркин,Юлия Остапенко,Алексей Толкачев,Сергей Чекмаев,Юрий Погуляй
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 38 страниц)

г) Вопросительное местоимение + наречие: Что такое хорошо?

д) Вопросительное местоимение + наречие + глагол: Что это было?

е) Вопросительное местоимение + прилагательное: Побеждена ль?

ж) Вопросительное местоимение + вопросительное местоимение: Вы откуда и куда?

з) Вопросительное местоимение + личное местоимение или существительное + местоимение места или образа действия: Где вы теперь?

и) В редких случая допустимы вопросы по схеме глагол + глагол: Быть или не быть?

Напоминаем, что на вопросы, отягощенные синонимическими словами, типа «Кому живется весело, вольготнона Руси?», а также абстрактные вопросы типа «Что делать?» и «Как быть?», ответа фактически не бывает. А на вопрос «Кто виноват?» однозначный ответ невозможен.

– Какая возмутительная чушь! – подумала Алина,

– Вопрос задан некорректно, – тотчас выплыло из банки. – Нарушен порядок слов. Следует спросить: «Чушь возмутительная какая?» или «Какая чушь возмутительная?» В последнем случае рекомендуется использовать краткую форму прилагательного: возмутительна. Варианты ответа…

Алина придавила выползающие варианты крышкой. «Хватит, пожалуй, слушать эту чепуху. Но здравое зерно все-таки во всем сказанном было. Итак, о чем я хочу спросить?».

Ответ она получила мгновенно:

– Этого никто, кроме тебя, не знает.

Это уж точно… Но что-то же было! Что-то, над чем Алина ломала голову все последние дни. Она, зацепившись за тишину и темень растопыренными руками, изо всех сил пыталась сосредоточиться и вспомнить, но не могла, словно навалился на нее сон, забил ватой голову и намертво законопатил все мысли. Что-то было такое, что ее сюда толкнуло… Что-то важное… Что-то… Что…

– Что? – закричала она в отчаянии.

И совершенно неожиданно получила ответ:

– Банка с вопросом. Номер шифра HX–IIN-10059.J.819-03. Взята, из хранилища одиннадцатого января тысяча девятьсот семьдесят четвертого года на неограниченный срок. Подлежит возврату обязательно.

– Бабушкина банка! Боже мой, я забыла ее на кухонном столе! Дура, страшная дура!

Впасть в отчаяние Алина не успела, над головой раздался тонкий свист, какой порождает падающий с большой высоты предмет.

Краем глаза Алина заметила, как шмыгнуло мимо нечто странное, словно состоящее из клуба дыма, то ли птица, то ли зверь, размером не больше кролика с изогнутой спиной и настороженными треугольными ушами.

– Лови, а то разобьется! – взвизгнул странный зверь знакомым голосом.

Алина испуганно протянула руки, и тотчас ладоней коснулось что-то гладкое и округлое. Алина схватила это что-то и крепко прижала к груди. Бабушкина банка. Банка из-под вопроса с длинным инвентарным номером, взятая бабушкой в хранилище в Алинин день рождения. Ее наследство, единственно нужная вещь. Вернее, теперь уже обязательно надлежащая возврату… Стоп! Но ведь брала бабушка банку полную и с крышкой, а сейчас она пустая и открытая… Вроде книжки с оторванной обложкой. И как такую возвращать?

– Об этом не волнуйся, – вылез из-под локтя дымный зверь, вырастил за спиной два бабочкиных крыла и неторопливо закружил вокруг. – Это был одноразовый вопрос. Его использовали, и больше он никому не нужен. Так что теперь в эту банку поместят другой.

Ну да, конечно же, другой… Какую-нибудь белиберду о рисовом пудинге или змеиных головах. И все же, что так хотела узнать бабушка в тот день, когда Алина появилась на свет?

– А что за вопрос был в этой банке? – Алина зачарованно смотрела на переливы дымной шерсти и с трудом подавляла в себе искушение дотронуться до черно-синего бока. Интересно, какой он на ощупь? Мягкий? Теплый? Или рука попросту провалится сквозь него, закручивая зверя завитками, как сигаретный дым.

– А этого уже никто не знает. Варенье съедено, банка вымыта, и теперь пустее пустого. Отпускай ее, она сама дорогу найдет, – зверь щекотнул Алину по руке длинным струящимся хвостом. Алина вдруг узнала это небрежное касание, от неожиданности слегка разжала пальцы, и банка тотчас вывернулась из рук, полетела куда-то вглубь стеллажей и затерялась среди точно таких же пузатых подружек.

– Ой, а я тебя знаю! – крикнула Алина дымному зверю. – Ты кошка! Кошка Пемоксоль, верно?

Зверь испуганно втянул крылья и внимательно посмотрел Алине в глаза:

– Верно. Кошка. Только зовут меня иначе.

– А как? Как тебя зовут?

По тому, как сверкнули желтые кошачьи глаза, Алина вдруг поняла, именно этот вопрос хранился в сбежавшей от нее банке номер HX–IIN-10059.J.819-03, и именно за этим ответом она сама сюда попала, и это для нее лично очень и очень важно, важнее, чем жизнь на Марсе. Но темнота вокруг плавно стронулась с места, стремительно набрала обороты, завертелась, как детская карусель, смазывая в серое пятно бесконечные стеллажи и банки, подхватила Алину и поволокла обратно.

– Нет! – закричала Алина, растопыриваясь, как Жихарка из детской сказки, в тщетных попытках зацепиться хоть за что-то в вертящейся темени. – Нет! Дайте мне еще десять секунд! По-жа-луй-ста…

Темень замерла, и во внезапно наступившей тишине тихий голос прошептал:

– Меня зовут Алка.

По подоконнику вползло пятно солнечного света, прокралось на офисный стол, скользнуло по экрану монитора и повисло на стене, зацепившись за обрезанные зигзагом края черно-белой фотографии, с которой совсем юная бабушка насмешливо смотрела на претенциозную обстановку приемной. Алка улыбнулась ей в ответ и, лениво откинувшись в кресле, поднесла к глазам крохотное зеркальце. Еще два часа назад она металась по приемной и тщетно пыталась выполнять свои служебные обязанности. И впервые в жизни ни на чем не могла сосредоточиться: из головы тотчас вылетали все распоряжения, пальцы выплясывали на клавиатуре истеричный канкан, лица посетителей сливались в одно красно-розовое просительное пятно, за дверью бесновался шеф, кофе проливался на поднос, компьютер зависал. И такая карусель царила до тех пор, пока Алка не взбунтовалась. Она вытолкала всех из приемной, выключила компьютер, заварила себе кофе и, под комариный писк снятой телефонной трубки, достала из сумочки пудреницу. Крохотное зеркальце разбивало лицо на кусочки, из которых Алка теперь складывала верную картинку. Оказалось, что глаза у нее бабушкины – золотисто-карие, с уголками, слегка приподнятыми к вискам. Робкие веснушки на носу и щеках ничуть ее не портят, а, напротив, придают лицу нежный девический шарм. Нос длинноват, да и бог-то с ним. Рот маленький с плотными упрямыми губами был бы хорош лет пятьдесят назад, а нынче в моде большие чувственные рты. Ну и черт с ней, с модой – она капризна и переменчива, за ней гоняться – жизни не хватит. Алка поймала в зеркало улыбку. М-да, зубы мелки, остры и неровны. Сколько переживаний и слез она пролила из-за них в юности! Смешно вспомнить. Уши… Уши великоваты. Скулы слишком резки. А брови постоянно норовят потерять форму, только Алка им не позволяет, безжалостно выщипывая каждую лишнюю волосинку. Пожалуй, с человеческой точки зрения она некрасива. И впервые эта мысль не вызвала никаких отрицательных эмоций. Какое ей теперь дело до человеческих оценок? Ведь она кошка. Острозубая кошка с чуткими ушами, любопытным носом и золотистой шкуркой. И как кошка она сногсшибательно хороша, задери ее овчарка! Жаль только, что у нее нет хвоста, который можно было бы задрать трубой и рвануть по крышам.

Алка отложила зеркальце и подошла к окну. Пахло нагретым под солнцем асфальтом, смолистой тополиной листвой, горячей жестью подоконника, распаренной землей и старой штукатуркой. Галдели воробьи, орали дети и восторженно заливалась лаем тощая черная собачонка. Хорошо, черт побери! Невыносимо хорошо! Сверхъестественно хорошо найти себя! А вместе с этим и все ответы на все вопросы. На все – на все. Например, почему даже в детстве она не любила лимонад, предпочитая выпить стакан молока. И почему она терпеть не может дождь. И почему ей нравится быть одной. И отчего все женщины в их роду – одиночки, рожающие детей от случайных связей. И стало наконец ясно, отчего и куда однажды ранней весной ушла из дома и не вернулась обратно ее мать – просто ушла, чтобы бродить сама по себе.

За спиной зашипел селектор, и разъяренный голос шефа вывел Алку из задумчивости:

– Алина Николаевна! Зайдите ко мне на минуточку. Алка мягко вошла в кабинет шефа и притворила за собой дверь.

– Слушаю вас, Сергей Павлович, – мурлыкнула она.

– Почему приказа в управлении связи до сих пор нет?

«Какой глупый вопрос. Такой даже в банку данных не закладывают. Не отправила, вот и нету!» – подумала Алка и соврала, насмешливо глядя Сранскому в глаза:

– Приказ отправлен факсом еще в первой половине дня. А уж куда он дальше подевался, это, простите, не в моей компетенции.

– Ну, хорошо. Разберитесь с этим завтра с утра, пожалуйста. И это не единственная претензия к вам на сегодня. Только что главный инженер звонил, сказал, что вы его за дверь вытолкали.

«Стукач! – подумала Алка. – Большой мальчик, а стучит, как пионер», – и презрительно фыркнула:

– Скажете тоже. Он же десять пудов весом! Не хотел бы сам – не вытолкнулся.

Шеф побагровел и грохнул кулаком по столу:

– Что вы сегодня себе позволяете, я вас спрашиваю?! Вы что сегодня, с ума сошли?! Да я вас уволю к чертовой матери! Да вы у меня…

Чего у него Алка, она так и не узнала – затрезвонил телефон. Шеф взял трубку, выпалил короткое: «Соколов слушает» и сердито замахал Алке – идите, мол, отсюда, не мешайте работать. А еще через десять минут он вышел из кабинета уже в плаще и шляпе, пригрозил продолжить разговор завтра, отдал распоряжения на утро и отбыл. А это означало, что и офисная Золушка, секретарша Алина Николаевна может быть свободной до утра. Надо только проветрить кабинет, вытереть пыль, вымыть кофейные чашки и пепельницы, полить пальму, сообщить начальникам управлений, что завтра в девять тридцать заседание, поставить телефон на автоответчик, а минералку в холодильник и распечатать три главы из трудового законодательства, чтобы жизнь малиной не казалась.

Еще вчера Алина пролила бы слезу-другую по поводу бессмысленной работы и затянувшегося трудового дня, и, аккуратно прикладывая к строчкам линейку, начала бы послушно щелкать клавишами. Алка же попросту открыла Интернет, и через пять минут горох был отделен от чечевицы. Осталась ерунда – пальма, пыль и чашки.

Кабинет шефа был так же зануден, как и сам Сранский, и ни на миллиметр не отступал от принципа «все палочки попендикулярны»; ручки в органайзере, бумаги – стопочкой, кресло придвинуто, шкаф с одинокой вешалкой аккуратно закрыт, жалюзи опущены, под столом верной собакой, выполняющей команду «Ждать!», замерли туфли – пятки вместе, носки врозь. Алке, еще ночью осознавшей, за что она не любит собак, эта неодушевленная покорность очень не понравилась. Настолько, что она брезгливо подхватила туфли с пола и вышла с ними в коридор. До женского туалета и обратно, чтобы вернуть их на место безнадежно испорченными.

Дмитрий Попов
ПИСЬМО НЕСЧАСТЬЯ

Было еще только шесть утра, а очередь уже обвилась вокруг магазина. Резкий ветер забирался под одежду и бросал в лицо колючие снежинки. Люди жались к стенам, топтались, стучали рука об руку. Василий Петрович понял, что пришел поздно, но все равно пристроился в хвост колонне. Стоявшая на несколько человек впереди него бабка поносила правительство скопом и президента в отдельности. Вокруг нее потихоньку начинался стихийный митинг пенсионеров.

Василий Петрович терпеть не мог подобных сборищ, но поневоле прислушивался. Так он узнал, что молока обещали привезти только одну машину, и не по четыре двадцать, как вчера, а уже по четыре пятьдесят. И чтобы всем хватило, могут только по одному пакету в руки давать.

За полчаса до открытия приехала машина с молоком. Но оказалось, что его привезли совсем мало и достанется, дай бог, половине очереди. Шофер, на которого накинулись обделенные, будто он был виноват, только устало махнул рукой и ушел греться в недра магазина. Делать нечего, оставалось только дождаться открытия и взять хотя бы хлеба. С ним таких проблем не было. Хлеб разбирали только часам к двенадцати.

Купив подорожавший на пятнадцать копеек за сутки кирпичик черного – отпущенные цены неслись, словно им под хвост сунули стручок перца, – Василий Петрович пошел домой. Надо было еще позавтракать и успеть вовремя на работу. В подъезде он машинально, по многолетней привычке, посмотрел па почтовые ящики. Выглядели они гадко: струпья сажи, облупившаяся краска, незакрывающиеся дверцы – месяц назад подростки сожгли здесь газеты. Ремонт делать никто не собирался, да и большинству жильцов тоже было все равно. Тут-то Василий Петрович и заметил с удивлением, что на черном фоне белеет кончик конверта. И торчит он именно из его ящика. Еще удивительнее оказалось то, что письмо действительно было адресовано ему – Кабикову В. П. Зато не было данных отправителя и почтовых штемпелей.

«Ладно, дома разберусь», – решил Василий Петрович, поднимаясь к себе на пятый этаж по лестнице. Лифт был уже два дня как сломан.

Газ, открытый на полную, сначала фыркнул, а потом еле затеплился. «Ну вот, батареи чуть живые, а тут еще и с газом перебои», – подумал Кабиков, ставя на плиту чайник. За окном уже светало и лампочку он, из экономии, решил не включать.

Конверт был новенький. Внутри оказался всего один листок с напечатанным на машинке текстом. Василий Петрович нацепил очки и принялся читать.

«Если вы прикаснулись к этому письму – вы избраный. Наконец-то оно пришло к вам. Это письмо несчастья».

«Вот ведь бред, да еще и неграмотный бред, – подумал Кабиков. – Письмо несчастья! И охота же кому-то такой чушью заниматься». Он налил себе чаю и все-таки вернулся к чтению.

«Письмо обошло 664 человека во всех странах. Вы – 665-й. У вас есть 13 часов, чтобы отослать его кому угодно. Иначе вы умрете.

Письмо должно быть отправлено 666 раз. Если оно будет отправлено 666 раз, значит его приняли люди, каторые не хотят умирать за других. И настанет конец всему и царь Тьмы освободиться! И 666 избраных будут счастливы возле трона его и будут властвовать душами.

Не пытайтесь уничтожить письмо. Это сделать нельзя. Отправьте его другому, если не хотите умиреть!!!»

«Чушь-то какая! Не лень же было какому-то идиоту», – думал Василий Петрович, разрывая письмо в клочки. Пора было на работу.

Что от «Сокола», что от «Аэропорта» до ОКБ имени Яковлева идти примерно одинаково. И разница только в том, навстречу ветру ты пойдешь, или тебе будет с ним по пути. Кабиков предпочитал ехать до «Сокола» – зимой ветер в спину все-таки лучше, чем в лицо. И все равно он успел основательно продрогнуть, пока дошел до проходной.

В гулком и пустом сборочном цехе сиротливо стоял так и недоделанный Як-130. Голые лонжероны и нервюры выглядели, как рыбьи кости. Тянущиеся от самолета кабели уже успели покрыться пылью. Рабочих еще три месяца назад пришлось отправить в вынужденные отпуска. Василий Петрович все никак не мог привыкнуть к этому зрелищу. Он помнил, как здесь сновали, словно муравьи, люди, как жужжали пневмодрели, как переговаривались, склонившись над чертежами, инженеры. Рождались самолеты. Стремительные, гордые, грозные и красивые. А теперь…

Поднявшись на второй этаж к себе в чертежную, он привычно встал перед кульманом, подул на озябшие пальцы. Взял халат и уже собрался надеть его, но почувствовал, что во внутреннем кармане что-то мешает. Это был уже знакомый листок с бредовым текстом.

«Ерунда какая-то. Я же его выкинул. Порвал и выкинул. Или нет? Вот же он – целый. Ну точно, машинально сунул себе в карман и забыл. Не выспался я, вот в чем дело», – думал Кабиков.

– О чем грустите, Василий Петрович? Здравствуйте, – сухонькая и невысокая Любовь Сергеевна, его бригадир, посмотрела снизу вверх. – Вид у вас больной какой-то. Может домой пойдете? Нам теперь не к спеху работу сдавать…

– Здравствуйте, здравствуйте. Это ничего, это я не выспался просто. Хотел вот молока купить, вот и пришлось вставать рано, – уныло улыбнувшись ответил Кабиков.

– Ну, смотрите. Если что – скажите. Отпущу без проблем.

– Спасибо, я вроде хотел сегодня уже доделать, как договаривались.

– Да ладно, как хотите.

Письмо не давало Василию Петровичу покоя. Линии выходили правильные, но какие-то некрасивые. А для хорошего конструктора некрасиво – значит неверно. Почертив минут сорок, он отправился в курилку. Там стояли двое знакомых молодых инженеров из бригады наземного обеспечения. Обменявшись с ними приветствиями, Кабиков закурил, достал листок, поджег его, подержал на весу и бросил в урну.

– Вот, дурные вести жгу, – ответил он на немой вопрос курильщиков.

– Случилось что?

– Да нет, ерунда, – Василий Петрович еще раз затянулся вонючей «Примой» и пошел к себе.

– Вот ведь не везет человеку, – сказал один инженер другому, глядя Кабикову в спину. – Жена померла, сына убили. Знаешь, кстати, за что?

– Так, слухи. Он, вроде, частным бизнесом заняться пытался и что-то с кем-то не поделил?

– Не чего-то не поделил. Он платить бандитам отказался. А этим сейчас никто не указ. Они, блин, – власть. Так-то. Да и с женой… Прикинь, у больницы денег на лекарства не было! Куда, блин, все катится…

– А-а. Все равно дальше только хуже. А этот – вот человечище! Я бы, наверно, на его-то месте, плюнул на все и запил. Тоска ж беспросветная. А он – ни фига. Держится. Просто вещь в себе.

В этот момент опять вошел Кабиков. Вид у него был донельзя ошарашенный.

– Ребята, я тут письмо жег?

– Ой, Василий Петрович, вам плохо? Может, врача?

– Жег письмо или нет?

– Ну да, жгли. Вон пепел в урне…

– Та-ак… – Кабиков прислонился к стене и сполз на скамейку. Руки не слушались, и огня ему поднес один из инженеров. Другой побежал за врачом, но вернулся с бригадиром.

– Не бережете вы себя, Василий, – укоризненно сказала Любовь Сергеевна.

– Ничего, уже все нормально. Правда, не выспался. Можно, я пойду все-таки домой?

– Идите, идите. Отлежитесь до послезавтра. Может, ребят попросить, пусть проводят?

– Да нет, спасибо. Дойду.

Василий Петрович вышел из проходной, сощурился – от искрящегося на солнце снега слепило глаза – и глубоко вдохнул морозный воздух. Закашлялся. Пока шел до метро, уже без всякой надежды порвал и бросил свое письмо несчастья в попавшуюся на пути урну. А в вагоне нащупал его в кармане пиджака…

– Водки мне, Маш, дайте. Талон-то отоварить надо, – сказал Кабиков продавщице. – И закуски что ли, какой-нибудь.

– Где ж я вам закуску-то возьму? Вона, салат дальневосточный только.

Полки и впрямь были уставлены унылыми серо-зелеными банками с морской капустой.

– Ну, давайте. Давайте этот ваш салат.

– И не мой он вовсе. Нечего тут вздыхать, – обиделась продавщица.

Дома Василий Петрович водрузил авоську с бутылкой и банкой капусты на кухонный стол и пошел в комнату. Достал из серванта стопку, посмотрел на свет. Стекло было пыльным. Он не протирал пыль, да и вообще не доставал лишнюю посуду после поминок.

«Надо еще раз внимательно перечитать, что там написано», – подумал Кабиков, споласкивая рюмку холодной водой. При попытке включить горячую, кран издавал душераздирающее хлюпанье и хрюканье. Похоже, ее отключили.

После первых ста граммов, похрустев морской капустой, в которой попадался песок, Василий Петрович провел контрольный эксперимент. Опять порвал письмо и спустил клочки в унитаз. Долго смотрел, как с шумом убегает вода, унося белые обрывки. А вернувшись на кухню, налил себе еще стопочку и совершенно спокойно взял лежавший на столе листок.

«Царь Тьмы, значит, придет, – думал слегка осоловевший Кабиков. – Хреновина какая-то. Да? А письмо почему тогда не уничтожается? Ну и ладно. Не мне решать. Я не последний. Пусть последний решает. Только кто? А не все равно? Всю жизнь за меня все решали. Партия и правительство. Ну почему я-то?»

Василий Петрович быстро оделся, побежал в соседний дом, сунул листок в первый попавшийся почтовый ящик. Ухмыльнулся, увидев, что письмо попадет в тринадцатую квартиру.

Уже темнело и теплым светом загорались окна.

Не обнаружив листка ни у себя в ящике, ни дома, Кабиков от радости хлебнул прямо из горлышка.

«Вот и славно, – думал он, усаживаясь за стол и наливая уже в рюмку. – Все опять в порядке. Никаких писем несчастья не бывает. Бывает только жизнь несчастная. Как у меня. Я ведь все потерял. Отчего мне не умереть? А ведь страшно. Что там-то, на том свете. И решать за весь мир страшно. Я ведь маленький человек, а не спаситель мира. Ну что я могу, что? А другие? Они что могут? Такие же маленькие люди… Нельзя так, нельзя… А как можно? Я вот, как там меня прозвали, вещь в себе. И со стороны непонятный, и для себя самого – загадка, шифр…

Правда, вот только всю жизнь за меня другие решали… Всегда так было. Одна жена-покойница говорила, мол, решай сам. Решать, да? Нужно всего-то было мебель выбрать или еще чего по мелочи. Самому решить-то, быть или не быть, это как?»

На лестничной площадке жалобно пищал маленький котенок. Василий Петрович широким жестом распахнул дверь.

– Заходи, живи. Может, покормить тебя успею, – пригласил он.

Дрожащий серый комок прошмыгнул на кухню и забился под батарею. А Кабиков взял стамеску и вышел из квартиры как был – в тапочках, трениках и фланелевой рубашке. Идти было недалеко.

Хватились Кабикова на третий день – забеспокоились коллеги. Приехала милиция, скорая помощь. Врач успокоил участкового, сказав, что это отравление поддельной водкой. Уже третье в районе за неделю.