Текст книги "Гуманный выстрел в голову"

Автор книги: Алексей Пехов

Соавторы: Сергей Лукьяненко,Дмитрий Казаков,Кирилл Бенедиктов,Леонид Каганов,Игорь Пронин,Юлий Буркин,Юлия Остапенко,Алексей Толкачев,Сергей Чекмаев,Юрий Погуляй
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 38 страниц)

С легким треском игрушка рвется по швам и летит на пол. Дорогой кожаный ботинок топчет каблуком тряпочку с пуговицами, возит ее по полу.

– Вот так вот, Оля, нога судьбы на тебя сейчас наступила! Что молчишь? Короче, так. Если я постараюсь… Если я ОЧЕНЬ постараюсь, то за Байкал ты не поедешь. И даже останешься в Москве. Но на другой квартире. Виктор Михайлович сделал паузу.

– Которую я, в общем, уже снял. Нуждаться ни в чем не будешь, зарплата у меня большая. Дальше. Служить в физичках тоже не будешь. Есть люди, кое-чем мне обязаны, помогут, сделают что надо… В деле твоем будет написано, что за особые заслуги перед Отечеством ты демобилизована досрочно. Жить будешь спокойно, хорошо, с матерью и сестрой можешь встречаться, а с мальчиками с площади ты больше не знакома. Ни с дневными, ни с ночными. Это условие.

Ну? Ну что ты? Все ведь позади уже! Вытирай слезы! Платок есть? Вытирай, и поехали на новую квартиру. Да что ж лицо-то такое?! Ты злиться что ли еще мне тут вздумала?! Оль, ты пойми правильно: тебя никто ничего насильно не заставляет. Мы сейчас выйдем отсюда, в любом случае, потому что здесь-то – что сидеть? Выйдем, сядем в машину, а там ты уже мне сама скажешь, куда ехать: на новую квартиру или в военную полицию. Как говорится: «Желание дамы – закон». – Виктор Михайлович печально улыбнулся. – Как раньше благородные офицеры говаривали… Я ведь, Оленька, российский офицер в пятом поколении, я тебе не рассказывал?

Когда Виктор Михайлович и Ольга спустились по последнему лестничному пролету на первый этаж, какая-то тень метнулась им навстречу – это все, что успел заметить безопасник. В следующую секунду на его голову обрушился мощный удар и Виктор Михайлович упал на кафельный пол.

– Держи! Рванули!

Кислый сунул Ольге в руки скейт. Вторым скейтом он только что врезал по голове безопаснику, от чего тот лишился чувств. Они выбежали из подъезда.

– Давай! Налево!

Они понеслись на досках вниз по улице Первых Побед.

– Стоять! – послышалось сзади. Кислый обернулся.

– Черт, очухался!

– У него машина!

Держась за голову, Виктор Михайлович ввалился в служебный автомобиль. Завел двигатель, врубил сирену и мигалку. Гнать пришлось по встречной. Что, впрочем, было чистой условностью – машины были редки, денег на бензин не было не только у частных лиц, но у и большинства организаций.

– Сейчас через дорогу, направо, там переулок!

– Догонит!

Кислый остановился.

– Давай, давай, не тормози! Я догоню.

Снял с плеча лук, поставил стрелу на тетиву, натянул, прицелился и всадил стрелу в скат переднего колеса. Звук лопнувшей камеры был слышен, наверное, даже на площади. Завизжали тормоза, машину занесло и ударило о фонарный столб. Кислый вскочил на доску и понесся вслед за Ольгой. Грохнул пистолетный выстрел.

– Давай в подворотню!

Виктор Михайлович опустил пистолет. Черт, надо было опереться о машину! Руки дрожат после удара по башке. Медленно соображаю. Подонок, сопляк! Ничего, догоню и без машины. Им там некуда деваться, двор не проходной. Недолго летали птички, попали из клетки в клетку.

Кислый не знал, что двор не проходной. Откуда было ему это знать, если он там никогда не бывал. Поскольку не искал ни смерти, ни телесных повреждений, и, соответственно, территории коммунистов не посещал. Только ведь когда спасаешься от пули, то о топорах не думаешь… До тех пор, пока с ними не встретишься. Въехав с Ольгой во двор из подворотни, Кислый даже не успел понять, что оказался в тупике. Потому что сразу увидел черные куртки и ирокезы. Клан Неглинки. Ублюдочки с профилями Гагарина на своих звездах. Кислый натянул тетиву.

– Не, это без шансов, – послышался голос с другой стороны.

Сам Неглинка. И с ним еще десяток бойцов. Да. Действительно, без шансов.

– Умри, падла! – Неглинка поднял топор.

Вот и наша подворотня. От пробежки голова прояснилась, последствия удара, вроде, не ощущаются. Так, тут сейчас надо поосторожнее. Все-таки у щенка лук… Когда Виктор Михайлович, соблюдая все правила, как на боевых занятиях в училище, выскочил наконец во двор из подворотни, там никого не было. Что еще за хренотень? Куда они могли подеваться?! Отсюда нет выходов!

Виктор Михайлович в сердцах сплюнул.

– Ну погоди! Я вас найду! И тебя, сучка, и тебя, щенок! Из-под земли достану!

– Достань! – послышалось вдруг в ответ откуда-то снизу. – Я под землей!

Открытый канализационный люк. Выставив вперед руку с пистолетом, Виктор Михайлович осторожно приблизился. Он ожидал увидеть согнутый лук, но парень был безоружен. Да, он! Тот самый, что трахал эту сучку!

– Вылезайте! Спокойно, без резких движений. Так. А вот и наша девочка. Хорошо. К забору. Вон туда. Значит так: перед тем, как девочка умрет за интересы Отечества в Забайкалье, мы еще подумаем, как ее наказать. Слышишь, Оленька? Умница. Да, мы подумаем, мы пофантазируем. А для начала умрет наш нехороший мальчик, которого в школе не научили, что нельзя бить взрослых дядей досками по голове. Умрет без фантазий, затей и каких-либо интересов Отечества. Просто застрелю у этого забора как соба…

В голове у Виктора Михайловича что-то взорвалось, и снова он рухнул без сознания. На этот раз от удара по голове тыльной частью топора. Неглинка бил аккуратно, чтоб не убить ненароком.

Когда Неглинка со словами «Умри, падла!» поднял топор, а Кислый натянул тетиву, чтоб не задаром отдать свою шкуру, тут Яуза сказал:

– Это Оля, вообще-то.

План придумали мгновенно. Вся коммунистическая бригада нырнула в колодец, последними залезли Ольга с Кислым. Предполагалось, что когда безопасник вытащит их двоих из колодца, он рано или поздно повернется к нему спиной. И тогда из люка тихонько вылезет следующее действующее лицо – Неглинка. Так и разыграли мизансцену.

Виктор Михайлович лежит на траве. Руки и ноги связаны ремнем. Пришел в себя. Ольгу с Яузой и прочей братвой от греха подальше отправили обратно в колодец. Кто знает, вдруг безопасник не один? У Ольги запоздалая истерика, и Яуза отпаивает ее все тем же спиртом.

У Неглинки в руках пистолет.

Виктор Михайлович не волнуется. Бывал и не в таких переделках.

– Ладно, ребята, ваша взяла. Ловкие вы, черти! А я думал, вы враждуете.

– Не твое дело.

– Не мое, – легко соглашается Виктор Михайлович. – Я в другом отделе служу. А чье это дело – так этих товарищей я знаю. Все приятели мои. Так что, давайте так – услуга за услугу: девчонку вы мне отдаете, а я сейчас на вас ни за что не в обиде, и там сделаю так, что вас вообще никогда никто трогать не будет.

(На девчонку они, ясное дело, не согласятся! Виктор Михайлович специально выдвигает невыполнимое требование. Сейчас они его пошлют, он вновь скажет: «Черт с вами, ваша взяла!» И мальчики его отпустят. Обычный прием из тактики ведения переговоров. А эта девка прибежит к нему потом сама. Прибежит и разденется, и будет еще ноги лизать! Когда он сестру ее, соплюшку, заберет, поработает с ней маленько, а потом даст ей с матерью по телефону поговорить…)

– А какие твои гарантии, что нам ничего не будет, если мы тебя отпустим? – спрашивает Неглинка.

– Ребята! Ну что вы, как маленькие, ей-богу! Слово российского офицера в пятом поколении!

– А, вон чего! Ну, это круто. Кислый, монетка найдется? Давай. Орел – я, решка – ты. Орел… Ну, стало быть, я.

Неглинка поднял пистолет. Грохнул выстрел. Российского офицера в пятом поколении не стало.

– Слушай, Неглинка… – Кислый помялся. – Я чё хочу сказать… Ты не думай, что это на тебе висит. Ну, в смысле, грех на душе. Это на мне больше. Это же из-за меня… Для меня… Ну, считай, что я его убил. Я ведь и хотел…

Помолчав, Неглинка процедил:

– Я тебе тоже кое-что хочу сказать… Короче, на Люсиновской ты мне не попадайся!

В двухстах километрах от Москвы в Лесном Центре идет работа. Работают люди, работает техника. Сюда стекается необъятный цифровой поток отовсюду: по оптическому волокну из Москвы, по спутниковому каналу из Китая, по радиорелейным аэростатным линиям – со всех концов. Бесконечные гига-гига-байты – стекаются, смешиваются, скрещиваются и рождают новую информацию. Точнее, она способна родиться, если люди составят соответствующий запрос. Например, если запустить команду на расшифровку и вывод данных из модуля сопоставления файлов аэростатных видеозаписей, файлов досье на граждан и электронных архивов, то может родиться, в частности, такая информация: «Убийство. Москва, улица Первых Побед. Убитый: Сурденков Виктор Михайлович. Полковник управления безопасности. Орудие – служебный пистолет убитого. Убийца: Захаров Борис Сергеевич. Безработный. Член молодежной группировки «Коммунисты». Кличка «Неглинка». Соучастники: Турунов Михаил Евгеньевич. Разнорабочий завода «Знамя труда». Член молодежной группировки «коммунисты». Кличка «Яуза». Никитский Вадим Кириллович, безработный. Член молодежной группировки «джамперы». Кличка «Кислый». Перепелкина Ольга Игоревна. Служащая подразделения физиологических услуг…»

И так далее. Такие программы сопоставления, собственно, функционируют беспрерывно, но на этом уровне анализа люди не вникают в аналоговый смысл информации. На этом уровне он их еще не интересует. Это пока дело компьютеров. Они подсчитывают статистику и анализируют тенденции. Молодые экстремалы убили безопасника? Значение соответствующей переменной увеличивается на единицу. Когда (и если) значение превысит заданный порог, подпрограмма передаст обобщенные данные в другую подпрограмму, уровнем повыше…

Люди тут решают проблемы покрупнее и пореальнее. На следующей неделе приезжает серьезная делегация китайской стороны. Будет сам Ли-Сяо-Чжунь – можно сказать, третье лицо в иерархии. Запланировано обсуждение дальнейшего сценария войны. Выработка единого подхода по определению целесообразного количества человеческих потерь с обеих сторон. Китайцы последнее время весьма интересуется проектом «энергетический кризис». Подумывают о введении у себя… Со своей стороны, настоятельно рекомендуют программы повышения религиозности населения, а также пропаганды однополого секса с целью снижения рождаемости. Наши пока относятся скептически, но есть о чем серьезно подумать.

Словом, будут дела! И пойдут распоряжения в котлован – президенту, министру обороны, прочим исполнителям… А пока сотрудники покуривают на свежем воздухе у подножия спутниковой тарелки. Территория не маленькая, есть, где и прогуляться. Делать на ней, правда, зимой нечего. Вот летом – тут столько грибов!

А вокруг – бетонный забор, со спиралью колючей проволоки сверху. Дальше – защитная полоса. Еще ограда – металлическая сетка, под напряжением. Опять защитная полоса. По периметру – собаки. Специальная порода, подарок китайской стороны (вывели там специально, в свое время, по своим технологиям) – шесть лап, повышенная выносливость, нечувствительность к боли, способность видеть ночью в инфракрасном оптическом диапазоне… И дальше – последний забор, высокий, из ферропластика.

Вдоль забора бредет старик. За ним трусит пес. Останавливается у кустика, задирает правую заднюю и, устойчиво утвердившись на остальных пяти лапах, неторопливо и по-хозяйски ставит на снегу свой желтый автограф.

«В былые времена тут бы сугробы уже были, – ворчит про себя старик. – Глобальное потепление, мать его!»

Юлия Остапенко
ЦВЕТЫ В ЕЕ ВОЛОСАХ

Декабрьская ночь темна, и в ней нет ничего, кроме снега. Может, когда-то было что-то ещё, но вряд ли кто упомнит, что именно. По крайней мере, об этом не думаешь, глядя, как лохматые сизые хлопья беззвучно бьются снаружи о стекло. В такие ночи не хочется спать, хочется тосковать и слушать красивые песни. Особенно если ты – всего лишь маленькая некрасивая девочка, больная чёрной оспой.

– Лотар, расскажи мне красивую историю, – говорит эта девочка и подтягивает одеяло ближе к подбородку.

Старый Лотар сед и немощен, он никогда не был стройным могучим рыцарем, он не умеет лечить и не знает старинных наговоров, помогающих отогнать тоску, но он умеет рассказывать красивые истории, а кроме того, и это даже важнее, он когда-то болел чёрной оспой. Это случилось давно, Лотар тогда был лишь немного старше девочки, у постели которой сидит, и болезнь оставила ему в память о себе лишь уродливые рытвины на лице и немного грусти в глазах. Девочка любит эту грусть, потому что понимает её слишком хорошо. Особенно – теперь, когда болезнь вышвырнула её прочь из внешнего мира, оставив наедине с няней, которая старается не подходить слишком близко, да ещё с этим печальным уродливым стариком, не боящимся смерти и знающим много красивых историй.

Он в самом деле знает их много, но они сидят здесь вдвоём так давно, что он успел рассказать все.

– Какую? – спрашивает старый Лотар, поправляя одинокую свечу, под тяжестью воска покосившуюся в чугунном подсвечнике. В комнате холодно, несмотря на камин, а в этой свече появляется столько тепла, когда она освещает худое лицо девочки и её костлявые руки, подтягивающие одеяло к подбородку.

– Про Алана и Селену, – говорит девочка. Это её любимая история, и старый Лотар понимает, почему. Нет, эта история не затейливее и не лиричнее других, просто она про лето. Про цветы и про лето, и, конечно же, про любовь. Про всё то, чего эта маленькая девочка, наверное, уже никогда не увидит.

Старый Лотар снова поправляет свечу. Девочка смотрит на него влажными тёмными глазами и ждёт.

Старый Лотар начинает говорить.

– Давным-давно, в незапамятные времена, в далёкой земле, где вечное лето и всегда цветёт вишня, жил доблестный рыцарь Алан. И была у него кузина, леди Селена, прекрасная, как цветы этого края…

– Ненавижу эту страну.

– Чего?

– Ненавижу.

– Да ну, прекрати.

– Не выношу эту пыльцу! Дышать нечем от этой проклятой пыльцы! Днём и ночью, изо дня в день, круглый год! Ненавижу!

– Селена, у тебя что, месячные?

Лицо девочки чуть розовеет, взгляд становится внимательным. Она знает эту историю, и она уже там, уже среди вечно цветущих вишен. Ей уже почти тепло.

– Они росли вместе, бок о бок, и полюбили друг друга с младых лет. Не было для Алана никого прекраснее Селены, и не было для Селены никого желаннее Алана. Они были неразлучны в горе и в радости, и по достижении совершеннолетия Алан взял руки Селены в свои и сказал ей: «Прекрасная дева, лишь ты – моя грёза, лишь тебя я хочу видеть своею госпожой». И Селена ответила: «Доблестный сэр, лишь ты – мой сон, лишь тебя я согласна признать своим господином».

– А теперь… что?

– Ты меня спрашиваешь?! Это ты знать должен, а не я!

– Эм-м…

– Чему тебя только твои горничные учили!

– Ты… что ты хочешь этим сказать…

– Да я всё знаю! О чём, по-твоему, они болтают за шитьём?..

– Э-э…

– Ну? Я не вижу результата…

– Они все… опытные, а я…

– Боги, Алан, ты с ума меня сведёшь.

– Я сейчас…

– Да слезь ты с меня уже.

– Но отец доблестного Алана и его тётка, мать прекрасной Селены, прознали о чувствах молодых людей. В те времена, как и в нынешние, браки свершались для укрепления дружбы кланов, а не по любви наречённых, и брат с сестрою не видели нужды скреплять дружественный союз браком своих детей, ибо и без того он скреплён единой кровью. Посему, прознав про их чувство, вознамерились его погасить.

Девочка тихонько вздыхает, и пламя свечи колеблется. Девочка любит это место в истории: влюблённые встречают первое препятствие. А девочке нравятся препятствия, она любит мечтать о том, как преодолела бы их, если бы они встретились на пути её любви. Если бы у неё когда-нибудь была любовь…

– Ах ты шлюха!

– Матушка!

– Потаскуха! Дрянь! С собственным кузеном! Срам на всё королевство! Чем ты думала?!

– Я просто… я просто хотела…

– Кто теперь тебя возьмёт?! Брюхатую-то?!

– Алан возьмёт!.. Ай! Не деритесь, матушка!

– Мерзавка! И думать не смей! Чтоб я выдала тебя за сына этого оборванца!

– Этот оборванец ваш брат… Ой, перестаньте!

– Перестану, когда сочту нужным. Не для того я тебя растила и воспитала, чтобы ты стала женой межевого рыцаря. Ты предназначена не кому-нибудь, а великому герцогу! И будешь пить настой из пижмы три раза в день, ясно тебе?

– Нет!

– Я могу позвать стражу, чтобы они поколотили тебя, как уличную шлюху, кем ты себя и показала. Результат будет тем же. Выбирай.

Дальше становится грустно. Но старый Лотар умеет рассказывать грустное так, чтобы было тепло.

– Влюблённые не посмели противиться родительской воле. Алана отослали в далёкие земли, дабы в странствиях он позабыл Селену. Однако он поклялся, что совершит в чужих землях много подвигов и вернётся к своей леди могучим, прославленным рыцарем, вождём собственного клана, и его жестокосердая тётка почтёт за честь отдать свою дочь столь великому воину. А Селена поклялась, что дождётся этого дня, что бы ни случилось.

– Чего загрустил, парень? Давно девки не имел?

– Да уж…

– Эй, нельзя сегодня грустить! Перед боем надо ужраться и потрахаться, только так! Авось ведь последний раз.

– Да…

– Чё ты мямлишь? Ты вообще чей?

– А?

– Кому служишь, говорю?

– Гнолту.

– Ха! И я. Хорошо платит, стервец. И погулять в городе потом даёт три дня, а не сутки, как некоторые… Ну, пошли, я тебе хорошую девку покажу… Её на двоих хватает. Идёшь или нет?

– Иду.

– И летели годы, прекрасная Селена ждала и ждала своего Алана, памятуя о его клятве и о своей. Но настал чёрный день, когда мать её пришла и сказала: «Дочь моя, вскоре ты станешь женой достойного и славного мужа, который сделает тебя счастливою». И прекрасная Селена ответила: «Леди мать моя, я обещала моему Алану ждать его из долгих странствий». И мать её сказала: «Дочь моя, в печали моей говорю тебе: сэр Алан пал в бою, и весть об этом да не омрачит твою свадьбу». И тогда леди Селена плакала три дня и три ночи, а после дала согласие стать женой великого герцога, по воле своей матери.

– Нечестно, – тихонько сказала девочка. Кончено, она уже знает, что мать обманула прекрасную Селену, и убеждена, что это подло и неправильно. Ведь иначе Селена дождалась бы своего Алана. По крайней мере, девочка на её месте непременно бы дождалась.

– Сотни лиг чистых чернозёмов. Восемь замков. Десятки тысяч крестьян. Положение при дворе. Подумай, от чего ты отказываешься…

– Он старый.

– Скажи спасибо, что не хромой и не юродивый! Ты порченная, тебя теперь не каждый конюх возьмёт.

– Ох, матушка, снова вы… Кто там знает, что я порченная?

– Да все знают!

– Я вас умоляю. Назначим свадьбу на мои лунные дни, и все дела. Вы будто маленькая, что я, учить вас должна?

– Так ты согласна?

– Ах! Матушка. Восемь замков. Вы просто не оставляете мне выбора.

– И прошли годы, много долгих лет. Алан стал великим и славным воином, Селена стала заботливой и послушной женой герцога, любящей матерью его детей. И однажды, когда вишни цвели пышнее обычного и пахли слаще прежнего, сэр Алан вернулся в родной край. И пришёл он в дом своей тётки, и узнал, что его возлюбленная отдана другому. И опечалился он, и стал искать свидания с нею. Добрые люди помогли им, и вот встретились они после долгой разлуки. И обнял сэр Алан свою возлюбленную, и поцеловал её в чело, и сказал: «Моя Селена, я вернулся к тебе во славе и доблести, а ты несвободна. Бежим же теперь со мною на другой край мира, где никто не найдёт и не разлучит нас». И отвечала ему на это Селена: «Мой Алан, обманом выданная за другого, я клялась ему в любви и верности. Я понесла от него, и я родила ему детей. Я в долгу перед ним и перед его детьми, и я не смею нарушить этот долг, ибо хоть любовь моя не ослабевала ни на миг, но мой долг сильнее любви. Уходи же, и не возвращайся никогда, дабы не смущать мой покой».

Девочка хмурится и морщит короткий кривой носик. Это место она не любит. Странная какая-то эта Селена. Что значит – долг сильнее любви? Нет ничего сильнее любви. Девочка в этом уверена, хотя никогда не знала ни того, ни другого, хотя где-то очень глубоко внутри её слабеющего тела тихонько скребется знание о том, что сильнее долга, сильнее любви, сильнее всего. Но об этом девочка думать не станет.

– Долго же ты меня ждала…

– Ну, знаешь ли! Бросил меня брюхатую и удрал от батюшкиного гнева, а меня оставил расплачиваться за двоих!

– Я странствовал.

– Странствовал он! Слышала я про твои странствия. Таскался в наёмнической армии. Небось переимел всех портовых шлюх по обе стороны моря.

– Ну, положим, ты тоже времени не теряла.

– А что мне, в девках было оставаться? Откуда я знала, что ты вернёшься? К тому же меня заставила мать.

– Ага, тебя заставишь…

– Что-что ты сказал?

– А ты бы поехала со мной?

– С тобой? Куда?!

– Всё равно… Я неплохо заработал… Я теперь…

– С ума сошёл? Тыняться по миру с тобой, оборванцем?

– Я тоже способен на высокие чувства.

– Ну конечно. Я никогда и не сомневалась.

– Ладно… Раз не хочешь… Ну иди сюда…

– Тихо! Идиот… Покои мужа над моими!

– А мы не будем шуметь…

– Дурак… Пусти меня! Ах, что же ты… делаешь… ах-х…

– Дай я покажу тебе, чему научился у портовых шлюх…

– Алан… что ты…

– Моя прекрасная леди Селена…

– Алан не мог противиться воле своей возлюбленной, но пожелал увидеть её ещё лишь раз перед тем, как покинуть навсегда. В тот день в замке великого герцога устраивали большой пир, и Алан проник в чертог под видом менестреля.

Девочка приподнимает голову, нетерпеливо убирает с лица тоненькие спутанные волосы. Начинается самое интересное, самое сладкое, самое красивое. Самое тёплое. И лёгкое, лёгкое…

– Много в тот день было в замке менестрелей, и каждый из них пел лучше другого. Сэр Алан никогда прежде не держал в руках лютни и не слагал песен, но лишь только взгляд его упал на леди Селену, сидевшую по правую руку от мужа, слова сложились, и пальцы сами побежали по струнам. И поразились все красоте и нежности его песни, ибо было в ней столько любви и печали, сколько не было во всех иных песнях, вместе взятых. И столь прекрасна была эта песня, что тронула даже великого герцога, супруга Селены, и он встал и сказал: «Вот лучший певец, какого я слышал. Скажи теперь, чего ты желаешь в награду за эту песню». И Алан сказал: «Я желаю лишь один цветок из волос прекраснейшей леди Селены, хотя моя песня не стоит даже его». И леди Селена встала, и извлекла из своих волос жёлтый цветок, и бросила к ногам возлюбленного Алана, и были сухи её глаза.

– Ну ты да-ал! Ох-хо-хо! Молодчина менестрель! Хорош! Где ты набрался таких виршей, а? Чай с солдатнёй разъезжал, признавайся?

– Доводилась, ваша светлость, не скрою…

– Ну я думаю! Эдакой пошлятины по замкам да трактиром не сыщешь, это только после хорошей драки поют! Ну, потешил старика. Говори теперь, чего желаешь.

– Да вы знаете, ваша светлость.

– Ну, ну!

– Чего может желать менестрель, поющий такие баллады?..

– Ха! Кого хочешь? Ну?

– Неромантично, ваша светлость… Не кого… что.

– Ну, что?

– Я хочу всего лишь один цветок… Тот, что между ног прекраснейшей леди в этом чертоге.

– Во даёт! Вы слыхали, а? Цветок между ног прекраснейшей леди! Менестрель, твою мать! Ох… Ох, до слёз довёл старика… В шуты ко мне пойдёшь?

– Смею обратить ваше внимание, мой лорд супруг, что сей певец не в меру дерзок. Мне сдаётся, он оскорбил вашу жену.

– Брось, дорогуша! Ты его песенку слыхала – чего ещё ждала? Нет, господин кривляка, этот цветочек вам не достанется. А вот цветок из её волос я вам дам. Вдохните поглубже. Волосы, знаете ли, всюду одинаково пахнут… Ох-хо-хо!

– Лорд, мой супруг! Это невыносимо!

– Перестань, дорогуша. Брось ему бутончик. Я тебе ещё нарву.

– И сэр Алан наутро уехал навек из края цветущих вишен, спрятав у самого сердца часть этого края, пахнущую той, кого он вечно любил. И долгие годы он скитался по миру, нигде не находя забвения, и наконец пришёл в наш край, в тот, что мы зовём своей родиной. Ты знаешь, дитя, наш край суров, зимы тут лютые, у нас не растут цветы. Но сердце Алана успокоилось здесь, и он остался в нашем суровом краю, надеясь, что долгая зима быстро положит конец его бытию. И в одну из долгих снежных ночей ему вдруг почудилось, что час этот близок. Тогда он взял давно засохший черенок цветка, и вышел с ним в метель, и воткнул черенок в твёрдую мёрзлую землю, и лёг на него, чтобы согреть его своим теплом. И снег наметал на нём слой за слоем, и спал доблестный сэр Алан, оберегая черенок теплом своего сердца, ибо тело его окоченело и остыло. А когда зима кончилась, из нашей твёрдой мёрзлой земли выросли жёлтые цветы. Много-много жёлтых цветов, сотни и тысячи, и растут поныне, не боясь холодов, ибо в самые лютые зимы греет их тепло любви Алана и Селены.

Девочка плачет. Она много раз слышала эту историю и каждый раз плачет, зимой сильнее, чем летом. Тёплые солёные слёзы скатываются к кончику её кривого носа и капают с него на одеяло. Но девочка улыбается, она счастлива, ей тепло. Её греет любовь Алана и Селены. В эту декабрьскую ночь ей особенно нужно их тепло.

– Сударь… Можно моя смотреть?

– Чего?

– Моя смотреть ваш корешок…

– Чего? Какой корешок?

– Простить… черенок… Этот цветок… Это есть ваш?

– Какой черенок? А!.. Ты ж чёрт… Надо же, в кармане завалялось… я и забыл…

– Моя можно смотреть?

– Да смотри.

– О… о, о, это есть удивительный! Такой редкий сорт. Очень редкий корешок… черенок…

– Да? Это с юга.

– Очень, очень редкий сорт! Моя ехать на север, далеко-далеко, где холодно. Моя выводить цветы, которые терпеть холода. Чтобы на севере люди растить цветы.

– Ага…

– Моя можно это взять? Сколько ваша хотеть денег за этот… черенок?

– Чего? Ты его хочешь взять?

– Да, моя хотеть выводить из него особый сорт. Чтобы на холоде растить.

– Ну бери.

– О! Ваша так добра! Если моя всё сделать хорошо, ваша имя войти в история!

– Слушай-слушай его, Алан. Сам знаешь этих стихоплётов. Они ещё легенду про тебя сложат. Чего-нибудь эдакое. Про тебя и бабу твою… как бишь её?

– Да ну тебя… скажешь тоже… легенду…

– Опять ты здесь, старик!

Няня приходит как раз к концу истории, и на этот раз ничего не успевает испортить. Она качает головой и ставит поднос с питьём на столик, держась от девочки подальше.

– Совсем уморил нашу Селенку! Ей бы поспать немного, а ты всё россказни свои да сказки!

– Мне нравится, няня, – говорит девочка, а старый Лотар опускает седую голову. Он никогда не спорит с няней, и девочке его жалко – няня не права.

– Понимаю, что нравится. Мне в твои годы тоже нравилось всякие глупости слушать. Выпей-ка.

– Это не глупости, – говорит девочка, грея окоченевшие пальцы о стенки чашки. Питьё противное, но пальцы замёрзли, а чашка тёплая. – Лотар рассказывал мне про наши цветы. Цветы ведь настоящие. Это не сказка.

– Не сказка, – кивает няня. – А всё остальное – сказка! Знаю я эту чушь, про южные цветы да рыцаря-менестреля. Ну и чушь так чушь! Где это видано, чтобы рыцари песни слагали, ещё и складные? Да чтобы цветы просто так взяли и выросли на снегу? Сами по себе!

– Они не сами по себе, это любовь…

– Да уж! Любовь. Да дураку понятно, что магия. Что ж ещё, как не магия? Я вот тебе всю правду расскажу, мне моя бабка говорила. Как-то один колдун…

– Няня, – голос Лотара почему-то делается жёстким. – Вы, кажется, сказали, что Селена устала.

– Ой, верно, – спохватывается та. – Заболтали вы меня! Допила? Теперь спи, Селенка, отдыхай.

Она машет Лотару на дверь, Лотар встаёт и идёт вон, тяжело опираясь на клюку. У него с юных лет эта клюка, он поэтому и не стал великим рыцарем. А няня не стала прекрасной леди, потому что она простолюдинка. А девочка не станет прекрасной леди, потому что она совсем некрасивая. И теперь будет ещё некрасивее, даже если снова увидит цветы, даже если вплетёт их в свои волосы. Хоть и зовут её Селеной. Хоть цветы те самые. Но почему-то в её истории, в отличие от истории про Алана и его Селену, всё так нелегко.

Няня, выходя, задувает свечу, и девочка остаётся одна в темноте. Декабрьская ночь темна, хоть в ней и есть что-то ещё, кроме снега. Девочка натягивает одеяло совсем высоко и смотрит сквозь тающий во мраке дымок на снег, бьющийся в стекло. Если бы было лето, она бы нашла силы встать и подойти к окну. А там, за ним, увидела бы тёплые жёлтые цветы, выросшие из того цветка, что был в её волосах… из той любви, что греет девочку этой декабрьской ночью. Сейчас цветы замело снегом, но они выстоят до весны, как выстаивают уже много веков подряд. Потому что их тоже греет эта любовь. Такая красивая, сладкая, лёгкая…. тёплая.

И, засыпая, девочка чувствует это тепло чужой любви, и верит в него, и надеется, что там, в наступающем долгом сне, оно тоже ее согреет.