Текст книги "Гуманный выстрел в голову"

Автор книги: Алексей Пехов

Соавторы: Сергей Лукьяненко,Дмитрий Казаков,Кирилл Бенедиктов,Леонид Каганов,Игорь Пронин,Юлий Буркин,Юлия Остапенко,Алексей Толкачев,Сергей Чекмаев,Юрий Погуляй
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 38 страниц)

– Куда мы летим? – сурово спросил Трохин.

– В церковь, – просто ответил Ваня.

– Зачем?

– Там вы примете сан.

– Зачем?!

– Я нашел хитрую лазейку в законе. Вы примете сан и сразу вернетесь в свое прошлое. И начнете там вести религиозную пропаганду.

– Никогда!

– А никто и не заставит, все равно недоказуемо. Но вы уже в сане, и за религиозную деятельность ежегодно начисляются бонусы, даже больше, чем за труд. Ежегодно! Поэтому из глубины прошлого к нашей эре у вас накопится бонусов столько, что хватит покрыть долг. А может, и купить весь канал «Сурен» с «ПТК». Шучу.

– К вашей эре? – усмехнулся Трохин. – Своим ходом? Боюсь, не дотяну.

– Тем более какие проблемы? Схема понятна?

– И не подумаю! – разозлился Трохин. – Какой сан? Какая пропаганда? Я атеист!

– Вы уже говорили, – кивнул Ваня. – Именно поэтому мы, гражданин Трохин, летим в атеистическую церковь, я уже договорился с ее Батей, он ждет нас.

– Какая еще атеистическая церковь? – возмутился Трохин. – Что за бред?!!

– А как же вы себе мыслите, гражданин Трохин? – удивился Ваня. – Все верующие мира будут зарабатывать законные бонусы за свою веру, а атеисты не смогут? Дискриминация по религиозному признаку. Атеисты тоже граждане! Они имеют такое же право на свою веру и на свои храмы, как и прочие верующие!

– Но они же неверующие?!

– Разумеется. Это основное положение всех атеистических конфессий – отрицание Бога.

– Конфессий?!

– У атеистов много конфессий, все различаются, и не все хорошо меж собой ладят. Старообрядцы на своих иконах изображают Шимпанзе. Раскольники – Орангутанга-самку с детенышем. Реформисты Новой школы поклоняются лику Австралопитека, а на шее носят цепочку с подвеской в виде крошечного каменного топорика.

– У меня нет слов, – сказал Трохин.

– Кстати о словах. – Ваня внимательно глянул на него. – Сразу предупреждаю: не вздумайте где-нибудь написать «Обезьяна» с маленькой буквы.

Трохин промолчал.

– Так о чем я? – продолжил Ваня. – У гагарианцев вообще нет икон, в их храмах лишь статуи: Дарвин верхом на пальме и Гагарин верхом на ракете. У гагарианцев сохранился обряд жертвоприношения – в канун Небесной пасхи двенадцатого апреля они сжигают свою любимую книгу или одежду, символически принося ее в жертву науке. Очень красивый старинный обряд.

– А мы в какую церковь летим? – устало вздохнул Трохин.

– Я решил, что вам это без разницы, – кивнул Ваня. – И мы летим в филиал Славной церкви. Это самая крупная атеистическая церковь на территории свободного Евро-индо-афро-китая.

Трохин замолчал и долго смотрел вниз, на серую пелену облаков. Облака были темными и беспросветными. Разрывов не было. Океан не мелькал.

– Могу я напоследок позадавать тебе пару вопросов, какие захочу? – спросил Трохин неожиданно для себя самого.

– Любые! – кивнул Ваня. – Нас никто не слышит.

– Любые? – ехидно улыбнулся Трохин. – Ты спишь со своей Ингой?

– Что? – Ваня дернулся и чуть не выпустил из рук штурвал.

– Ты сказал, что могу задавать любые вопросы. А до этого обещал не подавать на меня в суд. Я спросил: ты спишь со своей Ингой? Ну, трахаешься? Секс? Или как у вас называется?

Ваня долго молчал. Затем вздохнул и ответил:

– Мы занимались несколько раз киберсцексом. А настоящим сцексом не занимается никто. Или почти никто.

– А откуда дети?!

– Искусственное оплодотворение. Чтобы заниматься сцексом, надо бесконечно доверять партнеру. Надо быть уверенным, что наутро никто не побежит подавать в сцуд за моральный ущерб. А моральный ущерб в этом случае будет круче, чем даже иск инфоканалов…

– Ужасный век, ужасные сердца, – пробормотал Трохин. – Но тогда последний вопрос: а в чем заключается ваша свобода? Если вы ничего не можете ни сказать, ни сделать? Ни трахнуть?

– Основное право гражданина – это право на свободу от проявлений чужих свобод! – бойко протараторил Ваня как по учебнику. – Это главный закон, других законов нет. Гражданин свободен. Он может творить все, что захочет.

– Это как? – не понял Трохин. – Все? И убить человека?

– Да, – кивнул Ваня, – Свобода безгранична. Вы свободны даже убивать людей. Но! – Ваня поднял палец, – Только так, чтобы это никому не мешало. Вы сможете убить человека так, чтобы это ему не помешало? Нет. Потому что он имеет право на свободу от проявлений вашей свободы его убивать. Неужели это так трудно понять?

– Черт побери! Господи! Как мне надоел этот свободный мир! – всплеснул руками Трохин. – Извини, Ваня, ничего личного… Как мне надоели все эти граждане, готовые судиться по каждому пустяку! Как мне надоели эти ваши законы! Эти толпы зевак! Флэшмобщиков! Невеж из ньюсов!

– Плохо расслышал последнюю фразу, – насторожился Ваня. – Мне показалось, или вы опять произнесли наше запрещенное слово?

– Показалось, – сухо бросил Трохин.

– Мы уже подлетаем, гражданин Трохин, – кивнул Ваня. – Я понимаю, вы многого натерпелись. Потерпите еще чуть-чуть, и скоро будете дома… Если не начнете в церкви говорить все то, что говорите при мне…

– Я понимаю, – кивнул Трохин. – Не дурак.

Ваня умело посадил кар, распахнул люк, выглянул, замер и присвистнул. Трохин тоже выглянул и увидел большой купол церкви и ворота. Но перед воротами шеренгой стояли стражники.

– Вот те на, гражданин Трохин… – пробормотал Ваня. – Вас хотят остановить. Но это не войска ООЦ, это стражники инфоканала «Сурен»…

– Все пропало? – безнадежно спросил Трохин.

– Отчего же, – вздохнул Ваня, вынимая свою хабу-хабу. – Раз я обещал, все будет хорошо. Вылезаем и медленно идем к воротам. Ох какие у меня будут потом неприятности…

Трохин неуклюже выбрался из кара, но Ваня обогнал его и зашагал впереди. Шеренга стражников стояла молча. Все они были рослыми, в их руках поблескивали белые дубинки. Когда оставалась пара шагов, Ваня вдруг остановился, и Трохин чуть не налетел на него.

– Я из БЕЗНАЗа!!! Всем оставаться на местах!!! – рявкнул Ваня и угрожающе выставил вперед свою хабу-хабу, как пульт телевизора.

Стражники испуганно расступились. Ваня грубо толкнул Трохина вперед, а сам тревожно водил хабой-хабой по сторонам. Стражники пятились, пряча белые дубинки, словно знали, на что способна хаба-хаба работника БЕЗНАЗа. Трохин оглянулся на Ваню. Хаба-хаба в его руке светилась ярким рубиновым светом, и из нее полз широкий луч-клинок. Ваня взмахнул им пару раз, со свистом рассекая пространство, и стражники расступились окончательно.

Трохин попятился, ткнулся спиной в двери, они распахнулись, и он оказался в сумраке церкви. Ваня вбежал следом, и створки ворот захлопнулись. Хаба-хаба потухла, и Ваня убрал ее.

– В церкви нас не тронут, если не придут официальные войска, – пояснил он. – Поспешите, вас ждут!

Трохин обернулся и остолбенел. Внутри церковь напоминала джунгли. Над головой смыкались ветви громадных пальм, повсюду раскачивались лианы и щебетали птицы. В глубине, на небольшом возвышении из камней и листьев, в полном молчании стояла группа голых людей с каменными топорами, на бедрах у них висели повязки из шкур и перьев.

А навстречу гостям из чащи уже шагал рослый бородач в плаще и колпаке звездочета. В одной руке у него была длинная металлическая линейка, в другой – громадная лупа с массивной ручкой, хотя, кажется, без стекла.

– Дай вам природа, Батя! – поклонился Ваня.

– Дай вам природа, Батя! – повторил Трохин.

– Иди уж сюда, сын мой! – нетерпеливо сказал бородач и махнул линейкой. – Заждались!

– Заждали-и-и-и-ись! – в один голос пропели голые люди в глубине зарослей, и Трохин понял, что это церковный хор.

В дверь церкви глухо застучали снаружи.

– Идите, идите, гражданин Трохин! – прошептал сзади Ваня, – Как вас ударят линейкой – рвите чеку! Но не раньше! Удачи!

– Спасибо, Ваня! – обернулся Трохин. – Спасибо тебе за все! Прощай!

Он шагнул вперед и оказался перед бородачом.

– Веруешь ли ты?! – вдруг воскликнул бородач, срываясь с баса на визг.

Ловким движением он вынул из-за пазухи спелый банан и протянул его Трохину.

– Верую! – кивнул Трохин и осторожно взял банан.

– Крепка ли твоя вера? – снова крикнул бородач. – Веруешь, что произошел от Обезьяны?

– Крепка! Я верую! Верую, что действительно произошел от Обезьяны!

– Жри! – кивнул священник на банан. Трохин начал снимать кожуру, и тут грянул хор.

– О чудо! Чудо! – повторял хор сочным многоголосьем. – Он верует! Верует, что произошел от Обезьяны!

Певцы все более входили в раж, некоторые уже начали подпрыгивать, вертеться на месте, гримасничать, размахивать руками, почесываться и повисать на ближайших лианах. А самый толстый солист, присев на корточки, уперся одной рукой в настил, а другой энергично чесал под мышкой, выводя сочным басом:

– Так было и будет во веки веков! Аминь!

И почему-то Трохин, впервые за эти три безумных дня, почувствовал себя в полной безопасности и гармонии с окружающей средой. Он куснул банан, облегченно закрыл глаза, склонил голову, взялся рукой за цепочку на шее и стал терпеливо ждать удара линейкой.

Артем Велкорд
В ДВУХТЫСЯЧНОМ БУДЕТ ТРИДЦАТЬ

Ветви рябины были усыпаны огненно-оранжевыми гроздьями. До октября они так и будут украшать чахлый двор, и лишь потом, с первыми заморозками, налетят невесть откуда стаи бойких птичек с хохолками на вертлявых головках и в одночасье склюют множество так и не родившихся новых рябин. Элу всегда хотелось узнать, как же называются эти проворные пернатые, но орнитологов среди её знакомых не водилось, а тратить время на листание толстых запыленных справочников в библиотеке не хотелось. Так и остались юркие пугливые птички для Элу безымянными.

Впрочем, в этом году они прилетят еще не скоро. Середина августа, теплынь, искрится, разбиваясь о лужу, солнечный луч, жмурится от удовольствия соседский кот у трубы водостока. Кот серый, в черных полосах, из окна виден, как на ладони. Элу быстро оглянулась – не заметит ли мама, – села на широкий подоконник, торопливо перекинула ноги наружу. Сказала коту «кис-кис-кис». Он не отреагировал, хотя, конечно, прекрасно слышал: от окна второго этажа до зверя было совсем недалеко. Элу не обиделась.

Она посидела, качая ногой и прислушиваясь. Из-за сараев в дальнем конце двора слышались гитарные переборы. Иногда оттуда же долетали взрывы хохота. А еще над крышами сараев взвивался синий, едва заметный, дымок. Опять Мишка курит, поняла Элу. Вот достанется ему от старух, если заметят.

Со старухами у Мишки Галесова была давняя затяжная война. Сперва из-за побитых стекол. Двор маленький, и в футбольных баталиях глупый мяч порой летел в сторону форточек вместо ворот. Как назло, форточки почти всегда принадлежали кому-нибудь из старух. Ну а Мишка, как главный заводила, был под подозрением: не его ли нога запулила спортивный снаряд в сторону безвинных стекол?

Теперь-то Мишке шестнадцать, и противостояние между ним и старухами вышло на новый уровень. Вчера Элу сама слышала, как баба Маша орала за сараями:

– Окаянный олух, ты что, сараи поджечь хочешь!? Опять курил, охламон! Когда уж тебе в армию-то наконец заберут, дубина стоеросовая! Там тебе быстро мозги на место поставят…

Элу сильно сомневалась, что Мишка кому-то даст вправлять себе мозги. И все же отчасти была солидарна с бабой Машей: курить – это совсем не дело.

Позади послышались шаги. Элу пантерой развернулась, уперлась расставленными руками в деревянную раму. В таком положении ее и застала мама.

– Опять на окне сидела? – подозрительно спросила она.

– Я и сейчас сижу, – удивилась Элу.

– Не увиливай. Ты прекрасно знаешь, о чем я. Сколько раз я говорила, чтобы ты ноги наружу не свешивала.

– Ну, мама…

– Не будем спорить. Ты все прекрасно понимаешь, Элу. А сейчас сходи, пожалуйста, в магазин. Папа с работы вернется, а в доме ни куска хлеба.

Когда Элу вышла из подъезда, за сараями уже разгорался скандал. Гитарный звон стих, и вместо него оттуда слышался разъяренный голос бабы Маши. Элу мысленно пожелала старой женщине успеха в борьбе с курением и зашагала в ближайший продмаг.

Там, конечно, толпилась очередь. Давали колбасу и сахар. Потрясая блеклыми прямоугольничками талонов, переругивались у прилавка женщины. Стоял обычный для магазина возмущенный гул; иногда, как рыба из стоячей воды, из него выскакивали отдельные реплики. Элу заняла очередь, сжимая во вспотевшей ладони скомканную сетчатую авоську. Приготовилась к томительному ожиданию.

Ждать не пришлось. Почти сразу к ней подошла женщина. Встрепанные волосы падали ей на лоб и женщина резким нервным движением отдувала их, выпятив губу.

– Девушка, – сказала она. – Вы очень торопитесь?

– Нет, – настороженно отозвалась Элу. Сейчас наверняка попросит пропустить вне очереди. Скажет, что ребенок дома один. Или еще что-нибудь в этом роде. Такие женщины, с оставленными без присмотра детьми, встречались почти в любой очереди.

– Девушка, вы понимаете, у меня дома сын один, – оправдывая ожидания, заговорила женщина. – А я на работе ключ оставила. И теперь не могу попасть домой.

– Хотите, чтобы я вас вперед пропустила? Да пожалуйста, мне не жалко. Только что вам это даст, впереди вон еще сколько народу.

– Ну что вы! Я совсем не об этом. Видите ли, вы такая маленькая, – женщина чуть виновато улыбнулась. – А у меня довольно широкая форточка…

Женщину звали Надеждой. Обитала она неподалеку от магазина, в кирпичной пятиэтажке. Дошли быстро.

– Вон мое окно, – сказала Надежда. – Совсем невысоко. Элу посмотрела, согласно кивнула. И осторожно сказала:

– Надя, а зачем мне лезть? У вас же сын дома, пусть он откроет.

– Запасной ключ на антресолях, в коробочке. Нужно по стремянке залезать.

– Ну и что? – непонимающе спросила Элу. – Сколько лет вашему мальчику?

– Десять.

– Неужели десятилетний пацан не сможет достать коробочку?!

– Он бы смог, – вздохнув, сказала Надежда. – Но Антошка не видит. Он слепой.

– Извините, – тихо сказала Элу.

– Ну что вы, – Надежда улыбнулась. – Он бы, наверно, и так смог, но, понимаете, я боюсь. Вдруг упадет. Или с этих антресолей на него свалится что-нибудь, там такой беспорядок.

Добраться до оконного проема оказалось просто. От подъезда тянулся вдоль стены выступ. Шириной как раз чтобы, распластавшись и раскинув руки, добраться до нужного окна. Точь-в-точь хватило роста, чтобы, ухватившись за край деревянной обшарпанной рамы, подтянуться и ящерицей нырнуть в прямоугольный лаз форточки.

В квартире было хорошо, прохладно. И тихо, лишь где-то за стеной неразборчиво пиликал радиоприемник. Элу осмотрелась. Она находилась в комнате, которую многие отчего-то предпочитают именовать залом. Члены любой императорской фамилии пришли бы в негодование, предложи им такую залу.

Полы устилали ковры с неразборчивым орнаментом на псевдовосточный манер. Они приглушали звуки и, видимо, потому Элу, рассматривавшая хрусталь за стеклом польского шкафа-стенки, не расслышала шагов. Когда она повернулась, в дверном проеме стоял, опираясь плечом о косяк, мальчик. И смотрел на нее, на Элу. То есть, казалось, что смотрел…

– Привет, – весело сказала она, – Антошка.

– Здравствуйте, – отозвался сын Надежды. Голос его прозвучал неуверенно. Еще бы! Один в пустой квартире, и вдруг, невесть откуда, в комнате появляется человек. Кто знает, какие у него намерения, у этого незваного гостя. Тем более, в газетах постоянно пишут разные страсти про воров и грабителей. Раньше не писали, а теперь будто плотину прорвало, в каждом номере «Вечерки»… «Впрочем, Антошка ведь не может читать «Вечерку», – сообразила Элу.

– Меня твоя мама прислала, – объяснила Элу. – Она ключи на работе забыла. Не бойся.

Она подошла к мальчику, взяла его за руку. Повторила:

– Не бойся. Мама внизу, мы сейчас к окну подойдем, и ты с ней поговоришь.

Мальчик кивнул и шагнул навстречу.

– Меня Элу зовут.

– Элу? – переспросил Антон.

– Да. Такое вот имя. Оно не русское.

– Красивое, – неуверенно сказал мальчик. Элу рассмеялась.

Они подошли к окну. Закрашенные щеколды, конечно, заклинило. Пришлось Элу вставать на подоконник и переговариваться с Надеждой через форточку.

Антон слушал, чуть наклонив голову. Он заметно успокоился, лицо разгладилось, исчезла крошечная складка на переносье. Наконец, он улыбнулся и сказал:

– Пойдемте, я покажу, где стремянка.

Элу спрыгнула с подоконника, Антон повел ее за собой. Он отлично ориентировался в квартире. Когда-то, еще в детстве, Элу, зажмурив глаза, пыталась пройти из кухни в спальню родителей. Ей приходилось, растопырив руки, хвататься за стены, и даже так она умудрилась ушибить коленку о шифоньер. Антошка же шел легко, даже быстро. Приглядевшись, Элу заметила, что ладони мальчишка держит чуть навылет и иногда делает ими чуть заметные движения вперед, словно подстраховывая себя.

Взобравшись по стремянке, Элу быстро нашла среди груды старых корзинок, спущенных велосипедных камер и ветхих скатанных трубой половиков квадратную коробочку из тисненой кожи. Быстро спустилась, сказала Антону:

– Ну, вот и все, сейчас ключи достанем и впустим твою маму. – Она поместила коробочку на лакированный столик, откинула крышку. Антон пристроился рядом. Слушал, наклонив голову. Элу уже заметила, что когда мальчик сосредоточен, голова его чуть наклоняется набок. Выглядело это трогательно и грустно, и Элу вздохнула.

Вынимая поочередно пачку перевязанных пожелтевших конвертов, янтарную брошь, новогодние открытки за семьдесят седьмой и семьдесят пятый годы, Элу добралась до дна. Ключей не было. Она переворошила бумаги. Какая-то замусоленная квитанция выскользнула из общей кучи и осенним листом спланировала на пол, улеглась возле обутых в клетчатые матерчатые тапочки ступней Антона,

– Ключей-то нет, – недоуменно сказала Элу. – Перепутала что-то твоя мама.

Она вернулась к окну. Рассказала Надежде о результатах поисков. Спросила, не посмотреть ли в другом месте?

– Не надо, – устало вздыхая, сказала Надежда. – Раз уж там не нашлось, значит, их нигде нет. Должно быть, муж забрал.

– Что же делать?

– Даже и не знаю. Наверно, надо в ЖЭК идти, слесаря вызывать… Или нет. Может быть, я на работу съезжу. Попрошу вахтера позвонить Нине Николаевне домой. Неудобно, конечно, а что делать. Нина Николаевна придет, у нее есть ключи от отдела. Я быстро, вы подождите. Подождите, ладно?

– Подожду, – ответила Элу. А что ей оставалось?

Надежда ушла. Элу в очередной раз соскочила с подоконника. Посмотрела на наручные часики: полвосьмого, останется папа без хлеба. И на слесаря Надежда напрасно рассчитывала: в такое время в ЖЭКе уже никого нет.

– Слышал?

– Ага, – Антошка кивнул.

– Ну ничего, не волнуйся, мама быстро придет.

– Я не волнуюсь. Только быстро она не придет, ей тридцать третьего долго ждать, а потом ехать почти до конечной.

– Все равно не так уж и долго, – успокоила Элу. И замолчала, не зная, что сказать еще. Антошка ждал и смотрел на нее. Не смотрит он, поправила себя Элу, не может он этого. И все равно не могла отделаться от ощущения, что маленький хозяин квартиры рассматривает ее. Глаза у него были темно-коричневые, ясные, с искорками в глубине зрачков. И лишь редкие подергивания глазного яблока из стороны в сторону выдавали слепоту. Но это – если присматриваться.

– У тебя есть своя комната? – нашлась, наконец, Элу.

– Есть, – охотно подтвердил Антошка. – Пойдемте. Когда они проходили коридором (и здесь пол был застелен ковром, на сей раз однотонным, темно-синим), Антошка предложил:

– Если хотите, можете надеть тапочки, они в прихожей.

– Нет, – отказалась Элу. – Я так, если можно. У меня обувь чистая.

Комнатка у Антошки оказалась небольшая, но симпатичная. Неизменный ковер поверх паркетного пола (здесь он, ковер, был с оранжевым ворсом, с вкраплениями из белых и красных овалов; красиво, конечно, но мальчик-то красоты этой видеть не мог), письменный стол коричневого дерева, новая «Спидола» на аккуратной подставке. Рядом, на другой подставке, коллекция игрушечных автомобильчиков. Элу подошла, взяла в руки крохотную милицейскую «Волгу». Осторожно потрогала синий маячок на крыше.

– Нравится? – спросил Антошка,

Он, что, по звуку понимает, чем она занята?

– Да, очень. У меня брат тоже такие коллекционировал. Только «Волги» милицейской у него не было.

– А теперь уже не собирает?

– Он в армии сейчас, – вздохнула Элу.

Они посидели на диванчике, порассматривали другие автомобильчики. Послушали «Спидолу». Когда диктор сообщил, что московское время двадцать часов и тридцать минут, Элу заволновалась. Во-первых, ее дома потеряют. Во-вторых, неужели Надежда действительно работает так далеко.

– У вас есть телефон? – спросила Элу.

– Конечно, – отозвался Антон, и тотчас, словно в подтверждение его слов, из коридора раздался хрипловатый треск звонка.

Антон встал, четко повернулся в сторону двери. Ушел в направлении звонка. Через минуту раздался его голос:

– Это вас.

– Меня? – поразилась Элу.

В трубке она услышала взволнованный голос Надежды. Ничего у нее не получилось, вахтер номера Нины Николаевны не знает, слесаря в ЖЭКе нет и вообще никого нет, все разошлись по домам.

– Элу, – просительно сказала Надежда, – у меня к вам огромная просьба.

«Откуда она мое имя-то узнала, я же ей не представлялась? – поразилась девушка. – Ах, ну да, Антон наверняка сказал сейчас».

– Элу, – повторила Надежда.

– Да?

– Я бы могла у подруги переночевать, а завтра на работе ключи заберу и приеду. Я отпрошусь, меня отпустят. Но вот Антошка… Словом, у меня к вам огромная просьба: останьтесь у нас ночевать. Боюсь я его без присмотра бросать. Ну и… не на лестнице же мне спать.

– Я бы, наверно, могла, – растерянно ответила Элу. – Но мои родители, они же волноваться будут.

– Вы скажите адрес, я к ним зайду, все им объясню. Пожалуйста, Элу.

– Зачем же ходить, – смиряясь, сказала Элу. – Я им позвоню.

– Нет, нет, вы все же скажите адрес. Я обязательно им должна объяснить.

– Вот так, – повесив трубку, обратилась Элу к Антону. – Придется тебе меня на эту ночь приютить.

– Ага, – солидно отозвался тот. – Я приютю. То есть приючу.

Они поиграли в города. Антон знал много разных городов, а Элу уже через пять минут стала запинаться на букве А. Антон, улыбаясь, подсказывал. Потом снова включили «Спидолу», послушали концерт по заявкам радиослушателей. Последней передали песню «Ты, да я, да мы с тобой…» для «обитателей Башни». Что за башня и где она находится, диктор не уточнила. После концерта начались разговоры о перестройке. Антошка поскучнел.

– Выключим? – предложила Элу.

– Давай, – охотно согласился мальчик. – То есть, давайте.

– Да называй меня на ты, чего там, – сказала Элу.

– Ладно, буду на ты, – серьезно отозвался Антон, – Будешь чай пить?

– Конечно!

– Тогда пошли на кухню?

– Пошли, – засмеявшись, Сказала Элу. – Ты хороший хозяин. К тебе приятно в гости забрести.

– А ты еще придешь, да?

Элу потрепала его по вихрам, сказала:

– Если пригласишь.

– Приглашаю, – быстро отозвался Антон, нашел ее ладонь и потянул за собой на кухню.

Там он ловко наполнил чайник водой, сам зажег газ, решительно отказавшись от помощи. Достал из шкафчика чашки.

– Ловко ты управляешься, – сказала Элу.

– Привык. Я же тут все знаю. Только с папой иногда приходится ругаться, он все время вещи не на свои места ставит.

– А он где, твой папа?

Антон ответил почти сразу, но Элу все же уловила запинку.

– Уехал.

Больше она спрашивать не стала.

Они пили чай с печеньем. Болтали о разных интересных вещах: о фильме «Секретный фарватер», который недавно показывали по телевизору (видеть его Антошка, конечно, не мог, но слушал внимательно; некоторые фрагменты он запомнил даже лучше, чем Элу), о собаках, о хороших песнях.

За окном уже распахивался синий вечер, накрывал город. Засветились окна в доме напротив, зажглись светлячки фонарей. Было тихо и хорошо. Уютно. Антон, смеясь, рассказывал, как он много раз разбивал колени о паркет, прежде чем родители догадались настелить везде ковры. В его пересказе это действительно звучало смешно, но Элу понимала, скольких слез стоили ему эти падения.

Он как раз показывал в лицах сценку одного особо неудачного приземления, размахивал руками, изображая испуг мамы, когда в кухне погас свет. И вообще всюду погас. Мигнули и пропали фонари за окном, почернели окна в домах. Антошка продолжал пантомиму. Он ничего не заметил, для него тьма была постоянным спутником. Но теперь его веселый голос звучал как-то странно, неуместно на вмиг потерявшей уютность кухне.

– Что это? – не сдержалась Элу.

– Где?

– Нет света. Повсюду.

– Я не знаю, – сказал Антон.

– Наверно, авария на подстанции, – пытаясь исправить свою ошибку, бодро предположила Элу.

– Я не знаю, – растерянно повторил Антон. Подошел к Элу, неуверенно протянул руку. Словно и он в темноте потерял способность ориентироваться. Ткнулся пальцами в щеку Элу. Она непроизвольно отвела голову. Спохватилась, поймала ладонь мальчика, сжала ее.

– Да ерунда, – сказала Элу. – Сейчас все починят.

– У тебя дыхание изменилось, – полушепотом сказал Антон. – Ты боишься темноты, да?

– Немножко. Тебе это не понятно, наверно.

– Почему же. Как раз наоборот, – очень по взрослому, с какой-то привычной горестью сказал Антон.

– Извини меня. Я глупости говорю.

– Нет, не глупости. Ты хорошая, – он, кажется, улыбнулся. – Допивай чай.

Они вернулись в комнату. Решили, что пора укладываться спать.

– Ты ложись в маминой комнате, – решил Антон. – Пойдем, я покажу.

Он подсказал, где найти постельное белье. Помог надеть наволочки.

– Ну, спокойной ночи? – вопросительно сказала Элу.

– Да. Спокойной ночи.

– Тебе не нужно помогать?

– Нет, – он, кажется, удивился. – Зачем?

И ушел в темноту коридора. А Элу разделась, нырнула под одеяло и неожиданно быстро уснула.

Проснулась она от гула. Шел он отовсюду, словно весь дом превратился в огромный музыкальный инструмент, способный издавать одну лишь протяжную заунывную ноту. Позвякивали стекла в окнах. Элу села, сонно огляделась. Что это? Который час? Она подняла запястье к глазам. В кромешной тьме стрелок на циферблате не разглядела. Сбросила ноги с кровати, поднялась. Вытянув руки, двинулась вперед и сразу же налетела на стену.

– Иди на мой голос.

Элу вздрогнула. Антошка? Он что, здесь, в комнате? Подавила дурацкий порыв заорать «Уйди, я не одета». Во-первых, темнотища, а во-вторых… даже если бы и прожектора тут светили, Антошке-то все едино.

Он нашел ее руку, потянул за собой. Так, в одних трусиках и майке, она и потащилась за мальчишкой. Он привел ее на кухню. Здесь было светлее. Красноватые отблески лежали на стенах. Элу снова взглянула на часы. Полтретьего.

– Что это? – спросил Антошка – Я проснулся, все гудит.

– Не знаю.

Она выглянула за окно. Ни одного огонька. Лишь в просветах между домами и деревьями наливалось цветом спелой вишни небо. Багровые полосы на стенах кухни были от него, от этого странного неба. И они становились ярче.

– Я не знаю, Антошка, – повторила Элу. Перевела взгляд на мальчика. Он стоял перед ней босой, в мешковатой пижаме. Она напрягла зрение, рассмотрела рисунок на пижамной ткани. Слоники. С задранными вверх хоботами. Кажется, улыбающиеся, если допустить, что они это умеют – улыбаться.

– Где телефон? Я позвоню отцу.

Антон провел ее к телефону (она, наконец, поняла странность ситуации: слепой мальчик был ее поводырем в этой большой темной квартире, не она помогала ему находить дорогу, а он, лишенный зрения пацан). Элу подняла трубку. Молчащую трубку, сигнала не было. Брякнула ее обратно на аппарат:

– Не работает.

Между тем, гул изменил тональность, стал вроде бы чуть тише, но в то же время настойчивей, злее.

Они снова переместились на кухню. С улицы слышались голоса. Элу выглянула наружу. Стекла дома напротив отражали ритмичные синие вспышки. «Мигалка». Скорая? Милиция? Или пожар? Оттого и этот красный свет неба. Где-то сильный пожар, возможно, на подстанции. Потому и электричество отключено. Ну конечно! Авария на электростанции.

Так она и сказала Антону.

– А гудит что? – подумав, спросил он.

– Может быть, сирены, – предположила Элу. – Давай радио включим… ах, оно же не заработает.

– У меня батарейки есть, – он сразу же повлек ее за собой в комнату. Выдернул ящик из приставленной к письменному столу тумбы, зашарил там.

– Вот!

Они установили в «Спидолу» источники питания. Антон щелкнул выключателем. Шипение. Хрипы.

– Поищи другую станцию, – попросила Элу.

Мальчик крутанул верньер. Опять треск и шипение. И снова. Обрывок какой-то музыки, тут же заглушенный плывущим скрипом. Треск. Неразборчивое «бу-бу-бу». Шипение. И вот:

– …не покидать домов. Закрыть все окна. Сохранять спокойствие. – Пауза. – Военнослужащим запаса прибыть на пункты сбора. С собой иметь паспорт и военный билет. – Пауза. – Медицинским работникам безотлагательно прибыть на место работы. – Пауза. – Всем остальным не покидать домов. Закрыть все окна. Сохранять спокойствие…

Голос иногда затихал, заглушался шорохами и потрескиванием. И вновь пробивалось сквозь помехи:

– …иметь паспорт и военный билет. Медицинским работникам безотлагательно…

– Ясно, – сказала Элу.

– Что ясно?

– Да, Антон, ты прав – ничего не ясно. Покрути, может быть, еще какая-нибудь станция найдется.

– А ты что, в обуви спала? – неожиданно спросил мальчик.

– Почему ты так решил? – смутилась Элу.

– Когда ты проснулась, сразу же встала. Не обувалась. А ты не босиком, я по звуку слышу.

– Тебе показалось. Я быстро обулась.

Антошка в сомнении покачал головой, но ничего не сказал. Других станций он не нашел, вернулся к той же, где призывали сохранять спокойствие, оставаться дома и немедленно прибыть. Потом он заметил:

– А то же самое и на улице говорят.

Элу метнулась к окну, раздернула шторы. Усиленный мощными динамиками голос разносился над пустыми, освещенными красными отблесками, улицами. Он приближался, этот голос. Окно Антошкиной комнаты выходило не во двор. И Элу увидела медленно движущийся по мостовой черный автомобиль с рупором на высоком кузове. Фары у грузовика не горели и лишь едва приметно мерцали в темноте лампочки габаритных огней. Голос из громкоговорителя неустанно твердил: «…безотлагательно прибыть на место работы. Всем остальным не покидать…».

За грузовиком шла милицейская машина с включенным маячком.

– Гул затих, – сказал Антошка.

Элу обернулась к нему. Прислушалась. Да, кроме сдвоенного – от грузовика и из «Спидолы» – голоса, других звуков не было.

– Спать не хочется. Может быть, чаю попьем, Антошка?

– Пошли.

Чаю им попить не удалось. Газовая плита не работала, не было газа. Элу отвернула кран над раковиной. Вода пошла. И на том спасибо.

Конечно, она уже все понимала. Не маленькая. Недаром на уроках гражданской обороны и начальной военной подготовки в школе им стократно было рассказано о действиях в таких случаях. Оставаться дома и сохранять спокойствие. Да. Она вспомнила картинки, иллюстрирующие последствия лучевого поражения и поежилась. Взглянула на Антошку. Интересно, он тоже понимает?