Текст книги "Красный код. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

И не жди меня у окна. Живи, ходи к тёте Вале, ругай говорящие головы в телевизоре. Я не пропал, мам. Я занят. Есть работа, которую надо доделать, и я её доделаю.

Целую. Твой Лёха'.

Перечитал. Про игру – ни слова, про кому – ни слова, а всё, что надо, – сказано. Мать умная, она прочтёт и между строк, но между строк у меня лежало ровно то же самое: жив, дерусь, вернусь.

– Отправить. Оба.

Сообщения отправлены.

Вот так, «на деревню дедушке» все ушло. Может в репорт написать замечание насчет доставки? В игре пора сделать уведомление, что адресат прочитал письмо.

Я усмехнулся в темноту. Смешного было мало, но и плакать я не собирался – плачущий командир Ковалёв никому тут не нужен, а Лёха своё сегодня утром уже отбоялся, у окна в лазарете, на год вперёд.

Сетка подо мной качнулась, принимая тело поудобнее. Где-то на плацу пробили отбой давно, за стенкой сосед сменил присвист на ровное сопение, и последним, что я увидел, была тающая строчка в углу зрения: восстановление во сне – ускорено.

Вот и славно. Хоть что-то тут работает.

* * *

Труба ударила в шесть – наглая, требовательная, и я вскинулся раньше, чем понял, где я. Панцирная сетка подо мной скрипнула, за стенкой уже топали, хлопали двери, дневальный по коридору орал «подъё-ом» с той особой злостью, с какой орут люди, вставшие на час раньше всех. Я сел, спустил ноги на холодные половицы и прислушался к себе. Голова ясная. Во рту – эхо вчерашней водки, и только. В углу зрения одиноко таяло:

Эффекты «Первая пошла», «Вторая догнала» – истекли. Здоровье: 9 из 9.

Спасибо, организм. Спасибо, «Трезвый ум», единичка, а приятно. Шалва Ираклиевич, если б знал, что его поляна пошла мне в прокачку, наверное, потребовал бы трудоднями заплатить.

Через семь минут я стоял перед строем на легком утреннем морозце – форма два, по пояс голый, и пар шёл от сорока спин, как от конного завода. Ветерок с Днестра пробирал честно, не чета вчерашней парилке. Взвод переминался, поглядывал на меня с интересом: ну-ка, что новый комвзвода утворит. Фомин стоял на правом фланге, каменный, и по нему было видно – этот в «форме один» хоть на Северный полюс.

– Взвод! Направо. За мной, бего-ом – марш!

И я повёл их за ворота.

Утренний Тирасполь только продирал глаза. Мы вытянулись колонной по грунтовке вдоль казарменных заборов, потом мимо мазанок предместья – белёные стены в рассветной сини казались голубыми, над трубами вставали прямые дымы, пахло кизяком, углём и свежим хлебом. У колодца с журавлём тётка в платках, намотанных одна на другую, застыла с ведром, глядя на нас, и что-то сказала по-молдавски – не разобрал, но по интонации что-то вроде «ироды, в исподнем по морозу». Брехнула собака, ей отозвались ещё три по всей улице, передавая нас, как эстафету. Слева, в прогале между хатами, открылся на секунду Днестр – низкий туман лежал по воде, и тот берег проступал сквозь него серой полосой с колокольней. Тот берег. Румыния. Полчаса ленивой гребли – и другое государство. Я отвернулся. Дыши, командир, у тебя кросс.

Навстречу из тумана вылезла полуторка – качаясь на колдобинах, с зелёными фуражками в кабине и в кузове. Погранцы. Сидели на лавках вдоль бортов, винтовки между колен, лица заспанные, злые – ночь отработали, смена. А в заднем углу кузова, между двух бойцов, сидела овчарка – ушастая, серо-рыжая, и смотрела на нашу полуголую колонну с таким искренним служебным недоумением, что я невольно засмотрелся.

– Наряд со стыка идёт, смена меняется, – пропыхтел рядом Фомин, помахав кабине на бегу. – Соседи. Через одного знакомцы.

Полуторка поравнялась, овчарка повернула башку, провожая нас, и тут система выкинула фортель. Над собачьей головой послушно вспыхнуло:

Служебная собака (розыскная). Уровень 2. Роль: охрана границы, работа по следу.

Я чуть не сбил дыхание. Уровень. У собаки. Второй! Смех попёр из меня на бегу, толчками, я давился им, кашлял, бойцы косились – командир не то задыхается, не то рехнулся. А я бежал и веселился: часовой у ворот вчера – третий уровень, псина – второй. Один левел разницы. Держись, Джульбарс, направление выбрано верно, к пятому уровню будешь начальником заставы.

За мостиком через ручей я прибавил, растягивая колонну. Старослужащие шли ровно, машиной, Гнатюк с Капустиным дышали, как на прогулке, Селивёрстов вообще, кажется, не дышал. А в хвосте забился, заскрёб сапогами срочники и… Вербицкий. Кто бы сомневался. Очки он придерживал ладонью, голова ушла в плечи, шаг сыпался. Человек-чернильница, боец писарского фронта начал постепенно отставать. Кто-то из середины колонны хохотнул, звонко, на всю улицу.

– Отставить ржать! – рявкнул я, не оборачиваясь. – Гнатюк! Принял темп, замыкаешь. Никто не отстаёт. Взвод бегает со скоростью последнего – значит, последнего разгоняем, а не бросаем.

– Есть замыкать!

Гнатюк ссыпался в хвост, пристроился к писарю, забубнил что-то про шахту, про «дыхай животом», – и Вербицкий, красный, мокрый, с перекошенными очками, дотянул. Все дотянули.

Физкультурный городок стоял на задах казарм – турники в три роста, брусья на вкопанных столбах, бревно, яма с песком, лестница-переплёт. Я разбил взвод по снарядам, отделённым – следить, а сам взялся показывать. Подъём переворотом вышел с оттяжечкой, чисто – тело Ковалёва было благодарным материалом, а «рукопашка» второго уровня, оказывается, тянула за собой и общую координацию. Бойцы поглядывали. Я висел на турнике вниз головой, когда мне свалилось объявление.

Сила 5 → 6.

Скорость 4 → 5.

Спасибо, Красный Код! Как нельзя вовремя.

Тепло прокатилось по мышцам – знакомое уже, как глоток чая на морозе, – и перекладина вдруг стала легче, послушнее, будто её смазали. Я соскочил, устоял в песке как вкопанный. А система не успокоилась:

Достигнут уровень 5.

Респектую разрабы! Еще и левел апнулся… А день то хорошо начинается.

На адреналине я еще и первое занятие по рукопашке устроил. Самое простенькое. Перекаты, падения, самостраховка. База. Думал, еще интеллект мне капнет за такое наставничество, но нет, не капнул. Сегодня видимо, лимит выбран.

– Взвод, закончить упражнения! Строиться! В расположение – шагом, с песней.

…Легко на сердце от песни веселой – затянули красноармейцы

Она скучать не дает никогда,

И любят песню деревни и села,

И любят песню большие города.

Нам песня строить и жить помогает,

Она, как друг, и зовет, и ведет,

И тот, кто с песней по жизни шагает,

Тот никогда и нигде не пропадет!…

Глава 6

После вполне себе сытного завтрака – перловка с маслом, бутерброды – взвод стоял на плацу на разводе. Нам предстояло дежурство по полковому городку: кухня, уборка территории, дровяной наряд, три поста, включая КПП. Я шёл вместе с Фоминым, и консультируясь с ним, резал наряды по отделениям.

– Первое отделение – кухня. Селивёрстов, примешь у дежурного по столовой котлы, сдашь их так, чтобы сияли. Трех бойцов на чистку картошки! Второе отделение – уборка территория, пилка дров, чистка дымоходов. Третье отделение посты. На центрально КПП троих сменами, получить винтовки и патроны в оружейке. Вербицкий…

– Я!

– Ведомость нарядов ко мне после развода.

– Есть!

Со стороны штаба показались трое. Олейникова я узнал по походке – он ходил вразвалочку, словно помещик на своей земле. Рядом с ним шел начальник штаба с планшетом, а третьего я видел впервые: коренастый, в шинели с чёрными петлицами, сапоги в извёстке до голенищ, лицо кирпичного обжига.

– Взвод, смирно! Товарищ командир полка, сапёрно-маскировочный взвод на разводе. Производятся назначения на дежурства. Командир взвода Ковалёв.

– Вольно. – Олейников прошёлся взглядом по строю, по подворотничкам, по сапогам, ничего не сказал, и это было лучшей оценкой. – Знакомься, Ковалёв. Комбат Зотов, отдельный сапёрный батальон. Его хозяйство у нас тут рядом – на укрепрайоне работают, доты доводят. Только что приехал. В твои дела он не лезет, взвод у тебя особого подчинения, но на дежурствах и работах приказываю взаимодействовать. Понадобится инструмент, транспорт, подрывное имущество – через него.

– Есть взаимодействовать!

Зотов подал руку. Ладонь была шершавая, с мозолями.

Зотов Тарас Григорьевич. Уровень 12. Роль: военно-инженерное дело, строительство укрепрайона. Отношение: нейтральное, деловое.

– Слыхал про твой взвод, – сказал он без предисловий. – Сапёры, которые не сапёры. Ладно, мне без разницы, кто вы по бумагам. Лопату в руках держать умеете – уже родня.

Олейников повернулся уходить, и тут я понял: вот оно, окно. Второго такого не будет – комполка, начштаба и еще целый комбат.

– Товарищ командир полка, разрешите обратиться.

– Резрешаю.

– К годовщине Красной Армии, после парадного прохождения. – Я кивнул на плац, где плотники ладили трибуну: стук топоров шёл с самого подъёма, свежие сосновые доски были сложены в ровный штабель. – Могу устроить показательные выступления по самозащите без оружия. Я в Москве занимался у Ощепкова. Броски, защита от ножа, обезоруживание…

Олейников посмотрел на меня с тем интересом, с каким смотрят на патефон, вдруг заигравший без ручки.

– Ощепков – это который японской борьбе учит?

– Так точно. Дзю-до в основе, но система своя, под наш рукопашный бой. Самбо называется.

На лице у комполка царил скепсис.

– Могу продемонстрировать сейчас, товарищ командир полка. Пять минут.

Олейников переглянулся с начштаба.

– Ладно, давай. Такого у нас ещё не было.

– Ткач! Выйти из строя.

Строй шевельнулся, вперед вышел замкомотделения Ткач. Он был самым крупным, высоким, как ходил так, как ходят люди, которым собственные плечи мешают в дверных проёмах. Толстая шея, запястья, как мои лодыжки… Впечатлял. По строю прошёл шумок предвкушения: сейчас нового взводного разложат на снегу при всём начальстве.

– Задача простая – проинструктировал я Ткача – Нападай. Как умеешь, в полную силу. Не бойся, не сломаюсь.

– Так это… точно, товарищ командир?

– Точно.

Навык «Рукопашный бой» (ур. 2) активирован. Противник: борьба (деревенский самоучка, стенку на стенку). Прогноз: благоприятный.

Ткач пошёл на меня по-борцовски, низко, руки готовы на захват – и всё было видно заранее, будто он телеграмму отбил о своих намерениях. Захват за отворот шинели, рывок – я не стал спорить с его силой, я с ней согласился: шаг навстречу, разворот, бедро под живот, и его шесть пудов ушли через меня в полет. Ткач описал дугу и грохнулся так, что плац вздрогнул.

Строй дружно ахнул. Командиры тоже.

Ткач сел, посмотрел на небо, потом на меня. В глазах у него было чистое научное недоумение: закон всемирного тяготения только что сработал не так.

– Ещё раз, – сказал я. – Теперь хватай за руку, тащи на себя.

Он схватил, потащил – честно, со всей дури. Я довернул кисть, подсел, и Ткач второй раз поменялся местами с горизонтом, только теперь я его придержал за рукав, смягчая. Учить – не калечить.

– Цыганков! Ко мне. Нападаете вдвоём. С двух сторон, разом.

Чернявый красноармеец по кличке Цыган, номер два по объемам во взводе, вылетел из строя охотно, глаза горели: улица в нём проснулась мгновенно. Они с Ткачом разошлись по сторонам, переглянулись, пошли. Цыган – быстрый, дёрганый, финтами, Ткач – напролом. Быстрого я встретил первым: уклон, захват рукава, и Цыганков полетел Ткачу под ноги, а Ткача, спотыкающегося, я добрал подножкой с толчком в плечо. Оба оказались на плацу, крест-накрест, и Цыган снизу заржал первым – по-мальчишески:

– Ай, красиво, товарищ командир! Как в цирке!

Зрители забыли про начальство. Строй уже не стоял – строй жил: задние тянулись через плечи передних, кто-то вполголоса божился, Фомин на правом фланге держал лицо, но шея у него вытянулась на лишний вершок. Повара в белых куртках высыпали на крыльцо столовой, плотники на трибуне побросали топоры и сидели на недостроенных трибунах рядком, как воробьи на жерди. Зотов смотрел, склонив голову набок, прищурясь – так инженер смотрит на механизм, устройство которого ему пока непонятно, но нравится.

Я огляделся, подобрал у бордюра плаца палку, переломил ее через колено на две половины. Протянул обломки Цыганкову и Ткачу.

– Это ножи. Бейте. Сверху, снизу, тычком – как хотите. По-настоящему бейте, без жалости.

Цыган взял деревяшку и перехватил её обратным хватом так ловко, что мне на секунду стало не по себе: этому финский нож в руке явно был знаком не по картинкам. Ударил он без замаха, снизу, перехватив обратно тычковым хватом. Бил подло и правильно – я сбил предплечье в сторону, зафиксировал кисть, довернул, зафиксировав и деревяшка выпала, а сам Цыганков заверещал: «сдаюсь, сдаюсь». Болевой я тут же отпустил. Ткач ударил сверху, от плеча, по-крестьянски – блок предплечьем в предплечье, захват, доворот, рычаг локтя через своё плечо, и второй «нож» улетел прочь.

– Вот так, – сказал я, обращаясь к строю. – А теперь скажите взводу честно: я сильнее Ткача?

– Не… – Ткач помотал головой, отряхиваясь. – Силы у товарища командира супротив моей нету. А вот поди ж ты…

– Правильно. Не в силе правда.

– А в чем тогда? – хмыкнул комполка сзади

– В науке! – обернулся я к Олейникову – Тело это тот же механизм, работает, как машина. Можно усилить его, поднять мощность…

Комполка подошёл, пожал мне руку – второй раз за два дня, и я уже начал разбираться в его рукопожатиях: это было длиннее вчерашнего.

– Да-а, – протянул он и переглянулся с начштаба. – Такое оценят. На трибуне будут из дивизии, а то и из округа. Записываем тебя, Ковалёв, в программу. После прохождения – твой выход, готовься.

– Есть готовиться. Могу к выступлению добавить защиту от штыкового удара, товарищ командир полка. Но это надо с бойцами отработать – там доверие нужно, с ходу нельзя.

Олейников покивал:

– Отрабатывай. Иван Григорьевич, – комполка кивнул на меня Плахову – Включи в программу, согласуй время. Ощепков, говоришь… Вот же, в Москве люди делом занимаются. Продолжайте развод.

Начальство двинулось к штабу. Зотов, уходя последним, обернулся:

– Слышь, Ковалёв. Мне доты принимать через неделю, комиссия. Заглянул бы со своими орлами – там работы на всех хватит. А я тебе за это… – он усмехнулся, – дам время на полигоне и взрывчатку.

Отлично! Мне как раз надо тренировать отделения взрывать все и вся.

– Договорились, товарищ комбат.

И только они скрылись за углом штаба, система выдала своё:

Внимание! Публичная демонстрация уникального навыка. Свидетели: 43 военнослужащих, включая командование полка.

Получен эффект: «Наставник» Репутация: командование полка +2, личный состав взвода +3, гарнизон Тирасполя +1. Взвод: лояльность растёт, дисциплинарные риски снижены. Срок действия: 90 суток, с возможностью закрепления (условие: успешное выступление 23 февраля).

Ладно, завтра отработаем – а там посмотрим, что и как закрепится.

– Развод окончен, разойдись по нарядам!

* * *

После развода я придержал Ткача с Цыганковым.

– Со мной, оба.

В оружейке дежурный по роте выдал нам две трёхлинейки со штыками, записал номера в книгу, и по его лицу было видно, что формулировку «винтовки на рукопашный бой» он слышал впервые. Штыки я велел обмотать ветошью и прихватить шпагатом – четырёхгранная игла и в учебном темпе легко продырявит меня.

В спортгородке песок в яме для прыжков был утоптан на славу, считай у нас было хорошее татами. Начали с повторения – нападение с ножом. Придумывать ничего не стали – много раз повторяли то, что получилось на плацу. Сверху, снизу, тычком, мой отбив, перехват, болевой, бросок. Прогнали связки раз сорок, сначала вполсилы, потом в темп.

– Запомните главное, артисты. – я дал паузу на перекур, начал объяснять. – Всё, что мы делаем, – постановка. Все отрепетировано, как в цирке. Но начальство на трибуне этого понимать не должно. Для них это бой. Поэтому морды – злые, удары – от души, и ни шагу от плана. Захотел сымпровизировать, удивить командира – считай, удивил меня продырявленной шкурой. Ножи мы вам найдем настоящие. Цыганков, к тебе особо: никакой отсебятины.

– Да я ж… товарищ командир!

– Я тебя предупредил!

Перешли к штыку. Это вам не нож – у трёхлинейки со штыком без малого сажень достаёт, и вся наука в том, чтобы не геройствовать на дистанции, где ты покойник, а сломать эту дистанцию одним шагом. Я поставил Ткача в стойку, как по наставлению – укол длинным с выпадом – и начал разбирать на скорости улитки: уход с линии корпусом, отбив предплечьем в цевьё, подшаг, обе руки на винтовку, разворот – и оружие уже у меня, а Ткач летит по инерции своего же выпада. Медленно. Ещё раз медленно. Чуть быстрее. Ткач колол честно, по-солдатски, Цыган – с подлыми короткими перехватами, и с ним пришлось повозиться, ставя один-единственный удар, зато красивый, с длинным замахом – специально под отбив.

– Товарищ командир, – пропыхтел Ткач после десятого полёта, – а ежели на войне вот так, вживую, – выйдет?

– Против одного с винтовкой, если он колет по наставлению, а у тебя руки пустые и деваться некуда, – шанс есть. Против двоих – точно нет.

К обеду связка была отработана. Сырая, на две трети от нужного темпа, но начальству понравится. Красноармейцы послушно летали, падали перекатом, кричали, выпучив глаза. Театр Станиславского и Немировича-Данченко!

После упражнений, вернулись в казармы, сдали винтовки – ветошь со штыков дежурный разматывал лично и осматривал их долго, с недоверием оружейника к чужим фокусам. Потом был обед – наваристый борщ с пампушками, котлеты с вареной картошкой. Жить можно.

Наконец, ход дошел и до гигиены. Мылся я со дня приезда из рукомойника, по пояс, а после утренних кувырканий в песке хотелось уже бани в полном религиозном смысле.

Я забрал из каптёрки смену белья и пошёл искать местные термы.

* * *

Полковая баня стояла на задах, за столовой – приземистый кирпичный сарай с трубой, из которой валило так, что любо-дорого. У входа на гвозде висела фанерка с расписанием помывки по подразделениям. Сегодня парилась первая рота.

Внутри, в предбаннике, стоял гвалт, пар и тот особый банный дух – мокрое дерево, хозяйственное мыло, распаренный веник и портянки, – который не спутаешь ни с чем на свете. На лавках сидело, одевалось и травило байки полроты. Я поискал глазами старшего и нашёл: у окна, багровый после парной, замотанный в простыню на манер римского сенатора, восседал командир и вёл беседу сразу с тремя слушателями. Точнее это была не беседа, а монолог – красноармейцы послушно внимали начальству. Я пригляделся к плашке уровня. Ну не орел.

Командир 1-й стрелковой роты. Уровень 7. Роль: строевая служба.

– О! – Он узрел меня раньше, чем я открыл рот. – Сапёры, которые не сапёры! Заходи, Ковалёв, заходи, про тебя весь полк уже знает, ты у нас теперь как кино – все видали, никто не понял. Мыться? Сегодня моя рота, но для такого краскома место всегда найдём. Хлопцы, шайку товарищу командиру!

Звали его Довбня, Степан Тарасович, и говорил он, как дышал – без пауз и без возможности вставить слово. Пока я раздевался, намыливался, он успел изложить мне устройство полковой бани, родословную банщика, историю о том, как в прошлом годе комиссар Шведко угорел на верхней полке и его отливали квасом, и мнение о моей показухе на разводе, которую сам не видел, но которую ему пересказали в лицах уже четыре человека, и в последнем пересказе я кидал Ткача сразу через недостроенную трибуну одной левой. Этот монолог продолжился в парной. Она была тесная, злая, с каменкой, от которой пахло полынью – банщик закидывал в нее запарку с травками. Я забрался на полку и тело сказало мне спасибо за всю последнюю неделю разом.

– Степан Тарасович, что тут насчет стирки? – поинтересовался я у Довбни, как у старожила

– Да шо ты выкаешь? Давай на ты. Со стиркой тут так – при бане прачечная, две вольнонаёмные тётки, командирское исподнее берут по гривеннику за смену, а гимнастёрку лучше самому, тётки сукно варят как бельё, потом на пугало не наденешь.

Я покивал, простирнул своё в шайке тут же, по-солдатски.

А в предбаннике, уже одеваясь, Довбня подсел ближе и понизил голос до заговорщицкого – децибел, думаю, до шестидесяти:

– Слышь, Ковалёв. Дело есть. Олейников наш второй день добрый – радикулит его отпустил, дохтур какой-то мазью растёр. Пока доброта не кончилась, надо брать увольнительные и дуть в город. Ты Тирасполь-то видал вообще? Нет, ну вот! Синема имеется – в бывшей синагоге, между прочим, аппарат новый, картины со звуком возят. Шинков – на каждом углу, и в двух из них наливают такое, что третий раз заказывать нельзя, устав не позволяет. А в марте, брат, тут Семёновский бульвар начинается – оркестр, танцплощадка, барышни со всего города и окрестных сел… Сейчас же, пока еще холодно, танцы в клубе совторгслужащих, по субботам. Барышни, между прочим, те же, есть вполне аппетитные.

– И вот зацепил я, положим, барышню на танцах, – резонно спросил я, – а вести её куда? В расположение?

Довбня заржал так, что с лавки у окна обернулись.

– За это, Ковалёв, я тебя и уважаю второй день заочно! Хозяйственный подход! Есть особые хаты в пригороде, хозяйки комнаты внаём сдают… Некоторые могут и присоединиться за небольшую деньгу, ха-ха-ха!

Весельчак У прямо…

Краском размахивая руками, вещал дальше – про сисястую вдову-модистку с улицы Покровской, про то, чей в городе портер лучше, – а я кивал, и под этот разговор во мне некстати ворохнулось. Зоя. Вот к кому надо выбраться! Только вот Одесса – сто вёрст отсюда. Это увольнительная на два-три дня минимум. И тут же, следом, без спросу вспомнилась – Ольга. Москва, смешные пряди из-под шапочки… Надо ей еще одно письмецо написать. Оптимистичное!

* * *

Я покинул баню спустя два часа, тело дрожит, поет… Одно удовольствие. Нашел Фомина, узнал, как идет дежурство взвода. Все было гладко, по накатанной, но старшина мне деликатно намекнул, что хорошо бы периодически проверять посты лично. Красноармейцы службу знают, но взбодрить никогда не мешает.

Вы хотите инспекций? Их есть у меня – обошел все три поста, проверил журнал учета на КПП. Точнее сделал вид, что проверяю. Ну что я там понимаю в учете посетителей… Косяков и правда, не было.

Водя пальцем по строчкам пальцем и читая имена, фамилии, к кому кто, я размышлял над тем, что сегодня, в час ночи по Москве, – моё радиоокно. Первое с того конверта на зелёном сукне. И лезть в это окно есть с чем. Стрелковка – раз: всё, что Фомин мне вывалил за эти дни, сам того не зная, по винтовочно-пулемётной части, и что я мог теперь оформить как «сведения доброжелателей» – коротко, фактами, как пристрелочный выстрел по теме. И ответ на прямой вопрос Сталина в «Вечерке»– два.

«Чайкину» же выставили условия дальнейшего сотрудничества. А именно, сдать способ, как письмо попало в Кремль. Что же… На это я готов был пойти.

Это значило, что частота слушается. Значит, вахта стоит. И молчать в объявленное окно теперь нельзя – молчание после такого объявления само по себе ответ, причём худший из возможных.

Оставался пустяк: передатчик. ПР2 лежала на узле связи, под замком и работать на ней я имел право только по команде сверху. Значит, для начала – разведка. Пойти туда и еще раз посмотреть всё своими глазами: помещение, посты, дежурную смену, где ключи, когда пересменка, куда выведена антенна и как к ней подключиться… И легенда для визита у меня была готовая, отработанная. Звонок Зое.

Глава 7

После ужина, в очередной раз проверив посты, я отправился на узел связи. За обитой дверью, тот жил предпраздничной жизнью: морзянка попискивала, Ступин, зажав плечом трубку, бубнил «барышня, дайте дивизию», а сам Марлен Зарубин восседал над журналом среди бумажных лент, как писарь Судного дня.

– О, Ковалёв! – Лопоухая голова поднялась, расцвела. – Опять по девчонкам звонить? Ходок! Извини, сегодня никак – аншлаг. Все линии забиты, начальство перед праздником докладывает, переспрашивает и уточняет насчет завтрашнего торжества. Раньше девяти вечера не втиснешься.

– Да не звонить! – тут же пошел в отказ я. – Меня твоё хозяйство интересует. ПР2 моя у тебя скучает – а я, стыдно сказать, из мастерских Разведупра её получил, наставление прочитал бегло, а поизучать толком не успел. Дадут команду работать – а командир станцию знает по обложке, во взводе так и вовсе нет радистов. Пусти поизучать, а? Никуда включаться не буду, просто с наставлением сверю, органы управления, укладку.

– Это пожалуйста! Это дело! – Зарубин аж обрадовался: человек пришёл на узел связи не орать «дай линию, скорее связь», а уважить технику.

Меня усадили в комнатёнку напротив – не то кабинет, не то кладовку с журналами телефонограмм прошлых месяцев, стол у окна, лампа. Дверь я оставил распахнутой настежь, сам напросился на видное место: изучаю открыто, весь как на ладони, любуйтесь. ПР2 легла на стол знакомой тяжестью, я расстегнул ремни укладки, разложил хозяйство – приёмопередатчик, упаковка питания, ключ, антенное имущество на растяжках, – открыл наставление и честно, без всякого притворства, начал изучать. Притворяться и не требовалось: мне этой ночью на ней работать, и каждая минута с наставлением была не легендой, а подготовкой. Я взял у Марлен специальную тетрадь с проштампованными листами, законспектировал туда порядок развёртывания, заземление, настройка передатчика по волномеру, переход с приёма на передачу. Рисовал схему укладки. Даже Зарубин, заглянув с чаем, уважительно посопел над моими каракулями:

– Основательно подходишь. А то бывают – им станцию дай, а наставление пусть другие читают… Ты токи покоя проверь по таблице, там в третьем разделе.

– Проверю, Марлен. Спасибо.

Атмосфера на узле стояла самая расслабленная, домашняя. Охраны – никакой: узел считался охраняемым самим фактом нахождения возле штаба, а там стоял пост на входе. Дежурная смена – двое, Зарубин со Ступиным, и по разговорам я уже понял – оба уйдут в 10 часов. Телефонную связь переключали на ночного дежурного в штабе, вот и все.

Окно моей кладовки выходило на зады здания, в проулок между стеной и дровяным сараем – темень, ни фонаря, ни поста.

Дважды меня оставляли одного совсем: первый раз Ступин ушёл провожать фельдъегеря, а Зарубин побежал в штаб с телефонограммой; второй раз оба вышли курить на крыльцо. Первую паузу я потратил на окно: два шпингалета, верхний и нижний, оба закрашены давней извёсткой намертво. Нижний поддался сразу, верхний я качал, обжимая пальцами, покуда не пошёл, – и оставил оба поднятыми, а створку прикрытой. Снаружи не видно ничего, изнутри – только если дёргать раму. Вторую паузу я употребил на то, чтобы отогнуть в укладке ПР2 ремешок крепления так, чтобы ночью снять станцию со стеллажа одним движением, без возни в темноте. Стеллаж от окна кладовки – четыре шага через коридор… пойдет. Перекинуть провода узловой антенны и можно выходить в эфир.

Добьет ли до Москвы? Дальность на пределе… Ладно. Об этом – ночью. Сейчас – главное.

Я отодвинул наставление, посмотрел в тёмное окно и позвал:

– Тим. Нужна справка по состоянию дел в области стрелкового оружия. Патроны, стандарты, автоматы и пулеметы, перспективы развития. Факты, решения, технологии.

– Справка специальная, уровень: подробный, с технологической частью. Стоимость: двадцать два трудодня. Подтвердите.

Я мысленно охнул. Треть кошелька. С другой стороны – это письмо Сталину, а не шпаргалка на зачёт.

– Подтверждаю. Грабь.

Списано: 22 трудодня. Остаток: 42.

Справка развернулась в углу зрения плотными абзацами, и следующие два часа я просидел над ней и над черновиком, шевеля губами, как первоклассник. Писал не на бумаге – бумага с таким текстом в расположении полка равна расстрелу без волокиты, – а в интерфейсе. Просто сделал черновое письмо, без отправки. Я так и в своей «прошлой жизни» вел заметки. Пишешь письмо в яндекс-почте или джимейле и не отправляешь – система его сохраняет, поиском по слову всегда можно легко найти. Термины я подбирал подолгу: письмо шло от «доброжелателей с Запада», и звучать оно должно было как перевод с чужого – суховато, без нашего казённого «в целях обеспечения» и проч. Но похоже, все-равно свалился.

Начал с ответа на вопрос о способе доставки письма, потом упомянул отца. И тут же подумал, что могу вполне помочь ему, пока еще идут допросы и он не осужден.

– Тим, способы ограничить репрессии 36–37-го годов.

– Справка специальная, уровень: подробный, с социологической частью. Стоимость: двадцать семь трудодней. Подтвердите.

Охренеть, не встать! Такими темпами я стану банкротом уже сегодня…

– Плачу.

Списано: 27 трудодня. Остаток: 15.

Снова передо мной развернулось большое полотнище текста. Давай, Леха-Иван-Николай, вникай… Вник.

К десяти вечера текст сложился.

'Товарищу Сталину.

На Ваш вопрос в Вечерней газете отвечаем предельно откровенно – в здании Совнаркома (бывшем Сенате) есть тайные подземные ходы, которые ведут к ключевым помещениям. Письмо было доставлено с их помощью. Начало хода – в Тайницкой башне. Данные подземные коммуникации были найдены рабочей группой коммунальщиков под руководством секретаря для поручений коменданта Московского Кремля тов. Синелобова. Обращаем Ваше внимание на то, что тов. Синелобов в настоящий момент арестован органами НКВД по т. н. делу «Клубок». Не отрицая наличие заговора против Вас в высших эшелонах партии, НКВД и армии, тем не менее хотим обратить ваше внимание на избыточный характер принимаемых мер.

Наши возражения не против самой борьбы (она необходима), а против её нынешнего способа, и они не нравственного, а хозяйственного свойства.

Первое. Признание, добытое силой, не есть достоверные сведения. Человек под непрерывным допросом через десять-пятнадцать суток подпишет любой текст, какой ему дадут, и назовёт любые имена, какие от него ждут. Самоооговоры – огромная проблема органов дознания НКВД. Предлагаем установить строгое правило: обвинение, строящееся исключительно на признании обвиняемого и на показаниях других обвиняемых, к рассмотрению не принимается. Требуется хотя бы одно-два вещественных доказательства (документы, чертежы, накладные, испорченные детали, денежный след и так далее). Требовать в делах НКВД наличие профессиональных экспертиз. Меры эти не смягчают наказания виновным: они отсекают дела, изготовленные на пустом месте (методом «вала»).

Второе. Узкое место советской промышленности не станки и не сырьё, а люди, умеющие с ними обращаться. Изъятие таких людей из производственного процесса только по подозрению в саботаже, заговоре, в преддверии общеевропейской войны, есть добровольная уступка противнику, существенный провал в вопросах обороноспособности страны. Предлагаем ввести порядок, при котором ценный работник – конструктор, металлург, транспортник, шифровальщик, командир с редкой подготовкой – не арестовывается без письменного заключения его наркомата, а руководитель, дающий заключение, отвечает за него своим местом. Осужденные ценные работники переводятся в специальные тюрьмы, где они могут работать по специальности. Осужденные военные командиры – служат в специальных штрафных батальонах. Последние могут искупить вину кровью во время военных действий, получив ранение на передовой или совершив подвиг, подтвержденный государственной наградой.