Текст книги "Красный код. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

– Ну ты даёшь. – Григоренко даже развернулся ко мне всем корпусом. – Ну, проси.

– Разрешите заказать для взвода пистолеты-пулемёты Дегтярёва. Хотя бы десяток. У взвода бой накоротке, в темноте, в лесу, в траншее – там с винтовкой неудобно. Десять автоматов поднимут огневую мощь взвода втрое, и это не фигура речи, это арифметика.

Комдив помолчал. Потом хмыкнул.

– Ну ты и наглец, Ковалёв. Дай тебе палец – руку по локоть откусишь.

– Виноват, товарищ командир дивизии.

– Да не виноват ты ни в чём. – Он вдруг усмехнулся, и лицо у него сразу стало моложе лет на десять. – Мне такие нравятся. Который просит для дела и не мнётся. Ладно, сам позвоню в округ, закажу тебе твои автоматы. Только уговор: осенью проверю взвод лично. И если окажется, что автоматы у тебя в пирамиде с заводской смазкой стоят, а стрелять из них никто не умеет…

– Не окажется, товарищ командир дивизии.

Репутация: командир дивизии – отношение изменено на «благосклонное». Открыта возможность прямого обращения (ограниченно).

Внимание: обещание зафиксировано. Проверка взвода – осень 1935. Невыполнение повлечёт падение репутации на всех уровнях.

Спасибо, что напомнили. Как будто я забыл бы.

Начальство двинулось дальше по своим начальственным делам – праздничный обед, показ хозяйства, торжественный концерт– а меня перехватил Гуляев. Отвёл в сторонку, за угол трибуны, и там встал, опершись рукой о свежие доски. Спина у него сегодня, видно, держалась молодцом.

– Ну, Ковалёв. – начальник разведки полез за папиросами, протянул мне, я помтотал головй и он закурил сам. – Я пятнадцать лет служу и такого не видал, чтобы взводный у комдива при всём полку два раза подряд выпросил и не получил по шапке.

– Так я же не себе!

– Вот именно. – Гуляев затянулся, выпустил дым вверх. – Вот именно, что не себе. Другой бы на твоём месте что попросил? Отпуск. Или квартиру в городе. Или в академию направление. А ты – прицелы да автоматы. Во взвод. – Он посмотрел на меня искоса. – Это редкое качество. Я его в людях ценю больше храбрости, потому что храбрых много, а вот таких, болеющих за дело, мало.

Я промолчал. Похвалу принимать я так и не научился ни в той жизни, ни в этой.

– Ладно. – Гуляев стряхнул пепел. – А для себя-то есть просьбы? У меня власть поменьше комдивовой, но кой-чего могу.

И вот тут я не стал изображать бессребреника. Потому что бессребреник, у которого совсем нет желаний, – это подозрительно.

– Есть, как не быть. Увольнительную бы. В Одессу.

Матвей Кузьмич поднял бровь.

– Далеко тебя тянет. Это ты в прошлую увольнительную кого подцепил?

– Вроде того. Мне бы на два дня. С ночёвкой, – я выдержал паузу и добавил, глядя в сторону: – Дело, в общем, личное.

Начальник разведки задумался, потом махнул рукой:

– Попрошу у Олейникова. Да он и сам будет рад выписать, полк ты собой явно украсил. Кто она?

– Художник-декоратор. На кинофабрике работает.

– Художник-декоратор, – с удовольствием повторил Гуляев, будто пробуя слово на вкус. – Ну ты гляди. Другие в шинок ходят, а этот в Одессу к художнику-декоратору. Ладно, Ковалёв, будет тебе увольнительная. Только вернись обратно вовремя, не подводи меня.

– Есть вернуться вовремя!

– И это… – Он загасил папиросу о доску трибуны. – Ты там про снайперов своих подумай хорошенько. Комдив шутить не любит, сказал осенью – значит, осенью приедет. Тебе теперь этих четверых учить надо, а учить некому: у нас в дивизии снайперов нет. Что будешь делать то?

– Тим, есть ли у тебя пособия для обучения снайперов? – обратился я к ИИ

– Есть. Наставление «Методика стрелковой подготовки и курс стрельб для подготовки снайперов», разработанное в 1933 году инспекцией пехоты и стрелковой подготовки РККА.

– Кто авторы?

– Персональных авторов у наставления нет – это ведомственный документ. Разработчик указан как коллективный: инспекция пехоты и стрелковой подготовки РККА, за подписью начальника управления Симоняна.

– Цена?

– 12 трудодней

Ну уж нет… Пусть библиотека для меня постарается! Бесплатно.

– Матвей Кузьмич, я на базе Разведупра видел Наставление «Методика стрелковой подготовки и курс стрельб для подготовки снайперов», Симонян из инспекции пехоты подготовил. Я закажу через библиотеку полка?

– Ах вот, как ты решил выкрутиться – заулыбался Гуляев – Хитро. Ладно, получи только визу у Олейникова. Это служебный документ.

Он ушёл, а я остался стоять у трибуны, прикидывая свои ближайшие планы.

Глава 10

Сон пришёл сразу, как будто мне переключили канал.

Большой театр в Москве. Я узнал его мгновенно – по этому ярусному золоту, уходящему вверх кольцами, по бархату, по тяжести люстры над головой. Только зал был не тот, к которому я привык по картинкам: вместо публики в смокингах и костюмах – гимнастёрки, ремни, петлицы, кожа, сукно, и всё это гудело, кашляло, шевелилось, как единый огромный зверь. Над сценой, поверх занавеса, тянулся кумач: XVII годовщина Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

Я стоял где-то в проходе бельэтажа, и меня никто не видел.

На трибуне говорил Ворошилов. По бумажке, но бодро. Про рост технической мощи, про танковые части, про то, что молодая наша авиация, про капиталистическое окружение и про то, что армия готова. Зал хлопал в положенных местах. За ним говорил ещё кто-то, потом ещё, и я, стоя в проходе, поймал себя на том, что стремительно скучаю: речи тридцать пятого года устроены точно так же, как речи всех времён, – три четверти воздуха на четверть смысла.

А потом зал встал.

И начались аплодисменты.

Я такого никогда не видел. Хлопали не жалея ладоней, тяжело, ритмично, всем залом, и это не кончалось. Минуту. Две. Люди, что вышли в президиуме тоже аплодировали. Друг другу, залу, вставали, садились, снова вставали. И в центре президиума, чуть отступив от стола, стоял невысокий человек в полувоенном френче и хлопал вместе со всеми, глядя куда-то поверх голов.

Сталин.

Я его уже видел – там, в тех снах, – но всегда за столом, за работой, в кабинете. А тут он стоял под грохот аплодисментов, и лицо у него было хмурое. Не строгое, не торжественное – именно хмурое, как у человека, который считает про себя и сбился.

Аплодисменты не отпускали его минут пять. Может, больше. Он дважды поднимал руку, показывая – довольно, товарищи, – и оба раза зал отвечал новым валом.

Потом новые доклады, резолюции, наконец, картинка поехала дальше.

Небольшой зал где-то на задах театра, – не то артистическая, не то служебная гостиная: тяжёлые портьеры, овальный стол, накрытый на десяток человек, лампы под абажурами. Никакой роскоши – запеченый целиком поросенок, колбаса, вареная картошка, сыр, соленья, хлеб, бутылки с вином и водкой. Входили по одному, по двое.

И над каждым, кто входил, вспыхивала плашка. Система работала даже во сне, и это, если вдуматься, было самое жуткое.

Молотов Вячеслав Михайлович. Председатель Совета народных комиссаров СССР. Уровень 46.

Ворошилов Климент Ефремович. Народный комиссар обороны СССР. Уровень 44.

Ягода Генрих Григорьевич. Народный комиссар внутренних дел СССР. Уровень 40.

Калинин Михаил Иванович. Председатель ЦИК СССР. Уровень 33.

Над Сталиным не вспыхнуло ничего. Совсем. Пустое место там, где у всех цифра.

Он вошёл последним, сел не во главе стола, а сбоку, и все как-то незаметно перестроились так, что это место стало главным.

– Коба, ты чего хмурый такой? – Молотов пристроил пенсне, оглядел стол. – Праздник. Доклад прошёл хорошо. Клим молодец.

Сталин не ответил. Он вынул трубку, но раскуривать не стал – держал в руке, постукивая мундштуком по краю стола. Все молча ждали, поглядывая на бутылки с водкой и вином.

– Клим, – сказал он наконец, не поднимая головы. – А правда, что у Дегтярёва ручной пулемёт греется?

Ворошилов, который в этот момент придвигал к себе тарелку, остановился с тарелкой в руках.

– В смысле – греется?

– В прямом смысле. – Сталин наконец посмотрел на него. – Пружина. Которая под стволом. Правда, что она от долгой стрельбы садится и пулемёт даёт задержки?

За столом стало очень тихо.

Ворошилов поставил тарелку. Лоб у него собрался складками.

– Были такие сигналы, – сказал он осторожно. – Из округов. Жалобы на задержки при длительной стрельбе. Разбирались. Управление вооружений отвечало, что в пределах допустимого, что при правильном уходе…

– В пределах допустимого. – Сталин повторил это ровно, без выражения, и почему-то от этого повторения по комнате прошёл холодок. – Дегтярёв сегодня был?

– Был. Во втором ряду его видел.

– Позови его сюда. – Трубка снова стукнула по столу. – Кто ещё из конструкторов сегодня в театре?

– Так… – Ворошилов растерялся на секунду. – Токарев вроде был.

– Токарев. – Пауза. – И его зови. За стол посадим, вина нальем. Пусть расскажут товарищам, почему у нас пружина под стволом, зачем нам автоматические винтовки…

– Иосиф Виссарионович, а… – Ворошилов помялся. – Зачем это сейчас-то? Праздник ведь.

– Затем, Клим, что праздник кончится, а пружина останется.

Кто-то из сидящих напротив хмыкнул было – и осёкся.

Ворошилов кивнул адъютанту у дверей, тот вышел. Разлили. Молотов поднял было рюмку, начал что-то про семнадцатую годовщину и про доблестных бойцов – но Сталин не притронулся к своей.

– Клим, а что там с пулеметными лентами?

Ворошилов отставил рюмку с трагическим видом человека, который сегодня уже не выпьет.

– А что с ними?

– Металлических как нет, так и не было.

– Работы ведутся, Иосиф Виссарионович. Тут дело такое: лента холщовая нас в целом устраивает, а металлическая… наша промышленность ее пока не может сделать.

– Почему? – поинтересовался Молотов

Нарком развёл руками. – Мне докладывали: то звено гнётся, то лопается на изгибе, то геометрия уходит, и пулемёт клинит. Отдали в наркомат запрос, там сказали – в массовом порядке надёжную ленту не осилим. Потому и живём с холщовой.

– Не осилим, – повторил Сталин. Он это делал часто, я уже заметил: повторял чужие слова, и слова от этого начинали звучать глупо. – А что именно не осилим? Штамп? Пресс? Сталь?

За столом сидели молча. Молотов поставил рюмку и слушал очень внимательно.

– Я вам скажу, что мы не осилим. – Сталин обвёл стол взглядом. – Я тут навел справки, умные люди подсказали. Мы не осилим ленту, потому что для неё нужна тонкая пружинная лента с одинаковой упругостью по всей длине. Тоньше полумиллиметра. Без волнистости и без трещин. Такую даёт прокатный стан особого устройства, многовалковый, и такие станы сейчас продаёт Германия. За деньги, Клим. И покупает их у неё кто угодно, потому что стан этот годится и для часовой пружины, и для бритвенного лезвия, и никакого военного назначения в накладной не значится.

Ворошилов молчал. Ягода смотрел в тарелку, но слушал внимательно.

– Дальше. – Сталин ткнул чубуком в воздух. – Заготовку под звено надо отжигать. Отожжём в обычной печи – получим окалину. Окалину сдерут кислотой, металл станет неровным, штамп затупится вдвое быстрее. А нужна печь закрытая, с защитной атмосферой, чтобы металл выходил светлым. Такие печи немцы тоже делают, и тоже продают.

– И третье, Клим, самое простое. Звеньев потребуется не тысяча и не миллион – их потребуется столько, что обычный инструментальный штамп сотрётся за неделю. Значит, штампы нужны из твёрдого сплава, а лист перед штамповкой обрабатывать особым составом, чтобы шёл по матрице как по маслу.

– Это же валюта, – тихо сказал Ворошилов. – И станы, и печи, и прессы.

– Погоди, Клим. – Молотов снял пенсне, протёр, надел обратно, тяжело вздохнул. – Я всё-таки не понимаю. Иосиф, мы сейчас говорим о том, чтобы отдать золото за станы, за печи, за твёрдые сплавы – и всё это ради железной тесёмки, на которой висят патроны?

– Ради тесёмки, – согласился Сталин.

– Так у нас холщовая есть. – Молотов чуть развёл руками. – И она, между прочим, стоит копейки, и делает её любая ткацкая фабрика. У нас на этот год по валюте расписано всё до последнего рубля: станки для авиамоторного, оборудование для Магнитки, зерновозы. Свободных средств нет! И тут вдруг – лента…

– Вячеслав. – Сталин сел прямее. – Ты не про ленту думай. Ты подумай, что за лентой стоит.

– Пулемёт стоит.

– Нет. – Он покачал головой. – За лентой стоит вопрос, кто в будущей войне будет стрелять больше. И дешевле. Холщовая лента мокнет, разбухает, коробится и даёт задержку. Задержка – это пулемёт молчит. Пулемёт молчит полминуты – рота ложится в атаке, и потом её уничтожают. Ты когда-нибудь считал, Вячеслав, сколько стоит рота? Обучить, обмундировать, вооружить… Прямое досылание с металлической ленты короче по циклу: затвор идёт вперёд и сразу толкает патрон, а не тратит ход на извлечение назад и опускание. Темп подрастает, механизм работает мягче. Пулемет стоит дешевле!

– Так патрон придется менять! – встрял Ворошилов. Сталин поднял руку, призывая его помолчать, пристально смотрел на Молотова. Тот молчал.

– А я тебе скажу, что ещё за ней стоит, Вячеслав. – Сталин постучал мундштуком по скатерти, отмечая пункты. – Стан, который катает ленту толщиной в полмиллиметра, – это не для пулемёта стан. Это для часовой пружины. Для клапанной пружины автомобильного мотора. Для лезвий. Для авиации. У нас сейчас часы делают из немецкой стали и бритвы делают из немецкой стали, и я не знаю, чего тут больше – экономии или позора. Купим стан для ленты – получим целую отрасль. Печь с защитной атмосферой – это не для звена печь, это для всякой точной детали, которую нельзя травить кислотой. Твёрдые сплавы для штампа – это инструмент для всей промышленности, а не для одного завода.

– То есть мы покупаем не ленту, – медленно сказал Молотов.

– Мы покупаем возможность её сделать. И заодно ещё сотню вещей, о которых сегодня не думаем. – Сталин помолчал. – Пулемёт – это только повод, чтобы наконец сделать то, что надо было сделать пару лет назад. Повод хороший, потому что под пулемёт ты Климу денег не найдешь, а под часовую пружину и прочее найдешь.

Сталин сунул мундштук в зубы, потянул вхолостую и повернулся в другую сторону стола.

– Генрих.

Ягода отставил вилку.

– Слушаю, Иосиф Виссарионович.

– Что там по «Клубку»? Синелобов показания дал?

Ягода моргнул. Явно не ждал ни вопроса, ни того, что вождь помнит фамилию человека из середины списка.

– Нет. – Он выпрямился. – Запирается. Отрицает всё. Уверяет, что о ходах докладывал по команде рапортом, что рапорт был зарегистрирован… Мы проверяем. А спецмер к нему санкции нет, он же не по основному кругу проходит, он…

– И не будет санкции. – Сталин сказал это негромко, но так, что Ягода замолчал на полуслове.

– Так… ускорить следствие? – осторожно предложил нарком. – Если нужно быстрее, мы…

– Ни в коем случае.

В комнате никто не ел, не пил, все молчали.

Сталин наконец раскурил трубку, не спеша, и заговорил только через несколько затяжек, разгоняя дым ладонью.

– Я тебе пришлю служебную записку. С Ежовым передам. О методах следствия. – Он посмотрел на Ягоду через стол, поверх дыма. – Меня многое не устраивает в сложившейся системе, Генрих. Многое. Есть ощущение, что пошла она вразнос. Будем разбираться отдельно, не сегодня.

– Понял, – сказал Ягода. Голос у него был ровный, а вот пальцы на скатерти – нет.

– И вот что. Синелобова этого привези ко мне.

– Как – привезти?

– На машине, – терпеливо объяснил Сталин. – Живого, целого. Хочу сам с ним поговорить.

Тут я проснулся.

Дощатый потолок. Серый рассвет в окне. Где-то в коридоре гремел сапогами дневальный, за стеной сосед всхрапнул.

Опять эти сны системы…

Я лежал, не шевелясь, и разбирал увиденное по косточкам, как разбирал бы чужой код. Профессия у меня, в конце концов, такая – тестировщик. Человек, который не спрашивает «красиво ли», а спрашивает «зачем это сюда положили».

Итак, зачем.

Версия первая, скучная и потому самая вероятная. Обратная связь. В любой стратегии, где ты жмёшь кнопку, должен быть отклик – иначе игрок не понимает, сработало или нет, и уходит через полчаса. Я отстучал две сотни групп в ночной эфир и не получил ничего, кроме подъема скила. А человеку нужно видеть последствия. Вот мне их и показали: смотри, твои буквы превратились в разговор за столом. Играй дальше, награда найдет героя.

Я вчера рискнул, и вот система меня поощряет, глядишь вождь спасет моего отца. Второе дно сна. Сделал опасное – получи дозу дофамина и адреналина. Стимул-реакция. Я такие механики видел десятками, я их сам тестировал и писал в отчётах суровые слова про недопустимость. А теперь, кажется, сижу внутри одной такой.

От этой мысли я сел на койке.

Ладно. Стоп. Разбирать бесконечно можно, а толку ноль. Тут нужен инженерный подход: не гадать о природе явления, а поставить опыт и посмотреть на результат. Если отца освободят, пружину в пулемете перенесут, – сон был правдой, двигаемся дальше. Если нет…

Если нет, то я вчера ночью просто отстучал в пустоту двести групп цифр и получил за это сорок трудодней и красивое кино.

За окном ударила труба. Шесть часов. Дневальный в коридоре набрал воздуха и заорал своё «подъё-ом». Начинался новый день.

Глава 11

Март в Тирасполе оказался неровным. Днем тепло, ночью холодно, утром слякоть. С крыш текло, плац раскис до состояния теста, сапоги набирали пуд глины на километр, а по ночам всё это прихватывало морозцем и к утру превращалось в поле окаменевших колдобин, на которых взвод спотыкался и матерился.

Распорядок я быстро устаканил и больше не менял.

Подъём в 6, зарядка – теперь уже не показательная, а настоящая, с кроссом и снарядами. Потом сорок минут рукопашки, каждый день, без выходных и поблажек. Начали с падений и перекатов, к концу первой недели дошли до бросков, а к концу второй Ткач уже показывал молодым подсечку сам, важно, как профессор самбистских наук. Взвод втянулся – то есть сначала стонал, потом привык, а потом произошло то, ради чего всё и затевалось: они начали приходить в спортгородок в свободное время. Цыганков подтянул знакомых из других взводов, образовался клуб любителей единоборств. Оставалось только подкидывать новые упражнения, приемы и устраивать небольшие соревнования со спаррингами.

А днём мы ездили на укрепрайон.

Тираспольский УР строили с тридцать первого года, и за это время он оброс тем, что в бумагах называлось системой долговременных огневых сооружений. На месте это выглядело так: холмы над Днестром, жёлтая глина, котлованы, дощатая опалубка, бетономешалки, вагонетки по узкоколейке – и торчащие из земли серые коробки дотов с чёрными щелями амбразур, глядящими на тот берег. На румын.

Работа была простая и тяжёлая: копать, таскать, засыпать, маскировать. Мой взвод числился сапёрно-маскировочным, и Зотов честно давал нам по профилю – обваловку, дёрн, маскировочные сети, срезку демаскирующих отвалов. Гнатюк со своими копал так, что комбат ходил смотреть. Вербицкий вёл наряды, считал кубометры и был счастлив. Ткач, поигрывая мышцами, в одиночку катал вагонетку с бетоном, которую обычно катали двое.

А я ходил по этому хозяйству и с каждым днём мрачнел.

Потому что видел я не то, что видели они.

Я видел одиночные доты, поставленные по гребню, – красивые, толстостенные, глядящие на реку. И не видел между ними ни одной траншеи. Ни одного хода сообщения. Каждая коробка сидела в своей яме сама по себе, как гриб. Между ними – чистое поле, по которому в бою никто не пробежит и не подползёт: ни подать патроны, ни вынести раненого, ни отойти. Позиций для полевых войск нет. Колючей проволоки почти нет.

Я стоял на бруствере, смотрел на этот пейзаж, и в голове у меня разворачивалось кино, которого я не заказывал.

Вот сюда, на эту высотку, ложится десяток снарядов калибром покрупнее – не для того, чтобы разбить бетон, а чтобы ослепить амбразуры и содрать маскировку. Вот с той стороны на дот заходит пикировщик, и ему тут никто не мешает: ни зенитки на позициях, ни истребителей в небе. Три захода – и амбразура засыпана, гарнизон контужен. А потом подходят сапёры и кладут заряд на бронезаслонку, спокойно, как на полигоне, потому что прикрыть дот некому: соседний в километре и своих проблем у него хватает.

А потом в разрыв между двумя такими грибами входит немецкая и румынская пехота, танки. И всё. Дальше можно не считать: доты остаются позади, даже если внутри кто остался живой, они уже в котле.

– Чего мрачный? – спросил меня Зотов на третий день, застав меня в этой позе на бруствере.

– Думаю, товарищ комбат.

– О чём?

Сказать ему правду я не мог. Правда звучала бы так: «Тарас Григорьевич, всё, что вы тут строите четыре года, немецкая армия пройдёт за неделю, как раскаленный нож сквозь масло, а сорок первый год вы, скорее всего, не переживёте».

– Думаю, почему доты между собой не связаны, – сказал я вместо этого. – Ни траншей, ни ходов сообщения. Гарнизон сел – и сиди до конца. Ни подвоза, ни выхода, ни маневра. Позиций для ПВО тоже нет. Хотя бы пару двориков сделать под зенитки.

Зотов посмотрел на меня очень внимательно. Дольше, чем требовалось.

– По проекту не положено, – сказал он наконец. – Полевое заполнение – это войсковые работы, не мои. Придут войска – отроют.

– Когда придут?

– Когда прикажут.

Мы помолчали.

– Ты, Ковалёв, вообще-то верно думаешь, – сказал комбат неохотно, глядя в сторону реки. – Я эту мысль в трёх рапортах писал. Мне ответили, что укрепрайон – это узел сопротивления, а не сплошной фронт. – Он сплюнул. – Ладно. Собирай своих, строй и пошли опять на полигон, я тебе кое-что еще покажу.

* * *

Сапёрный полигон Зотова лежал в излучине за старым карьером – глиняная плешь с воронками разного возраста, сгоревший остов повозки, три бетонных блока для учебных подрывов и земляной вал, за который прятались наблюдатели. Место было гиблое, продуваемое и шумное: там постоянно гремело.

Полторы недели мы с полигона практически не вылезали.

Начали с азов, потому что азов у моего взвода не было ни у кого, кроме Гнатюка. Толовая шашка в двести граммов, шашка в четыреста, шнур огнепроводный – горит сантиметр в секунду, и это надо знать не по таблице, а руками: отрезал, поджёг, посчитал вслух, успел уйти. Первые разы бойцы уходили от заряда бегом и с выпученными глазами. К третьему дню – шагом, как учил Зотов: бегущий сапёр падает, а упавший сапёр остаётся у заряда.

Потом пошла подрывная машинка. Зотов притащил свою, берёг её как икону – динамо-электрическая, с рукояткой, которую крутишь до звонка, и с двумя клеммами, к которым присоединяешь провода. Электровзрывание – это уже совсем другой уровень: можно рвать по команде, можно рвать несколько зарядов разом, можно рвать тогда, когда цель дошла до нужной точки, а не когда догорел шнур.

– Вот это, – сказал я взводу, показывая машинку, – и есть засада.

Изучали саперные таблицы, картинки специального наставления. Сколько тола на рельс. Сколько на телеграфный столб. Сколько на балку моста и куда её вязать, чтобы ферма сложилась, а не погнулась. Как закладывать правильно взрывчатку в бык моста. Зотов гонял по формулам, я – тоже, и с удивлением обнаружил, что помню школьную арифметику.

Были и мины. Настоящие противотанковые ТМ-35 – плоские жестяные коробки, недавно принятые на вооружение, – правда, дал их нам Зотов учебные, без заряда. Их закапывали, маскировали, снимали, ставили на неизвлекаемость, потом снова снимали. Гнатюк на четвёртый день научился снимать любую с закрытыми глазами.

И вот тут я решил кое-что, о чём после ни разу не пожалел.

Никакой специализации. Никаких «Гнатюк у нас подрывник, а Капустин у нас связист». В моём взводе рвать должен уметь каждый. Потому что группа уходит за передний край в двенадцать человек, а возвращается в семь, и если единственный подрывник был убит, вся операция превращается в прогулку.

– Товарищ командир, так это ж долго учить, – сказал мне Фомин.

– У нас полно времени до осени – отбрил я старшину и тот, похоже, стал еще больше меня уважать.

Историю с растяжками я купил у Тима.

Пятнадцать трудодней – «Приёмы установки взрывных устройств натяжного и обрывного действия», подробно, со схемами. Я честно поколебался: деньги были не лишние. Потом вспомнил слово «осенью проверю лично» – и подтвердил.

Списано: 15 трудодней. Остаток: 40

На следующий вечер я показал это Зотову на полигоне: тонкая проволока в траве на высоте щиколотки, чека учебной гранаты, привязанная к взрывателю. Потом комбат осмотрел позицию с «паутинкой», многоуровневой растяжкой, в горлышке разбитой бутылки в учебном доте… Последняя была расположена над дверью. Открываешь, граната падает, бутылка разбивается, скоба освобождается.

Все изучив, Зотов внимательно на меня посмотрел:

– Ковалёв. Ты где такому ужасу научился?

– На базе Разведупра, товарищ комбат. Был там один умелец…

– Умелец, – повторил Зотов. Помолчал. – Ты вот что. Ты этого умельца мне назови, я запрос напишу, чтобы его к нам на сборы прислали.

– Он в командировке, – сказал я. – Секретной.

Комбат посмотрел на меня своим тяжёлым взглядом – так же, как смотрел тогда, на разводе, на мои броски, – и ничего не сказал. Но с того вечера начал приходить на полигон уже не как хозяин, а как ученик: садился рядом на ящик, курил и смотрел, как саперы возятся с проволокой.

За эти полторы недели система отсыпала щедро.

Навык «Подрывное дело» – 2. Открыто: расчёт зарядов, электровзрывание, установка натяжных устройств.

Навык «Полевая фортификация» – 1. Открыто: оценка долговременных сооружений, маскировка.

Навык «Наставник» усилен: обучение группы свыше 20 человек.

Интеллект 5 → 6.

Взвод: боевая подготовка – «удовлетворительно» → «хорошо». Отделения: подрывная подготовка – начальный уровень освоен всеми.

Гнатюк: «Подрывное дело» – 3. Ткач: «Подрывное дело» – 1. Цыганков: «Подрывное дело» – 1, «Тихий шаг» – 1.

Зотов Т. Г.: «Подрывное дело» – 5. Отношение: дружеское.

Я эту строчку про комбата перечитал дважды. Зотов, который десять лет рвёт и строит, поднял навык – от меня.

Интеллект, кстати, тоже капнул именно там, на полигоне, а не над письмом Сталину. Пойми эту игру.

А в среду, шестого марта, пришла почта. Я как раз вставал на учет в комсомольской организации полка, когда меня разыскала жена комиссара, полковой библиотекарь и по совместительству наш почтальон. Всунула мне в руки целую стопку: газеты за неделю, два журнала и наставление в серой обложке – то самое, снайперское, тридцать третьего года, выцарапанное через полковую библиотеку с визой Олейникова.

– Держите, товарищ Ковалёв. Ох и нагрузили вы меня этими московскими газетами…

– Спасибо огромное. Правда, спасибо.

Она ушла. Я спросив взглядом разрешение у комсорга, который царапал пером что-то в учетной карточке, свалил кипу на его стол.

Наставление отложил, это потом, журналы тоже.

Сверху, отдельной стопочкой, лежали номера «Вечерней Москвы» – за семь последних дней, чуть примятые в дороге, пахнущие типографской краской и угольным дымом.

Я взял верхнюю и открыл на третьей полосе. Там, где частные объявления. О да! Товарищ Сталин очень хотел пообщаться с неким Чайкиным…

* * *

Я перечитал эти 4 предложения раз пять. «Петру Чайкину. Родственники благодарят за откровенность с башней. Все семейные дела на контроле, справки наводятся. Просим сообщить, что слышно о французах».

Первое: Сталин ответил. Второе: спасибо за откровенность – значит, ход проверили, значит, убедились, что я не темню. Заработал очков. Третье, самое главное, от чего у меня тогда, в канцелярии, перехватило горло: все семейные дела на контроле, справки наводятся. Семейные дела – это отец.

Сон не соврал. Или, по крайней мере, не соврал в этой части.

А четвёртое было вот это: «что слышно о французах?».

Из всего, что я отстучал ключом той ночью – из репрессий, из пружины под стволом, из трети пехоты с автоматами, – его в первую очередь заинтересовало то, чего в радиограмме не было – французы. Сталин проверяет «глубину» источника?

Ему прислали про пулемёты и следственные процедуры – а он спрашивает про дороговор с Парижем. То есть: ребята, вы кто вообще? Если вы правда служите в западных разведках, то по французам у вас должно быть что-то посерьёзнее, чем по нашим пружинам и патронам. Покажите, что вы не только про железки.

Это одновременно и запрос, и экзамен. Очередной экзамен. И мне придется снова его пройти.

И, если подумать, это было абсолютно логично. Я-то умник с ИИ и знаниями из будущего. А он сидит там, в Москве, в марте тридцать пятого, и у него на столе лежит главный вопрос года: с кем мы будем против Германии, которая выходит из версальских соглашений и начинает срочно растить монстра под названием Вермахт. Газеты полны переговорами. Литвинов гастролирует с чесом по европейским столицам – французы что-то обещают, чехи оглядываются на французов, англичане фальшиво улыбаются всем.

Пулемёты подождут. Пулемёты – это война, которая будет. А союзники – это война, которой, может быть, ещё удастся не допустить.

Что я про это знал?

Честно говоря, до обидного мало. Что-то из школьного курса, что-то из документалок, которые смотрел вполглаза, что-то из споров в интернете, где половина спорящих врала, а вторая половина врала иначе. Значит, пора опять готовить трудодни для Тима.

Глава 12

Перед восьмым марта в полк повалили подарки. Первыми привезли прицелы из дивизии. Я осторожно вскрыл ящик, в нём, обёрнутые в промасленную бумагу, лежали два «ПЕ» – латунно-стальные трубки в кронштейнах, тяжеленькие, красивые, пахнущие оружейным маслом.

Я вызвал Ткача.

– Держи. Отвечаешь головой.

Он взял их так осторожно, будто ему передали новорождённых.

– Задача: отобрать во взводе четыре лучших винтовки. Отстреляешь каждую, отберёшь две самые кучные. Потом к оружейному мастеру, в мастерскую, ставить кронштейны и менять затвор. Сам при этом стой рядом и смотри, учись. Я выбью еще несколько прицелов, ставить уже будешь сам.

– Есть, товарищ командир!

Ткач был известен во взводе, как самый рукастый. Когда какая поломка – все шли к нему. Я был уверен, что он справится, да еще какую-нибудь ачивку получит. Может и мне рикошетом прилетит уровень какой.

Потом позвонили из штаба дивизии.

– Ковалёв? Телефонограмма, записывай: отгружено в адрес твоего взвода со склада, шесть штук. Номера…

– Чего шесть?

– Пистолетов-пулемётов Дегтярёва. Заказывал? Ну вот…

– Я больше заказывал!

– Больше нет – что наскребли, то и шлём. – Голос в трубке был усталый. – Ты, говорят, у комдива наскоком их выпросил? Ну вот, радуйся. Их на весь округ полтора десятка.

Шесть вместо десяти. Жалко, но ладно. Для обучения хватит, вооружить самых умелых тоже.

Дела налаживались так подозрительно хорошо, что я начал ждать черной полосы.

И она случилась. Я отправил ещё два письма: куратору, юристам. Ответа не было ни на одно. Зато пришли уведомления о регистрации обращений – две штуки, с номерами, с формулировкой «принято в работу, ожидаемый срок рассмотрения до тридцати календарных дней».