Текст книги "Красный код. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Здесь будет тридцать девятый… Ох!

* * *

В дверь постучали, когда я уже заснул. Что такое невезет и как с этим бороться…

– Не спишь?

Олейников зашёл, не дожидаясь ответа, – по-хозяйски, как и полагается человеку, для которого в этом городке нет запертых дверей. Я поднялся с койки, но он махнул рукой: лежи. Но я все-таки встал и принялся одеваться.

Комполка встал посреди комнаты и огляделся.

Смотреть было особо не на что. Койка с панцирной сеткой. Стол, два стула. Гвоздь в стене, на гвозде шинель. Чемодан под кроватью. И два окна на плац, занавешенные тем, что нашлось при вселении, – выцветшая ситцевая тряпица неопределённого цвета, местами штопаная.

– Голо тут у тебя, – заключил Олейников. – Ты тут уже месяц живёшь, а как будто вчера заехал. Занавески вон, гляди, ещё от Скворцова остались.

– У семейных побогаче будет, – согласился я вяло.

– У семейных жёны. – Он подошёл к окну, потрогал занавеску двумя пальцами и брезгливо отпустил. – А тебе бы хоть в хозчасть сходить, попросить. Дадут ведь. Ты у нас теперь фигура, тебе не откажут.

Я пожал плечами.

Олейников сел на стул верхом, положил руки на спинку и посмотрел на меня внимательно.

– Ты чего грустный такой?

– Не спится, товарищ командир полка. Устал что-то.

– Ага. – Он покивал. – Загонял ты себя. И взвод загонял. Всё тебе надо: автоматы, снайперки, прыжки эти твои, теперь вот учения ночные. Знаешь, сколько лет я служу? Семнадцать. И я тебе так скажу: командир, который жжёт себя без остатка, сгорает к третьему году, и остаётся от него зола и характер скверный. Не вздумай пить! Сопьешься.

– Результат-то есть.

– Есть, – согласился он неожиданно легко. – Есть результат, за тем и пришёл. Доложил я в дивизию об учениях. Подробно, рапортом, с приложением схемы. Григоренко доволен, я по голосу слышал. Гуляев твой копию рапорта в Разведупр отправит, я с ним договорился, чтобы все красиво.

Он усмехнулся.

– Шалва, между прочим, тоже пишет. Свои бумажки. Так что о вашем ночном художестве узнают сразу по двум линиям, и по обеим – хорошее.

– Спасибо, товарищ командир полка.

– Дальше. – Олейников поднял палец. – Орден тебе не дадут, не мечтай. За учения награды не дают, за учения дают выговоры, когда плохо, и молчат, когда хорошо. А вот к почётной грамоте наркомата я тебя представлю. И взвод отмечу.

Я, видимо, скривился, потому что он тут же нахмурился.

– Ты не криви морду. Грамота – это вроде как бесполезная бумага, да. Но бумага ложится в личное дело. И через три года, когда будут решать, кого двигать, а кого держать, кто-то раскроет твоё дело и увидит: грамота наркомата, другое какое поощрение. Плюсик набежал, понимаешь?

Я мысленно покосился в угол зрения – по привычке.

Система молчала.

Ни строчки. Ни «получено достижение», ни «репутация повышена», ни даже завалящего трудодня. То есть в игровом смысле грамота наркомата не стоила ровно ничего.

Ну да, плюсик в личное дело.

Хотя, если подумать, система как раз честнее Олейникова: бумага, которая сработает через три года, для человека, которому надо продержаться до сорок первого, – это, мягко говоря, вложение с отдалённой отдачей.

– Спасибо. Правда спасибо, товарищ командир полка.

– Да что ты заладил – спасибо, спасибо. – Олейников прищурился. – Нет, ты объясни: чего кислый-то? Учения хорошо прошли, начальство хвалит, взвод на тебя молится. Другой бы петухом ходил.

Что я мог ему сказать?

Что полтора часа назад мне сообщили, что я юридически не человек? Что каждая моя написанная строчка в системе теперь – «техническая информация»?

– Немного переведу дух, товарищ командир, соберусь – сказал я – Обещаю вам.

Лицо у Олейникова сразу изменилось, стало проще и человечнее.

Он побарабанил пальцами по спинке стула.

А потом вдруг ухмыльнулся – широко, хитро, совсем не по-начальственному.

– Слушай, Ковалёв. А может, тебе увольнительную дать? В Одессу, а? Подружка твоя, художник-декоратор, – она как, настроение поднять способна?

– Способна, – сказал я честно. – Очень буду благодарен, товарищ командир полка.

– Ну так и не сиди тут, как сыч в дупле! – Олейников хлопнул ладонью по спинке стула и поднялся. – Зайди в штаб к Плахову, скажи, что я дал добро. Трое суток тебе от меня. За учения. Взвод сдашь Фомину, он справится, он у тебя мужик толковый.

– Есть трое суток. Спасибо!

– И это… – Он уже в дверях обернулся. – Занавески у неё попроси. Она ж по тканям мастерица, декоратор! Ей это раз плюнуть. А то смотреть на твоё окно тошно.

Дверь закрылась.

Я посидел ещё немного, глядя на выцветшую тряпицу образца тридцать второго года.

Трое суток.

А жизнь то налаживается. По крайней мере, та её часть, где я пока ещё числился живым человеком.

Глава 24

В Одессе я по укоренившейся уже привычке сначала пошёл в штаб дивизии. Гуляева нашёл в его комнате двенадцать, и выглядел он паршиво. Круги под глазами – прямо панда, на столе три стакана с недопитым чаем разной степени остывания и судя по цвету высокой крепости, пепельница полная. Усы обвисли.

– Ковалёв. – Он поднял голову. – Ты откуда?

– В увольнении, товарищ командир. Заехал доложиться.

– Опять доложиться. – Гуляев потёр глаза кулаками, как ребёнок. – Ну садись, докладывайся. Выглядишь, как-будто не выспался.

– Так учения же…

Мне стало его жалко.

Человек тянул отдел за арестованного начальника, третий месяц ходил врио без приказа, жена уехала с зубным врачом в Винницу, а теперь ещё, судя по столу, работал ночами. И ни одна живая душа, я подозреваю, за последний месяц не спросила его, как он.

– Товарищ командир, а вы сами-то спите?

– Что? – Он уставился на меня. – Ты чего это?

– Ничего. Вид у вас нехороший.

– Вид, – проворчал Гуляев. – Ты за собой смотри, у тебя вид тоже не как у именинника. – Но было видно, что ему приятно. – Ладно. Раз пришёл – пойдём со мной. Есть дело.

Он поднялся, запер стол, сейф, взял ключи.

– Куда идем?

– В секретку.

Пока шли по коридору, он говорил – отрывисто, глядя вперёд:

– Ты, Ковалёв, авторитет себе, считай, сделал. В полку тобой довольны, Олейников про тебя два раза в неделю поминает. В дивизии знают и ценят. Учения твои ночные наверх ушли по трём линиям сразу.

– По трём?

– Полк, особый отдел и мы – Он покосился на меня. – Смотри, высоко взлетел, больно падать будет.

Секретка была маленькая, без окон, с железной дверью и решёткой на форточке под потолком. Пожилая женщина в нарукавниках приняла у Гуляева требование, ушла в глубину между стеллажами и вернулась с опечатанным пакетом.

Он расписался в двух журналах. Я в одном. Женщина ушла, плотно прикрыв дверь.

– Садись.

Гуляев вскрыл пакет, вынул сложенную в несколько раз карту и развернул её на столе, придавив углы чернильницей и пресс-папье.

Румыния.

Она лежала передо мной вся – от Прута до Карпат и от Черновиц до Дуная, – исчерченная, испятнанная, с наклеенными кое-где кусочками кальки с пояснениями. И по всей этой карте были расставлены значки: кружки, треугольники, квадраты, и возле каждого – номер и мелкая надпись писарским почерком.

– Изучай – сказал Гуляев. – Первоочередные цели в случае начала войны.

Я вчитался.

Плоешти. Жирный, обведённый дважды, с целым созвездием мелких значков вокруг: нефтеперегонные заводы, резервуарные парки, насосные станции. И от Плоешти в разные стороны – тонкие линии с номерами: нефтепроводы. На Бухарест, на Джурджу к Дунаю, на Кымпину.

Констанца. Порт, нефтеналивные причалы, склады.

Дальше на запад – Решица. Металлургия и оружейное производство, обведено красным.

Копша-Микэ, химия.

Железные дороги: линия от Бухареста на север, к Плоешти и дальше в горы; линия Бендеры – Галац вдоль нашей границы; узлы в Яссах, в Галаце, в Черновцах. Мосты через Прут, через Серет, большой мост через Дунай у Черноводы. Возле каждого моста – треугольник с номером. Я сверился с калькой – первоочередная цель, даже важнее Плоешти.

И совсем близко к нам, вдоль Днестра, россыпь мелких значков: переправы, паромы, склады, казармы приграничных частей. Это все второстепенное.

Я смотрел на эту карту, и мне пришла в голову одна идея.

И одновременно, не двигая губами, позвал:

– Тим. Можешь это сохранить?

– Уточните запрос.

– Карту. Всю, как она есть, со значками и надписями. Мне нужно, чтобы я мог посмотреть её потом.

– Фиксация визуальной информации доступна. Стоимость – один трудодень за операцию. Качество соответствует остроте вашего зрения в момент фиксации. Подтвердите.

Один трудодень. За карту, которую мне сейчас свернут и унесут в железный шкаф.

– Подтверждаю. Снимай.

Списано: 1 трудодень. Остаток: 62. Изображение сохранено в разделе «Материалы».

Ну надо же… И ни одна сука на инструктаже не обмолвилась, что в игре есть скриншоты! А еще папка «Материалы», которая появилась рядом с кошельком. В ней же лежали все ранее купленные справки.

– Тим, какие еще недокументированные особенности игры существуют?

– Не обладаю нужной информацией, конкретизируйте запрос.

– Можно ли вести видеофиксацию зрением?

– Нет.

– А запись звука?

– Нет. Вы можете включить ваши пожелания в отчет бэта-тестера.

Я захотел выматериться за такое оскорбление, но смысл ругаться с Тимом? Он же ничего не знает про то, как я сейчас лежу овощем в капсуле vr-игры.

Ладно, и скриншот уже это хорошо. Как говорится, на безрыбье и рак рыба.

Стоп, Ковалёв. Не радуйся. Ты только что, считай, сфотографировал секретную карту в помещении секретной части, при начальнике разведотдела. И если бы у тебя в руках был «Кодак», а не игровой интерфейс в голове, за это полагалась бы стенка без долгих разговоров. Надо быть в форме! Я тут хожу по минному полю, а респауна нет.

Я невольно оглянулся. Гуляев зевал, прикрыв рот кулаком.

Ладно. Раз пошла такая пьянка.

– Тим. Румыния. Что она из себя представляет к будущей войне: армия, промышленность, чем именно и в каком объёме поможет Германии. И конкретно – какое значение имеет Плоешти. Сделать выводы о возможности уничтожения.

– Справка специальная, уровень: подробный, с экономической частью. Стоимость – одиннадцать трудодней. Подтвердите.

Денех жалко.

Я подумал секунды три. Передо мной лежала карта, которую через десять минут унесут, а через шесть лет по этим кружочкам придётся работать всерьёз. А справочка останется лежать в «Материалах».

– Подтверждаю.

Списано: 11 трудодней. Остаток: 51.

Справка. Королевство Румыния как военно-экономический фактор.

Нефть. Основной район добычи – долины рек Прахова, Дымбовица, Яломица и Теляжен; на него приходится более девяноста восьми процентов румынской нефти. Центр – Плоешти, вокруг которого сосредоточено около семнадцати нефтеперегонных заводов, резервуарные парки, насосные станции. От Плоешти отходят нефтепроводы и продуктопроводы на Бухарест, Кымпину, Бэйкой и на дунайский порт Джурджу. Вывоз морем – через Констанцу.

Добыча в текущем десятилетии растёт и к концу тридцатых достигнет более шести миллионов тонн в год. Разведанные запасы ограничены – порядка шестидесяти миллионов тонн, все в одном районе.

Значение для будущего противника. Германия не имеет собственной нефти. Её потребность покрывается импортом и производством синтетического горючего из угля, каковое дорого и не даёт высокооктанового авиационного бензина в потребных количествах. Румынская нефть становится основным внешним источником: к началу войны на Востоке доля румынских поставок в германском топливном балансе – определяющая, больше двух третей. Плоешти обеспечивает горючим танковые и авиационные соединения противника.

Уязвимость. Вся добыча и переработка сосредоточены на площади порядка сорока на сорок километров. Резервуарные парки и перегонные установки поражаются малыми зарядами и зажигательными средствами; восстановление скважин и колонн занимает месяцы. Прецедент имеется: в 1916 году британская инженерная группа при отступлении вывела район из строя, уничтожив вышки, оборудование и около восьмисот тысяч тонн запасов; нефтепромыслы горели неделями.

Прочая промышленность, работающая на войну. Металлургический и оружейный центр в Решице (сталь, орудия, боеприпасы). Химическое производство в Копша-Микэ. Угольный бассейн Петрошани. Судостроение и порты Галац, Брэила, Констанца.

Сельское хозяйство. Румыния – крупный экспортёр зерна; в военное время поставки хлеба, кукурузы и растительного масла в Германию приобретают то же значение, что и нефть. Главная цель – бункеры и резервуары масла в портах.

Армия. Многочисленна, но слабо оснащена: артиллерия устаревших систем, авиация смешанного иностранного производства, бронетанковые силы незначительны, командный состав низкого качества, снабжение неудовлетворительное. Как самостоятельный противник опасности не представляет. Как союзник сильной державы – обеспечивает численность и, главное, ресурсы.

Позиция и союзы. В настоящее время Румыния ориентирована на Францию, состоит в Малой Антанте и Балканской Антанте. По мере ослабления французского влияния переориентация на Германию неизбежна; она произойдёт постепенно, экономическим путём – через торговые соглашения о поставках нефти и зерна в обмен на вооружение – и завершится политически к концу десятилетия.

Прогноз. В будущей войне Румыния выступит на стороне Германии и предоставит: территорию для развёртывания, нефть, хлеб и войска. Театр военных действий, включающий Бессарабию и нижнее течение Днестра, станет одним из первых.

Я дочитал и невольно посмотрел на карту другими глазами.

Вот он, кружочек с номером двадцать три.

Сорок на сорок километров. Семнадцать заводов, резервуарные парки, насосные, трубы на Джурджу и Кымпину. Всё в одном месте, всё горит, всё восстанавливается месяцами. И через шесть лет от этого пятачка будет зависеть, сколько километров пройдут немецкие танковые дивизии на Москву и сколько часов пролетают их самолёты.

Один раз это уже проделали. В шестнадцатом году англичане пришли и сожгли – вышки, установки, восемьсот тысяч тонн в резервуарах.

Значит, и сейчас можно.

Ладно, не забываем про осторожность, не будем изображать из себя супермена.

– Какой в этом смысл? – спросил я наконец. – Товарищ командир, я командир взвода. Мой предел – тридцать километров от границы, если очень повезёт с погодой, то пятьдесят. Плоешти – это шестьсот километров. Как я туда попаду?

– Никак, – сказал Гуляев спокойно.

– Тогда зачем?

– Приказали ознакомить – я ознакомил. – Он постучал пальцем по журналу. – Вот тут распишись, внизу карты.

Я поставил автограф, пожал плечами. Армейская бюрократия.

Гуляев вздохнул и сел напротив, отодвинув пресс-папье.

– Ладно. Объясню, как сам понимаю, а понимаю я, может, и неправильно.

Он положил ладонь на карту.

– Вот эти цели кто-то составлял. Годами, по крупицам: агентура, тайная съемка, справочники, газеты, торговцы, моряки. И это всё лежит в папке, а папка лежит в сейфе. И в тот день, когда начнётся, эту папку откроют и станут раздавать задачи. Кому что достанется – никто заранее не знает. Может, и правда авиации. Может, флоту. А может, окажется, что до какого-то из этих номеров дотянуться можно только группой, которую туда высадят.

– С самолёта! – сказал я.

– Инициатива имеет инициатора. – Гуляев усмехнулся уголком рта. – Вот и получается, Ковалёв, что человек, который умеет ходить ночью и рвать мосты, может понадобиться не там, где ему удобно, а там, где будет нужно. И в тот день у тебя не будет двух месяцев на изучение обстановки. У тебя будет ночь. Поэтому составить общее представление, заранее, это важно. Это, считай, твоя учеба.

Я покивал, начальник разведотдела свернул карту, начал упаковывать ее обратно в пакет.

– Когда в угрожаемый период тебе выдадут цель и задачу, а ты уже будешь в курсе дела. Не с нуля начнёшь. Понял? Тем более мы планируем к карте сделать специальное досье. Схема расположения румынских частей по Пруту и по Бессарабии – какой полк где стоит, где казармы, где склады, где посадочные площадки. Описание театра военных действий – вот это тебе нужнее всего: дороги и какие они в распутицу, мосты и что под ними, броды, характер грунтов по сезонам, ёмкость железнодорожных узлов, где можно провести колонну, а где не пройдёт и телега.

– Это, товарищ командир, ценнее карты, – сказал я честно.

– Ещё бы. Карта тебе скажет, что взрывать. А описание – как туда дойти и как оттуда уйти. – Гуляев поднял палец вверх, пошло самое важное – Дальше: сводки по пограничной обстановке. Нарушения, задержания, перебежчики, как ведёт себя румынская погранохрана, где у них слабое место, где контрабандисты плавают через реку и почему именно там. Дальше – фотокарточки на лица: офицеры их погранохраны на нашем участке, кто пьёт, кто в долгах, кто с кем связан на нашем берегу. Может даже какой агентурой с нами поделится НКВД…

В этом месте начальник разведотдела тяжело вздохнул.

Он помолчал и вдруг устало махнул рукой в сторону стеллажей.

– Только вот что я тебе скажу, Ковалёв. Всё, что я сейчас перечислил, – это как должно быть. А как есть – сам видишь.

– Не вижу, товарищ командир.

– Зашиваюсь, работать некому. – Гуляев потёр лицо ладонями. – У меня по штату отдел. Знаешь, сколько людей работает? Я, писарь и один переводчик, который с румынского переводит со словарём.

– А остальные?

– А остальных нет. – Он сказал это ровно. – Начальника отдела взяли в январе, ты знаешь. А на прошлой неделе арестовали ещё двоих. По его же делу.

Я молчал.

– Один был у меня по погранучастку, шесть лет на этом направлении сидел, всю ту сторону знал по фамилиям. При обыске, все его материалы изъяли. Представляешь? Второй – молодой совсем, картограф, он как раз описание театра и вёл.

– И что теперь?

– А ничего. Пишу запросы, чтобы прислали людей. Мне отвечают, что вопрос рассматривается. – Он усмехнулся одними усами, без глаз. – Вот так, Ковалёв. Досье будет. Обязательно будет, я его составлю. Вопрос когда…

Я задумался над тем, как помочь Гуляеву. Может с правым берегом Днестра? Надо наладить связь с начальником местной погранзаставы. Он многое знает про румын.

Глава 25

У проходной я стоял без десяти шесть – с букетом и коробкой, перевязанной шпагатом. Чувствовал себя полным идиотом. Ибо на меня пялились примерно все. Выходящие рабочие, актеры и актрисы, даже «вратарь», тот самый дедок, вышел покурить, дал мне много ценных советов.

Начал он с того, что цветы – дело хорошее, но нарциссы, между прочим, покойницкий цветок, и вообще всё, что пахнет сильно, к добру не ведёт. На мой вопрос, что же тогда дарить, ответил: ничего не дарить, а копить, потому что цветы завянут, а деньги останутся. Тут же, впрочем, оговорился, что жёнам всё равно надо дарить, иначе они делаются нервные.

Дальше выяснилось, что торт я купил зря – не потому, что дорого, а потому, что это сразу задаёт планку. Раз принёс торт от Фанкони, то во второй раз меньше нести уже неудобно, а в третий и подавно, и так человек и разоряется. Правильно, по его мнению, начинать с малого: принести, например, кулёк семечек. Тогда всё, что будет потом, идёт в рост, и барышня всю жизнь считает тебя щедрым.

Я чуть ли не перекрестился, когда он докурил и свалил обратно на проходную. Иначе бы мы дошли до советов по половой жизни и деторождению.

Букет достался тяжело. Подснежники в этот раз не годились – второй раз одно и то же дарить нельзя, это я понимал. На Привозе бабки предлагали фиалку и вербу, но верба – это как-то к Пасхе, а фиалка в кулаке выглядела жалко. Спас меня цветочник на Пушкинской, старик с зелёной тележкой, у которого нашлись гиацинты в горшочках, из теплицы, и три штуки нарциссов, привезённых, по его словам, аж из Крыма. Их я и взял.

А торт – это была отдельная история.

За сладостями меня направил тот же цветочник, узнав, что я иду к барышне. Сказал: молодой человек, если вы всерьёз, идите к Фанкони. Ведь лучше в Одессе нет.

Кафе Фанкони на Екатерининской я нашёл по запаху – сначала кофе, потом ваниль. Внутри было чисто, светло и совершенно не по-советски: мраморные столики, зеркала, официантки в белых передниках. Публика сидела разная – командиры, инженеры, две дамы в шляпках, и все ели пирожные с таким сосредоточенным лицом, с каким едят люди, для которых это редкость.

За стеклом витрины лежало такое, чего я тут увидеть не ожидал вовсе: эклеры, корзиночки с кремом, миндальные пирожные, ромовые бабы. И торты.

– Что порекомендуете? – спросил я продавщицу.

– Смотря куда и кому, – деловито ответила она.

– К девушке. И к её матери.

– К матери, – повторила она с уважением. – Тогда бисквитный с орехом и кремом. Вон тот, с розочками. Мать оценит розочки, а девушка – крем.

Стоил он двенадцать рублей.

Двенадцать. Обед в столовой стоил семьдесят копеек, три пирожка – рубль. За этот торт можно было кормить бойца полторы недели. Я тяжело вздохнул:

– Заворачивайте.

Продавщица уложила его в картонную коробку, перевязала шпагатом с петелькой для пальцев – и с этой коробкой я и стоял теперь у входа в кинофабрику, поглядывая на часы.

В шесть ноль пять из проходной повалила толпа. И спустя еще две минуты появилась Зоя. Комбинезона на ней не было. Не было и белильных разводов на руках, и косынки, и вообще ничего от той девчонки, которая три недели назад говорила с трибуны под кумачом.

Она была в тёмно-синем платье с белым отложным воротничком – из тех, что шьют дома по выкройке из журнала и надевают раз в месяц. Поверх – жакет, тоже синий, чуть не по погоде: явно вышла в нём не потому, что тепло, а потому, что красиво. Волосы, обычно взъерошенные, лежали ровно и блестели, и было видно, что над ними работали. Губы подкрашены – чуть-чуть, аккуратно. Туфли вместо рабочих ботинок. Светлые чулки. В руке маленькая сумочка, которую она держала не как вещь, а как непривычный трофей.

И только руки её выдавали: под ногтями правой руки темнела не отмывшаяся краска.

Она собиралась. Готовилась, стояла перед зеркалом, что-то переделывала, наверное, дважды меняла воротничок – и всё это ради того, чтобы выйти из проходной в шесть ноль семь и притвориться, будто она так каждый день ходит.

От этого у меня как-то нехорошо ёкнуло под рёбрами. Не сладко, а именно нехорошо: человек старался, а я тут стою под чужой фамилией, бета-тестер-неудачник.

Вылетела, увидела меня, всплеснула руками и побежала через двор, размахивая сумочкой, и уже на бегу закричала:

– Коля! А меня повысили!

Она врезалась в меня, чуть не сбив с ног вместе с тортом, и я успел только поднять коробку повыше.

Зоя Тихославская. Уровень 7. Роль: художник-декоратор. Отношение: влюблённость.

Я на секунду завис на этой плашке.

Седьмой уровень. У Довбни, командира стрелковой роты, – седьмой. У Мэла на узле связи – шестой. То есть двадцатилетняя девчонка сравнялась вровень с ротным командиром!

А вторая строчка была ещё интереснее.

Отношение: влюблённость. Прямым текстом, без всяких «доверие» и «расположение».

Я не знал, радоваться мне или пугаться. Прямо киберпанк наяву. Видишь репу с близкими людьми. Поссорился? Дебаф от любимого… Помирился? Получи ачивку. Стремно.

– Сильно повысили?

– Старший декоратор! – Она отступила на шаг, сияя. – Приказ сегодня вывесили. У меня теперь оклад двести двадцать вместо ста семидесяти, представляешь? И своя бригада, четыре человека. Правда, из них двое – Петька с Мишкой, они меня знают с двадцать девятого года и слушаться не будут, но приказ есть приказ! Ой. Это мне?

– Тебе.

Она взяла нарциссы, сунула в них нос, зажмурилась.

– Крымские, да? Я по запаху чую. Коля, ты на мне разоришься.

– Ага, банкротом стану.

– А это что в коробке?

– Это к чаю.

– Торт? – Она попыталась заглянуть под крышку, я коробку отвёл. – Ладно, ладно, потом. Пойдём, а то мама с семи ждёт и уже небось три раза стол перестелила.

И мы пошли.

Точнее, пошёл я, а Зоя, взяв меня под руку, летела и болтала без умолку, и это был поток, который остановить не смог бы, наверное, никто.

Про то, что фанерный самолёт на грузовик к празднику уже готов и стоит в цеху, и что у него отваливается хвост, и что Емельянов предлагал прибить хвост наглухо, а она приделала растяжки, и теперь хвост держится, но качается, и это даже лучше – будто летит.

Про то, что на фабрику приезжал кто-то из Киева и ходил по павильонам с блокнотом, и все страшно нервничали, а он в итоге только спросил, почему у них так много расходуется гвоздей.

Худяков – тот самый, что делал хату, – уходит на другую картину, а его декорации остаются ей, и это значит, что она теперь отвечает за целый объект, а не за печку.

Про то, что у соседки по коммуналке, тёти Пёси, окотилась кошка, шесть штук, и она раздаёт их всему двору с таким видом, будто оказывает большую услугу, и что одного, рыжего, Зоя чуть было не взяла, но мама сказала: только через мой труп. Заслышав имя соседки, я вспомнил, что оно мне знакомо. Мама очень любила сериал Ликвидация с Машковым и Маковецким – регулярно его пересматривала. Там тоже была такая толстая одесситка тетя Пёся, мать странноватого толстячка Эмика. Надеюсь, разрабы не перенесли все это в игру?

Дальше Зоя выдала прямо жизненный план. Про то, что в мае они всей фабрикой поедут на маёвку в Люстдорф, на берег, и что она возьмёт меня с собой, если начальство даст увольнительную.

Я слушал и молчал, мое участие в этом монологе не требовалось.

Потом всё-таки вставил:

– А тот моряк не беспокоил больше?

– Гришка? А, этот. Нет, что ты. В рейсе, наверное. Их же на полгода отправляют.

– Ясно.

– А вот кто тебя точно побеспокоит, – сказала Зоя, покосившись на меня, – так это моя мама.

– Чем же?

– Тем, что она обязательно спросит, какие у тебя намерения. – Она произнесла это с материнской интонацией, важно. – На-ме-ре-ния. Сто процентов спросит, я её знаю. И готовься к вопросам про оклад, положенные выплаты военным…

Вот оно.

Я шёл, держал коробку с двенадцатирублёвым тортом и очень старался не сбиться с шага.

Потому что вопрос о намерениях был простой, а ответить на него я не мог примерно никак.

Какие у меня планы в отношении Зои? Самые прекрасные. Я хочу приходить сюда каждую неделю, слушать про хвост фанерного самолёта и про кошку тёти Пёси, и чтобы это никогда не кончалось. Хочу проводить время с Тихославской сколько, сколько получится. И даже больше. Но жениться?!?

У меня в удостоверении чужая фамилия! И человек, чьё имя я ношу, лежит на дне реки под Житомиром – это если не всплыл и не найден, а настоящий Иван Синелобов числится в розыске за убийство двух сотрудников НКВД. Между прочим не кот нассал.

Если я женюсь на Зое, то впишу девушку в свою липовую биографию. И в тот день, когда меня возьмут – а взять могут в любой день, я это понял ещё в поезде, – её арестуют следом. Как ЧСИРовку. И даже не спросят, знала она или нет: жена врага народа – это реальность данная нам в ощущениях.

И самое главное. Через шесть лет здесь будет война, и Одесса окажется в осаде, а потом под румынами. И я знаю это, а она нет. Устраивать тут семейное гнездышко? Спасибо, но нет.

– Самые серьёзные, – твердо сказал я.

Получилось так себе.

Зоя посмотрела на меня искоса, и в глазах у неё запрыгали чёртики.

– Ну-ну.

– Что «ну-ну»?

– Ничего. – Она взяла меня под руку. – Да не нервничай ты так! Мама сейчас добрая.

– С чего бы?

– Она у следователя была.

Зоя сказала это буднично, и я не сразу понял, о чём речь.

– У какого следователя?

– По папиному делу. – Она чуть сбавила шаг. – Я тебе рассказывала, он из бывших, его выслали в Печору зимой. И он же больной, Коля, с империалистической весь израненный, у него осколок в лёгком и нога не гнётся.

– И что следователь?

– Мама заявление написала. В Особое совещание при НКВД. Чтобы статус сняли – по состоянию здоровья. Ей раньше и подавать не советовали, говорили, бесполезно, а тут… – Она пожала плечами. – Тут она пришла, а следователь ей говорит: подавайте. Говорит, спустили новые указания. Велено пересматривать по каждому делу отдельно, а не оптом, и по больным особо. Дескать, бывшим, чсировцам и лишенцам послабление вышло, особенно, если их берет на поруки какой-нибудь трудовой коллектив или из наркомата кто-то ручается. Папа в пароходстве служил, там обещали сделать бумагу. Следователь маме сам бланк дал и подсказал, как писать.

Я остановился посреди улицы.

– Что? – обернулась Зоя.

– Ничего. Камешек в сапоге.

Я нагнулся, стянул сапог, потряс его – камешка там, разумеется, не было, – и в это время в углу зрения проступило:

Задание «Голос из тени». Зафиксировано косвенное подтверждение результата.

Изменение в мире: в органы внутренних дел направлены новые указания о порядке рассмотрения дел врагов народа и их семей; введено требование индивидуального рассмотрения с учётом состояния здоровья и характера вины.

Соответствие содержанию переданных вами сведений: частичное.

Начислено: 30 трудодней.

Получена особенность «Отложенное действие»: вы наблюдаете последствия своих решений в жизни посторонних людей, не имея возможности доказать связь.

Внимание: подтверждение является косвенным. Причинно-следственная связь не является однозначной.

Кошелёк: 81 трудодень.

Я стоял, натягивая сапог, и у меня звенело в ушах.

Я отстучал это ключом Сталину и вот, получите, распишитесь, начали откатывать с репрессиями. Прислушались ко мне в Кремле?

Ладно, трудодней насыпали и за это спасибо!

– Коля, ты чего замер? Пойдём, мама уже ждет! Небось, вся извелась.

– Иду. Может ей тоже надо было цветы купить?

– Ой, ладно, не изображай из себя столичного кавалера. В коробке же торт?

– Да, фирменный Фанкони.

– Ты чудо! Мама тебя полюбит. Она обожает розочки сверху торта Фанкони!

Глава 26

До Молдаванки мы дошли за полчаса, я почти сразу опознал уже знакомый дом буквой П с галереями внутри и двором-колодцем. Только теперь заметил больше деталей. В наличии была водозаборная колонка, на веревках сушилось многочисленное белье. Большей частью женское. За столом мужики забивали козла в домино. Ну и подпивали. Я увидел внизу, у ножек початую бутылку водки, рюмки на столе.

Во дворе на табуретке сидела громадная женщина в халате и чистила рыбу.

– Зоечка! – крикнула она, не переставая чистить. – А это шо за красавец?

– Это ко мне, тётя Пёся.

Ну хоть не стукачка тетя Ада… И то хорошо. Как они тут живут, когда все на виду?

– Ой, я вижу, шо к тебе, я не слепая! – Тётя Пёся оглядела меня, коробку и нарциссы с профессиональной оценкой антиквара. – С тортом. Мадам Тихославская, вы меня слышите? К вам идут с Фанкони! Это же какой кардебалет!

Ничего себе у нее глаз-алмаз! По коробке без надписей опознала торт!

– Мадам Каплан! Мадам Каплан, я извиняюсь, вы помните того командирчика, шо Гришку через себя кинул? Так он вернулся! И с тортом! Представляете?

Где-то наверху скрипнуло окно.

– Маман спит! Прошу потише