Текст книги "Красный код. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Сталин ходил вдоль стола с трубкой.

– Ещё раз, товарищ Синелобов. Про ход.

– Я докладывал. – Голос был тихий и ровный, без выражения. – Рабочая группа вела обследование подземных коммуникаций. Обнаружили галерею. Я в тот же день составил рапорт. Второго ноября.

– Кому?

– По команде. Коменданту, и копия – товарищу Енукидзе, как секретарю ЦИК, в ведении которого…

– Знаю, в чьём ведении. – Сталин остановился. – И что Енукидзе?

Пауза. Долгая. Отец сидел, чуть покачиваясь, и я вдруг понял, что он засыпает. Прямо здесь. Сидя.

– Товарищ Синелобов.

Он вздрогнул и открыл глаза.

– Виноват. Что вы спросили?

– Что ответил вам Енукидзе.

– Ничего. – Отец потёр лицо ладонью, медленно. – Рапорт был зарегистрирован, номер есть в журнале. Указаний не поступало. Ни закладывать, ни охранять, ни продолжать обследование. Ничего. Я через месяц напоминал письменно. Тоже ничего.

– А сам он вас вызывал?

– Нет. Я товарища Енукидзе с ноября вообще не видел.

Сталин затянулся и медленно выпустил дым.

– Значит, так, – сказал он в пространство. – Человеку доложили, что под Кремлём есть тайные ходы, по которым можно пройти к приёмной. Письменно доложили, с номером в журнале. И человек ничего не сделал. И даже не полюбопытствовал.

Он это не Синелобову говорил. Он это себе говорил, и от того, каким тоном, у меня по спине пошёл холод – хотя какой у меня во сне может быть холод и какая спина.

– Я тоже удивился. Но комендант сказал, что вопрос на контроле, а дальше не мое дело.

Сталин повернулся к отцу.

– Ваш старший сын сбежал.

Отец поднял голову.

– Мне говорил следователь.

– Убил двух сотрудников НКВД.

– Сезина. – Отец произнёс фамилию с трудом, будто она была тяжёлая. – Мне говорили про Сезина. И про второго, который с крыши сорвался… он умер?

– Умер. В больнице недавно.

– Вот несчастье, – тихо сказал отец.

И замолчал. И опять начал заваливаться, и опять вздрогнул сам.

– Вы это как объясняете? – спросил Сталин. – Он же не подготовленный оперативник….

– Я сам не понимаю, товарищ Сталин. – Отец смотрел куда-то в стол. – Ванька мальчик здоровый, спортом занимался, боксом второй год, тренированный. Но чтобы вот так, по крышам… – Он замотал головой.

– Люди меняются, – сказал Сталин.

– Не верю

Это прозвучало упрямо, и Сталин посмотрел на него внимательнее.

– Вы хотите сказать, что этого не делал ваш сын?

Отец долго молчал.

– Я хочу сказать, – произнёс он наконец, очень осторожно, – что человек, который это сделал, вёл себя не как мой сын. И если бы я при том присутствовал, я бы его остановил. Ванька бы меня послушал.

Сталин сел напротив него. Впервые за весь разговор – сел.

– Товарищ Синелобов. Скажите: вам кто-нибудь писал? После ареста, до ареста – неважно. Незнакомые люди. Записки, письма без подписи.

– Нет.

– Вашим сыном кто-нибудь интересовался? Спрашивал о нём? Может быть, знакомые, которых вы плохо знали. Может быть, по службе.

– Нет. – Отец хлопал глазами, силясь понять вопрос. – Кому Ванька нужен, товарищ Сталин? Он школу недавно закончил.

– Хорошо, – сказал Сталин, засписал себе что-то в маленькую, черную книжку карандашом. Потом вызвал конвой.

Отца увели. Он встал со стула тяжело, двумя руками оттолкнувшись от коленей, и в дверях обернулся – хотел что-то спросить и не решился. Про жену, наверное. Или про Лёвку.

Не спросил. Дверь закрылась.

А из другой двери, той, что за спиной у стола, почти сразу появился Ежов – маленький, аккуратный, с папкой под мышкой. Уровень тридцать пять горел над ним ровно, как лампочка.

– Иосиф Виссарионович.

– Слышал?

– Слышал. – Ежов положил папку на стол, но не раскрыл. – Разрешите доложить по существу. Следствие по кремлёвскому делу идёт медленно. Недопустимо медленно. За четыре месяца – двадцать с небольшим арестованных, и все – мелочь: уборщицы, библиотекарши, курьеры. А те, кто за ними, остаются в стороне. Скрытые троцкисты в аппарате, бывшие. Члены семей осуждённых, которые сидят на должностях и передают друг другу настроения.

– Это ты про Ягоду сейчас говоришь?

– Я про наркомат внутренних дел говорю, – сказал Ежов, не моргнув. – Который под руководством товарища Ягоды систематически тормозит там, где надо ускоряться. Иосиф Виссарионович, я вам докладную подготовил. Товарища Ягоду надо снимать.

Сталин курил и молчал.

Молчал он долго – так долго, что Ежов переступил с ноги на ногу.

– Подождём, – сказал наконец Сталин.

– Но…

– Подождём, Николай Иванович. – Он положил трубку в пепельницу. – Снять человека – дело одной минуты. Тут идет какая-то непонятная мне игра. Странная возня…

Ежов наклонил голову.

– Теперь по Синелобову. – Сталин побарабанил пальцами по сукну. – В деле он не нужен. Ничего не знает, ничего не скрывает, и держать его дальше – только людей занимать. Освободить.

– Освободить? – Ежов поднял брови. – С прекращением?

– С прекращением. И отправить в Астрахань, к семье в ссылку. Пусть живёт, работает, отмечается в комендатуре, как все.

– Понял. – Ежов сделал пометку.

– И вот что. – Сталин посмотрел на него. – Наблюдение. Плотное. За ним, за женой, за младшим сыном. Переписка, окружение, все контакты. Кто придёт, кто напишет, кто передаст. Всё – мне, отдельной сводкой.

Ежов чуть улыбнулся – тонко, понимающе.

– Из-за сына, Иосиф Виссарионович? Полагаете, объявится?

– Из-за сына тоже, – сказал Сталин. – Но главное не это.

Он встал и подошёл к окну.

– Главное то, Николай Иванович, что судьбой гражданина Синелобова, служащего комендатуры, интересуются очень непростые люди. Настолько непростые, что я о них ничего не знаю. И это меня беспокоит гораздо больше, чем один сбежавший парень.

Он помолчал, глядя в чёрное стекло.

– Хочу знать, кто эти люди.

Я проснулся рывком, чуть не свалился с топчана. Дощатый потолок конторки, полоса серого света в щели ставни. Кто-то ходил за стеной, гремел ведром – техник или дневальный, – и от этого звука я на секунду решил, что снова лежу в декорации и сейчас надо ползти на карачках, придерживая сапоги.

Голова была ясная. Тело болело всё, целиком, и особенно спина, которой я вчера пахал борозду.

Я лежал и смотрел в потолок.

Отца отпустят. Живого, целого, к матери и к Лёвке, в Астрахань. Это то, ради чего я лез в чужое окно, сидел на холодном полу и три часа шифровал цифрами.

Только теперь вокруг них будет сеть. Плотная, со всех сторон: почта, соседи, комендатура, работа, школа. И всё это – из-за меня. Не из-за того, что я сделал плохо, а именно из-за того, что сделал хорошо.

Вставать не хотелось. Спина ныла, правое бедро отзывалось на каждое движение, и я решил, что имею право полежать ещё десять минут.

– Тим. Статы. Полные.

Иван («Алекс»). Личина: командир Ковалёв Н. П. Уровень 6.

Интеллект – 6. Сила – 6. Скорость – 5. Здоровье – 7 из 9 (ушибы, растяжение; восстановление). Риск – 3 из 5.

Кошелёк: 40 трудодней, 578 рублей.

Навыки: Стрелковая подготовка – 3, Рукопашный бой – 2, Подрывное дело – 2, Радиодело – 2, Полевая фортификация – 1, Трезвый ум – 1, Шифровальщик – 1, Тихий шаг, Каллиграф, Радиолюбитель… то есть «Игра на фортепиано», Торговец, Звериное чутьё, Строевая выучка, Наставник.

Особенности: «Незримое влияние».

Действующие эффекты: «Наставник» (закреплён). «Лёгкое опьянение» – истекло.

Задания: «Голос из тени», «Небесная пехота» (этап 2 выполнен), «Плесень, что спасёт мир» (исполняется третьим лицом), «Основной закон» (ожидание публикации).

Доступно улучшение на выбор: «Хладнокровие» / «Реакция» / «Живучесть».

Я лежал и разглядывал этот столбик, как разглядывают собственную фотографию годовой давности.

Полтора месяца назад, в лазарете у окна, я был четвёртого уровня, с интеллектом пять и «Стрелковой подготовкой» на единицу, и всё моё имущество составляли чужие документы и страх. Теперь у меня взвод, шесть автоматов, две снайперские винтовки, договор с авиаторами, канал на Кремль и сорок трудодней в кармане.

И два ушиба, потому что вчера меня чуть не размазало по пашне.

Ладно. Улучшение.

«Хладнокровие» – снижение потери времени в критических ситуациях. Умная штука. Разумная. Ровно то, чего мне вчера хватило впритык, и то, чего может не хватить в следующий раз.

Именно поэтому я его и не взял.

Потому что вчера я не растерялся. Не потому, что у меня стальные нервы, – у меня их нет, я мальчишка девятнадцати лет, которого сегодня ночью трясло на топчане. Я не растерялся потому, что сержант со шрамом восемь раз заставил меня найти кольцо не глядя. Это не свойство характера, это натасканность. И если её можно наработать руками – значит, покупать её у системы глупо. Куплю – и перестану натаскиваться.

«Живучесть» – плюс к здоровью, ускоренное восстановление. Соблазнительно, особенно сегодня, когда каждое движение отзывается. Но это тоже защита от последствий.

А вот «Реакция»…

Плюс единица к скорости.

Я думал про это минут пять, честно взвешивая, и вот к чему пришёл.

Всё, что со мной случалось по-настоящему опасного в этом мире, решалось не умом и не выучкой. Оно решалось тем, успел я или не успел. В поезде, когда пришлось драться, – успел на полсекунды. Вчера в воздухе – успел, потому что рука пошла к груди раньше, чем голова поняла, что случилось. Хладнокровие говорит «не теряй времени зря». Скорость говорит «двигайся быстрее». Второе честнее: время всё равно теряется, просто с шестёркой я за то же время сделаю больше.

И ещё одно, о чём я старался не думать слишком подробно. Впереди у меня взвод, который придётся вести туда, где стреляют. И вот там разница между пятёркой и шестёркой – это разница между «командир взвода Ковалёв» и «покойный командир взвода Ковалёв».

– Реакция.

Улучшение применено. Скорость 5 → 6.

Тепло прошло по мышцам – знакомое уже, как глоток чая на морозе, – и ушибленное бедро на секунду отпустило.

Теперь дальше.

Сорок трудодней. Впервые за месяц я мог что-то планировать, а не считать копейки. И надо было решить, во что их закапывать.

Наставление по парашютной подготовке – четырнадцать. Со всеми случаями отказов и действиями. Вчера оно мне было нужно позарез, и я его не смог купить.

А сегодня, если честно… сегодня я знаю про отказы больше, чем написано в любом наставлении, и знаю на собственной шкуре. И у меня есть Скрябин, который расскажет бесплатно, и сержант со шрамом, который покажет руками. Нет. Не сейчас.

Справка по снайперскому делу? У меня есть наставление тридцать третьего года, выцарапанное через полковую библиотеку. Бесплатно и с печатью.

Медицина? Полезно и, пожалуй, скоро понадобится – если я собираюсь таскать людей за передний край, кто-то должен уметь остановить кровь. Но это можно взять и через людей: в полку есть военврач.

Я поймал себя на понимании некой закономерности.

Всё, что я купил у Тима за эти полтора месяца, – шифрование, стрелковку, французов с чехами, – я купил потому, что взять было больше неоткуда. А всё, что можно достать через живых людей, обходится дешевле, дольше и – вот тут самое главное – оставляет мне этих людей. Наставление по снайперам я получил через жену комиссара, и теперь она рассказывает при случае мне новости из газет. Взрывное дело мне дал Зотов, и теперь у меня есть полигон и взрывчатка. Прыжки мне даёт Скрябин, и теперь у меня есть аэродром.

За трудодни я покупаю знание. За разговоры я покупаю знание вместе с человеком. То есть социальный капитал!

Значит, копим.

Копим – на то, чего ни один человек в этом мире мне не расскажет. На то, что можно взять только из будущего.

А это, если подумать, ровно одна вещь: содержание следующих радиограмм.

Двадцать девятое марта – последняя пятница месяца. У меня на носу новый сеанс связи со Сталиным!

Я сел на топчане, охнул и стал натягивать сапоги.

Глава 20

К полудню за мной пришла машина из полка – Олейников прислал, не поленился. С Колывановым. И тот мне сразу вывалил все новости.

Выдавал он их всю дорогу, без пауз и без разбора, важное вперемешку с ерундой.

Начал он, естественно, с меня. Оказалось, что за двое суток история моего прыжка обросла подробностями, как днище баркаса ракушками. По первой версии, ходившей в роте у Довбни, взводный Ковалёв прыгнул с самолёта нарочно без парашюта, для испытаний. Все прошло удачно, скоро торжественный прием в Кремле у Сталина. По второй, у поваров в столовой, неисправный парашют мне подсунули вредители, а я в воздухе разгадал их замысел и раскрыл запасной зубами, так как и его они хитро испортили. По третьей, самой популярной, я разбился насмерть, но меня откачали. Колыванов пересказывал всё это с явным удовольствием и в конце спросил, какая версия правильная, потому что он поставил на вторую.

– Третья верна. Но меня не откачали, еду с тобой трупом. Видишь, совсем не дышу.

Я задержал дыхание, втянул щеки.

Колыванов засмеялся:

– Га, га, га…

Дальше пошла тема по хозяйству.

В полк приезжала комиссия из округа по конскому составу – три дня ходили по конюшням, считали лошадей, смотрели зубы и составляли акт. Итог: восемь лошадей признаны негодными к строевой службе, а с полкового ветеринара сняли стружку за состояние копыт. Ветеринар в ответ написал докладную, что фуража отпускают по норме тридцатого года, а кони с тех пор, извините, не похудели, а только раздались вширь. Жить стало лучше, жить стало веселее.

Этот лозунг отразился и на снабжении. С хлебом стало заметно лучше – Колыванов на этом остановился отдельно и говорил долго. С Нового года карточки на хлеб отменили, и теперь в городе хлеб просто продают, в лавке, за деньги, сколько хочешь. Он к этому до сих пор привыкнуть не мог. «Приходишь, кладёшь деньги, берёшь буханку и идёшь. Никаких талонов, никаких списков, никаких тобе скандалов у прилавка. Как при царе, ей-богу». Правда, тут же добавил, что цену подняли и что на карточки выходило дешевле, но зато очередей нет и «стыда нет».

Про полк: комиссар Шведко готовит доклад о международном положении, а по случаю германских дел доклад придётся переписывать, и он ходит злой. Ибо из дивизии никаких цу не спустили, а за самодеятельность и неправильную оценку политической ситуации может так достаться на орехи…. Скрытым троцкистом можно легко оказаться.

Комполка Олейников после моего ЧП ходит опять злой, проверяет все лично, особенно тир и стрельбище. Во избежание, как говорится…

В первой роте двое бойцов подрались из-за письма от девушки, оба сидят на гауптвахте, и командир, вместо того чтобы наказать строже, велел им написать этой девушке письмо вдвоём и подписаться обеими фамилиями – весь полк ждёт ответа. «Прямо театр» – резюмировал водитель.

Про мой взвод.

Фомин гонял их, как проклятых. Кросс каждое утро – уже пять вёрст, не три. Рукопашку без меня старшина проводить не рискнул, зато не вылезают со стрельбища. Осваивают снайперские винтовки, ППД. Гнатюк со вторым отделением ездил к Зотову на укрепрайон, доделывали обваловку. Там два красноармейца свалились в котлован из-за обвалившейся боковой стенки. Без последствий, только извалялись в грязи. Ну надо же… Прямо как я с Николой, вытаскивая грузовик из грязи.

Вербицкий заболел – простыл, лежит с горлом. Ангина? Селивёрстов ходил к Фомину проситься на снайперскую винтовку ещё раз, «сказал, что понял, в чём его ошибка, теперь все будет иначе», старшина допустил охотника к упражнениям.

Беда пришла оттуда, откуда ждал. Цыганков попался.

Ушёл в самоволку в город – по слухам, к какой-то молдаванке в предместье, – вернулся под утро и напоролся на дежурного по полку. Фомин ему устроил такое, что, по словам Колыванова, «хлопец аж посерел». Получил неделю нарядов вне очереди и выговор. Это было плохо, потому что Цыган у меня в списках на прыжки. Придется проводить воспитательную работу. А как? Я же не Макаренко? Интересно, где сейчас знаменитый воспитатель? Все еще строит беспризорников? Накоплю труднодней, запрошу Тима…

Ещё в полк наконец завезли новые противогазы, и с ними случилась история совершенно в духе этого времени: противогазов пришло двести штук, а коробок к ним – сорок. Начальник химслужбы написал в округ, из округа ответили, что коробки отгружены, и на этом переписка встала. Колыванов грешил на местных. Оказывается, фильтрами из коробок хорошо чистить самогон.

И последнее, что Колыванов выложил уже подъезжая, между делом, тем же тоном, что и про лошадей.

* * *

В расположении меня встречал Фомин. Дежурила 1-я рота, но старшине быстро сообщили и пока мы проезжали КПП, он был уже тут как тут.

– Здравия желаю тащ командир

– Давай с плохих новостей – я вылез из кабины полуторки, потянулся. Здоровье 8 из 9, жить можно.

– Если не брать Цыганкова, без происшествий.

Он оглядел меня с ног до головы, как оглядывают технику после аварии. – Ничего не поломали?

– Ничего.

– Комполка велел в лазарет сначала.

– Ну давай сходим…

– Соломон Маркович, злой как чёрт.

– Я тоже.

* * *

В санчасти пахло всё тем же – карболкой и лекарствами.

Соломон Маркович при моём появлении отложил перо, снял очки, протёр их, надел обратно и посмотрел на меня так, будто я лично испортил ему неделю.

– Вот он. Явился. – Он всплеснул пухлыми руками. – Товарищ Ковалёв, вы мне скажите одну вещь. Только честно, как больной врачу. Вам в детстве по голове не били?

– Не помню такого.

– Может падали с высоты неудачно?

– Нет.

– Ну зачем вы полезли в этот ТБ⁈

– Это секретные сведения. У вас есть допуск?

Доктора надо было поставить на место. Такие любят садится на голову пользуясь своей профессиональной незаменимостью.

– Раздевайтесь до пояса – военврач тяжело вздохнул – И сапоги снимите.

Мял он меня минут двадцать, обстоятельно, приговаривая все себе под нос. Полезная привычка. Впрочем, особист со мной бы не согласился.

Осмотрел руки, помял плечи, прошёлся по позвоночнику пальцами сверху донизу. Заставил наклониться вперёд, вбок, повернуться. Ощупал рёбра – тут я зашипел. Взял за стопу, покрутил, велел упереться, велел не упираться. Постучал молоточком по коленям. Осмотрел спину и сказал «мгм», и этот звук мне не понравился.

– Что там?

– Там красота, – сказал Соломон Маркович. – От лопаток до поясницы такие синячищи, что я в учебник можно. Вас чем возили, бороной?

– По пашне парашютом.

– Понятно. – Он повернул меня к свету. – Ну что я вам скажу, товарищ командир взвода. Позвоночник цел, рёбра целы, трещину я без рентгена не определю, а у нас его тут нет…

– Меня осмотрел фельдшер при авиаотряде…

– Ой! Да что могут понять эти коновалы!

Грубо…

– При трещине вы бы сейчас не разговаривали, вы бы стонали при каждом вздохе. Голеностоп потянут, правый, но не порван. Ушибы бедра и спины.

– Значит, здоров?

– Значит, вам повезло, – сказал он, глядя поверх очков. – Это разные вещи, молодой человек, запомните. Здоровье – это когда организм в порядке. А везение – это когда с восьмисот метров и всё ещё в порядке. – Он сел, придвинул журнал. – Денёк я вас у себя подержу.

– Товарищ военврач, у меня взвод…

– У вас взвод, у меня отчетность, – отрезал Соломон Маркович, обмакивая перо и делая запись в журнал. – Сутки под наблюдением. Потому что при таких ушибах бывает, что человек ходит-ходит, разговаривает, шутит, а потом падает, и оказывается, что у него внутри всё это время было внутренне кровотечение. Вы мне таким подарком быть не хотите?

– Не хочу.

– Вот и умница. Ложитесь во вторую палату, у окна.

* * *

Олейников с Гогоберидзе пришли через час, вместе.

Я сел на койке и приготовился к худшему – а худшего не случилось.

Оба были слегка навеселе, на удивление спокойны. Олейников даже не хмурился, а Шалва Ираклиевич вошёл со своей обычной тёплой улыбкой и сразу махнул рукой: сиди, сиди, не вскакивай.

– Ну? – сказал комполка. – Цел?

– Так точно, товарищ командир полка. Цел. Небольшое происшествие, а раздули на весь округ…

– Ты это брось, – перебил Олейников. – Не раздули, а как положено. Человек с восьмисот метров на запасном сел – это, Ковалёв, не баран чихнул.

– Обстановка сейчас какая, знаешь? – вступил Гогоберидзе, придвигая табурет и садясь напротив. Голос у него был мягкий, а глаза внимательные. – Бдительность нужна, дорогой. Скрытые троцкисты только и мечтают навредить: армии, промышленности, транспорту. Где не могут открыто – там вредят тихо. Одна деталь испорчена – и целый завод встал. Понимаешь?

– Понимаю.

– Вот поэтому и разбираемся. Не потому, что тебе не верим, а потому, что обязаны знать: случайность это или нет.

Составляли объяснительную целый час, спорили. Похоже, даже получили удовольствие от процесса, как все красиво оформить.

Шалва Ираклиевич писал сам – почерк у него оказался красивый, крупный, – а я диктовал и отвечал на вопросы. Вопросы были въедливые. Кто укладывал парашют. Сколько раз проверяли и при вас ли. Кто выдавал. Где хранились ранцы. Кто ещё имел доступ. Не было ли у вас с кем-нибудь на аэродроме конфликта. Не проявлял ли кто интереса к вашей персоне. Вы там впервые или бывали раньше, и кто знал заранее, что прыгать будете именно вы и именно в этот день. Взвод то ваш секретный, понимать надо!

На последнем я мысленно поёжился. Потому что заранее знали многие.

Про сержанта со шрамом я сказал ровно то, что и обещал: проверял при мне дважды, вслух проговаривая каждую операцию, и заставил восемь раз найти кольцо не глядя, чем и спас мне жизнь. Шалва записал слово в слово и хмыкнул.

– А перегиб этот на шланге, – спросил он под конец, – его нарочно сделать можно?

– Можно, – честно сказал я. – Только для этого надо знать, что делаешь. Пассатижами прижать через тряпку, чтобы следа не осталось, и обязательно там, где под чехлом не видно.

Я повторил разговоры в части десантуры, что слышал краем уха.

– То есть человек знающий…

– Знающий. Или ящик сверху поставили на складе. Вины на сержанте не вижу.

– Ладно, пусть будет ящик, – согласился Гогоберидзе и аккуратно промокнул написанное. – Вот мы и посмотрим, дорогой, ящик там или пассатижи.

– Для тебя последствий не будет, – прямо сказал Олейников, когда объяснительная была подписана. – Я в дивизию доложил лично. Комдив, между прочим, велел передать, что за успехами твоего взвода следит и рассчитывает увидеть скоро результат. Взвод экспериментальный, носятся с ним по приказам из Москвы…

Вот тут я и решил, что момент подходящий.

Лучше не будет: комполка в целом доволен, особист сыт объяснительной, а я лежу перед ними с ссадиной во всю спину – то есть в положении человека, которому неудобно отказать.

– Товарищ командир полка. Раз уж мы про результат и приказы из Москвы…. Разрешите доложить соображения по боевой подготовке взвода.

– Докладывай, – сказал Олейников, устраиваясь поудобнее.

– Мы уже месяц учимся. Самбо, подрывное дело, стрельба, автоматы, снайперы. Всё это хорошо, но это отдельные умения. Так у меня получится сорок человек, каждый из которых что-то умеет, а взвода не получится. Пора переходить к тому, ради чего взвод создан.

– Ну ка… – заинтересовался комполка

– Сначала марш-броски на двадцать-тридцать километров с полной выкладкой. Маскировка на местности. Скрытный выход к объекту. И нападение: штаб, склад с оружием, склад горючего, узел связи, мост. Разрешите составить план занятий на апрель-май?

Олейников переглянулся с особистом.

– Конкретнее.

– Конкретнее так, товарищ командир. Берём дот на укрепрайоне – тот, что Зотов сдаёт комиссии. Вы туда отправляете гарнизон. Тем более полку и так по боевому развертыванию положено. Гарнизон предупреждён, что нападение будет на этой неделе, но не знает, в какую ночь. Выставляет охранение по всем правилам. Мы выходим ночью, идём километров тридцать по бездорожью, скрытно подходим, снимаем охранение условно – закладываем макеты зарядов на амбразуру и на дверь и условно взрываем.

– Перестреляют вас

– У всех холостые патроны. Я узнавал в тире у каптерщика, на небольшие учения хватит запаса.

Комполка и особист переглянулись.

– Ладно, а судьи кто?

– Посредников назначьте. Вон, хотя бы начштаба. И от сапёрного батальона, чтобы Зотову тоже интерес был: он свои доты заодно проверит, у него комиссия на носу. Может какие минные поля придумает.

– И как считаем?

– Просто, – сказал я. – Прошли тихо, без стрельбы, сняли охрану и заряды заложили, никто не поднял тревогу – учения наши. Нашумели – ваша взяла, мы проиграли. Без всяких оценок и без всяких «в целом удовлетворительно». Или прошли, или нет.

Олейников задумался. Размышлял он потирая то правый локоть, то левый. Потом занялся самомассажем коленей. Бедняга, как бы ему помочь с радикулитом? Его и в будущем то нормально лечить не научились…

– А знаешь, – сказал он, – в преддверии больших манёвров – идея неплохая. Нам всё равно охранение отрабатывать. И, между нами, я давно хотел проверить, как у Зотова на объектах службу несут, а повода не было.

Гогоберидзе пожал плечами.

– В дивизию отчитаться – да, красиво. А так… – Он развёл руками. – Игра, дорогой. Прямо у тираспольских евреев ставки делай.

И вот тут я закинул.

– Товарищ начальник особого отдела, вы подумайте вот о чем… Ваше ведомство ведь тоже охраняет много важных объектов. Склады, узлы связи, элеваторы, мосты. И охрану им, между прочим, никто со стороны не проверяет – они сами себя проверяют. Мы могли бы и туда сходить. Тихо, без огласки, только с вашего ведома. И вы бы точно знали, чего стоит их бдительность на деле, а не по рапортам.

В палате стало очень тихо.

Шалва Ираклиевич внимательно на меня посмотрел и я увидел, как в его тёплых карих глазах загорается совершенно другой огонь.

Он ведь мгновенно всё сообразил. Не про бдительность – про то, что у него в руках может оказаться инструмент, о каком мечтает всякий особист: способ законно и без предупреждения проверить чужие караулы, чужие объекты и чужих начальников. И предъявить результат.

– Дорогой мой, – сказал он ласково. – А ты, оказывается, не только через голову бросать умеешь.

– Учусь понемногу, товарищ начальник особого отдела.

– Учись, учись. – Он поднялся, одёрнул гимнастёрку. – План свой напиши. Мне отдельно копию. И вот что, Николай Петрович… – Он улыбнулся. – Ты выздоравливай. Ты мне здоровый нужен.

Они ушли, а я откинулся на подушку и понял, что улыбаюсь.

Внимание: инициатива принята к рассмотрению командованием. Отношение: Гогоберидзе Ш. И. – «заинтересованность».

Открыто задание «Свои против своих»: разработать и провести цикл учений по скрытному нападению на охраняемые объекты. Награда: рост навыков взвода, репутация, доступ к объектам вне подчинения полка. Риск: средний.

Заинтересованность особиста.

Я лежал и думал, что только что своими руками сделал очень интересную вещь: превратил человека, который меня прощупывал, в человека, которому я полезен.

Это, конечно, гораздо лучше.

Ровно до того момента, пока я не перестану быть полезен.

Глава 21

Выписался я с утра, не дожидаясь обхода.

Соломон Маркович, поддался моему напору, но долго выговаривал мне о людях, которые не берегут единственное данное им природой здоровье, и о том, что он всё запишет в журнал, и пусть потом никто не удивляется. Я слушал, кивал и прощался. И так несколько раз.

Синяки за ночь пожелтели, спина уже не болела, голеностоп только ныл при ходьбе. Терпимо. Здоровье было все еще просевшим на единичку, но и это меня не беспокоило. Я переживал за взвод.

Его я выстроил перед казармой на плацу сразу, как выбрался от эскулапов.

Сорок человек, утренний холодок. Смотрели на меня с таким любопытством, что я почти физически ощущал, как из этих сорока голов торчат вопросы.

– Взвод, вольно. – Я прошёлся вдоль строя. – Слушать сюда. Про меня по полку ходит три версии, одна другой красивее. Чтобы вы не пересказывали друг другу глупости, рассказываю, как было на самом деле.

И рассказал.

Без прикрас и без геройства: восемьсот метров, отделился с кувырком, отсчитал три, дёрнул кольцо – и ничего не произошло. Тросик заклинило в перегнутом шланге, и перегиб этот был под чехлом, где его не видно глазом. Что дёрнул запасной, что он раскрылся, что приземлился на пашню и меня ещё метров тридцать протащило по борозде. И что жив я не потому, что храбрый, а потому, что сержант-укладчик восемь раз заставил меня найти кольцо не глядя, – и рука сама пошла куда надо, пока голова ещё соображала.

Строй молчал.

– Теперь главное. – Я остановился посередине. – Прыгать будем все. Это не обсуждается.

Шевеление. Ткач кашлянул в кулак.

– Разрешите вопрос, товарищ командир? – Гнатюк, конечно, кто же ещё. – А зачем? Мы же сапёры. Нам мосты рвать, а не с неба падать.

– Отвечаю. Где мы рвём мосты, Гнатюк?

– Так это… в тылу у противника.

– Правильно. А как мы туда попадём?

Он подумал. Прямо видно было как напряг мозг, на лбу сошлись складки.

– Ползком, товарищ командир. Ночью.

– Ползком, ночью, через боевое охранение, через посты, через проволоку и минные поля. Идет отделение, десять-двенадцать красноармейцев с грузом на себе. Двадцать килограмм на каждого. С автоматами и патронами еще больше – это половина шансов дойти. А потом обратно, с ранеными и с погоней на хвосте. – Я обвёл строй взглядом. – А можно иначе. Сесть в самолёт, лететь час и оказаться сразу там, где нужно. За двести километров. Плюс противник тебя не ждёт, потому что оттуда никто не приходит.

Пауза.

– Теперь про то, чего вы боитесь, и правильно боитесь. Первое: без подготовки не прыгает никто. Двое суток на земле минимум – трапы, подвесная система, приземление, пока ноги сами не начнут делать. Второе: прыгаем только с запасным парашютом, и я лично буду смотреть, как его укладывают и надевают. Третье, и это уже сделано: после моего случая на аэродроме введён новый порядок – перед каждой укладкой тросик протягивают через шланг рукой от начала до конца и записывают в журнал, кто проверил. То, что случилось со мной, второй раз не случится.

– А если случится? – тихо спросил кто-то из молодых.

– А если случится, – сказал я, – то ты дёрнешь второе кольцо. Как я. Потому что я тебя научу находить его не глядя. Восемь раз подряд. А потом ещё восемь.

Отношение личного состава взвода: «доверие повышено».

Я подумал рассказывать или нет про рапорт насчет системы принудительного выстреливания парашюта и фалов в самолете, но потом решил не забегать вперед. Еще неизвестно, как там все обернется.

– Вопросы?

Вопросов не было, но строй стоял уже по-другому. Я чувствовал это и без системных подсказок.

– Отлично. Тогда неприятная часть. Цыганков!

– Я!

– Выйти из строя.

Цыган вышел. Красный, глаза в землю. Он уже третий день ходил в нарядах, но с моим возвращением понимал, что главное впереди.

Я молчал секунд десять. Он от этого молчания стал ещё пунцовее.

– Что это было?

– Самовольная отлучка, товарищ командир взвода. Виноват.

– Куда ходил?

– Так это… – Он мучительно искал слова. – В предместье, товарищ командир. К одной… ну… знакомой.