Текст книги "Красный код. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Вторым – и вот это было совсем неожиданно – Звонарёв. Худой, дёрганый, ниже всех ростом во взводе. С пятисот метров он положил три из пяти в грудную, а на трёхсот – пять из пяти, причём кучно, в ладонь.

Норматив из наставления тридцать третьего года, которое я к тому времени изучил до дыр, требовал от снайпера поражать ручной пулемёт с восьмисот метров не более чем со второго выстрела. До восьмисот нам было далеко. Но с трёхсот и четырёхсот эти двое к концу недели работали чище, чем я мог рассчитывать.

Я велел Фомину подобрать вторые номера снайперам. Из тех, что были вверху списка лучших стрелков. И тренироваться уже двойками. А себе сделал зарубку в памяти. Поговорить с Зоей насчет маскировки. Небось смогут отшить в цеху маскхалаты с зелеными лоскутами, мочалом и лыком? Это для лета. Для зимы нужен был белый, с теплой подкладкой.

* * *

Олейников заявился на стрельбище сам, без приглашения – видимо, донесли.

Постоял, посмотрел, как Гриценко работает с четырёхсот. Взял бинокль. Посмотрел на мишени.

– Кто это? – спросил он у меня, кивая на снайпера.

– Опанас Гриценко, товарищ командир полка. Второе отделение.

– Понятно. Надо поощрить. Опуском или еще как.

– Есть поощрить, – согласился я. – Руки у него золотые. Товарищ комполка, а это правда, что вы на аэродром Школьный собираетесь, на совещание?

– Кто сказал? – напрягся Олейников

– В дивизии сказали. Мол, маневры нас ожидают.

– Возьмите меня с собой! – взмолился я

– Зачем?

– По дороге расскажу. Клянусь, орденами все обернется!

– Ну раз орденами…

Репу с Олейниковым я уже прокачал настолько, что тот согласился. Велел быть у штаба завтра в восемь.

* * *

Поехали на его эмке, вдвоём с водителем, и всю дорогу комполка меня пытал.

Начал я с того, что взвод по своей задаче должен работать в отрыве от своих, за передним краем. Про то, что попасть туда пешком – это ночь ползком через боевое охранение, минные поля и посты, и половина шансов не дойти, а обратно с грузом, ранеными и с погоней – ещё меньше. И про то, что есть другой способ: подняться в самолёт и через час оказаться там, куда пешком идти трое суток.

Олейников слушал, глядя на дорогу.

– Значит, парашюты.

– Значит, парашюты.

– А ты знаешь, сколько человек в дивизии прыгало с парашютом? – спросил он.

– Сколько?

– Ни одного!. – Он помолчал. – Ковалёв, ты мне вот что скажи. Ты своих ребят обучаешь рукопашке – хорошо, я одобрил. Взрывному делу – это вам по военной специальности полагается, да и Зотов доволен. Снайперов ты мне считай сделал – молодец, я перед комдивом теперь в шоколаде. Ты автоматы почти освоил! Теперь тебе неба захотелось. – Он повернулся ко мне. – А не выйдет из тебя, часом, и жнец, и швец, и на дуде игрец? Который всё умеет по чуть-чуть, а толком ничего?

Возразить было нечего. Он был прав – по всякой нормальной логике мирного времени он был совершенно прав.

– Товарищ командир полка, разрешите не согласиться.

– Разрешаю.

– Мой взвод не рота и не полк. Нас сорок человек, и у нас нет ни артиллерии, ни поддержки. Всё, что у нас есть, – то, что мы умеем. Это во-первых. И то, что мы на себе унесём. Это во-вторых. Обычному красноармейцу хватает одного дела и делать его хорошо, потому что за него думают полк и дивизия. А за моих сорок думать некому: их выкинут – и всё, дальше сами. Значит, каждый из них должен уметь то, что в стрелковой роте распределено на сорок человек. Иначе мы просто не вернёмся.

Олейников молчал долго.

– Складно говоришь, – сказал он наконец. – Ладно. Прыгать я тебе запретить не могу, это твоё дело и Разведупра. Но людей своих ты мне угробишь – отвечать буду я. Понял?

– Понял.

– Эх, подведешь ты меня под монастырь…

Глава 17

Школьный оказался большим полем на окраине, с ангарами, с ветровым конусом на шесте и с четырьмя стоящими у края тяжёлыми бомбардировщиками ТБ-3 – на земле они выглядели как громадные железные амбары с крыльями, гофрированные, угловатые.

Хозяином на аэродроме был командир авиабригады Топчий – крупный, шумный, с обожжённой левой рукой, о которой он, кажется, забывал. Его Олейников знал и с ним сразу обнялся. По обмолвкам я понял, что они где-то успели даже повоевать вместе. В гражданскую?

А начальником того, что меня интересовало, был совсем другой человек.

Отдельный авиадесантный отряд формировался при бригаде, командовал им Скрябин Пётр Ильич, лет тридцати пяти, сухой, лысый, с воспалёнными от бессонницы глазами. И общался он нам с такой обречённостью, что я сразу понял: у человека беда.

Скрябин Пётр Ильич. Отдельный авиадесантный отряд. Уровень 16. Роль: воздушно-десантная подготовка.

Беда выяснилась через пять минут, за чаем в дощатой конторке.

– Не могу набрать людей, – сказал Скрябин, обхватив кружку обеими руками. – По штату мне рота. У меня – половина. Приказ был: набирать большей частью из добровольцев, из сверхсрочников, из лучших. И вот я тебе, Пётр Захарыч, скажу как есть: лучшие не идут.

– Почему? – не понял Олейников, для которого вопрос с красноармейцами вообще не стоял. Призывников забрили и прислали.

– Потому что зимой у нас был случай. – Скрябин поставил кружку. – Прыгал боец, Задорожный. Купол не наполнился как надо, свечку выдал. Насмерть. И в тот же месяц еще двое поломались, один – позвоночник, лежит до сих пор, второй – обе ноги. И всё, Пётр Захарыч. Через неделю об этом знал весь округ. – Он усмехнулся невесело. – А сверхсрочник – он мужик семейный, рассудительный. У него оклад, у него баба, у него планы. И он мне говорит: товарищ командир, я лучше в пехоте останусь, там хоть с неба не падают. И как я ему возражу? Деньгами поманить? Так у нас и оклады, как у пехотных.

Олейников хмыкнул, поставил кружку и вдруг хлопнул меня по плечу – так, что я чуть не расплескал чай.

– Так вот тебе, Пётр Ильич, энтузиаст! Готовый! Сам просится, я его два часа в машине отговаривал – не помогло.

И встал.

– Всё, я в штаб на совещание. Вы тут разбирайтесь между собой, только чтоб без похорон!

И ушёл, оставив нас со Скрябиным наедине.

Дальше мы проговорили часа два, очень по-душам. Скрябин оказался большим энтузиастом десантных войск, очень страдал,что не все гладко идет, денег выделяют мало, военное руководство не очень понимает, как их использовать во время военных действий. А потом Петр Ильич мне устроил экскурсию, провел по своему хозяйству. Ангар – одна штука, красноармейцев два взвода. Вооружение – карабины Мосина, пистолеты ТТ, пулеметы Дегтярева.

Показал и парашюты ПД-1 – плоский квадратный купол, шёлк, ранец с конусами, отдельный запасной на груди. В рюкзаке выглядело все это монструозно, да и весило прилично. Продемонстрировали мне укладочный стол – длинный, обитый войлоком, с расчерченными мелом линиями. Прямо по ходу объяснил, что укладка занимает у обученного человека сорок минут, а укладчиков у него трое, и это ещё одно узкое место. Потом мы посмотрели на тренировочные снаряды: подвесную систему на растяжках, где висишь и учишься работать стропами, вышку с наклонным тросом, деревянные трапы, с которых прыгают, отрабатывая приземление, – «до посинения прыгаем, мышцы и рефлексы нарабатываем».

А потом мы вышли на поле, где его люди отрабатывали посадку в ТБ-3, и я увидел, как они это делают.

С карабинами за плечом.

– Вообще, сейчас новые наставления пришли – пояснил мне Скрябин – Оружие выбрасываем в отдельных мешках на парашютах. Прыгаем с ТТ и ножами. Но мы пока по старинке.

– А если десант ветром снесло на позиции противника? – поинтересовался я – Воевать ножами? Вас же просто поубивают.

– Да, знаем об этой проблеме – тяжело вздохнул Петр Ильич – Но нагружать десантника пулеметом с патронами – велики шансы угробить его об землю. Особенно при прыжках с малой высоты.

– А если ППД с собой?

– Кто же нам автоматы даст⁈ Их в дивизию не поступало еще.

– Поступали. У меня во взводе 6 штук!

– Ого! – Скрябин посмотрел на меня с уважением.

Я выдержал паузу. – Товарищ Скрябин, давайте баш на баш. Вы учите меня прыгать. Меня лично, а потом мою группу. А я приезжаю к вам с автоматами и учу ваших людей стрелять из них. Не наставление им читаю, а на стрельбище ставлю стрелковую подготовку. Патронов не пожалею.

Петр Ильич молчал, раздумывая.

– И ещё, – добавил я. – У меня во взводе два снайпера с оптикой. Тоже можем поучить.

– Ладно, уговорил – решился Скрябин – С округом я сам договорюсь, в штабе такое содружество войск и обмен опытом даже приветствуют.

Задание «Небесная пехота». Этап 1 выполнен: получено согласие авиадесантного подразделения на подготовку. Установлена связь: Скрябин П. И., отношение – деловое.

Достигнут уровень 6.

Открыто: этап 2 – пройти наземную подготовку и выполнить первый прыжок.

Ничего себе! Дали новый уровень. Лучше бы, конечно, трудодней.

* * *

На Школьный я выбирался еще дважды. Оба раза – попутками, на честном слове и на записке от Олейникова: с интендантской полуторкой до города, потом с бензовозом, потом пешком через поле. Три часа туда, три обратно, и всё это в те дни, когда взвод я мог оставить на Фомина без риска.

Первый день ушёл целиком на укладку.

Я думал, это скучно. Оказалось – страшно.

Скрябин посадил меня за войлочный стол и сказал: смотри. И укладчик, немолодой сержант со шрамом на щеке, разложил передо мной парашют по частям – купол, стропы, чехол, ранец, – и стал показывать. Двадцать восемь строп надо было уложить в соты пучками, ровно, без единого перехлёста. Купол – сложить полотнищами, потом гармошкой, потом уложить в чехол. Каждую операцию проверял второй человек.

– Вот тут, – сказал сержант, ткнув пальцем, – вот тут перехлёст. Одна стропа через полотнище. Видите, товарищ командир⁇

Я не видел.

– Это не винтовку разобрать…

Укладывал я в тот день трижды. Первую укладку сержант разобрал молча. Вторую – с руганью. Третью принял, но сказал прыгать не на ней.

К концу дня я знал главное: своими руками я укладывать не умею и в ближайший месяц не научусь. Целая сложная наука…

Второй день были практические занятия.

Подвесная система на растяжках: висишь в лямках в двух метрах над землёй и работаешь стропами – разворот, скольжение, гашение. Через двадцать минут лямки режут так, что забываешь, зачем висел. Вышка с наклонным тросом – с неё съезжаешь в лямках и учишься приземляться на ходу. И трапы: деревянные помосты в полтора метра, с которых прыгают вниз на утоптанную площадку, раз за разом, полсотни раз, пока ноги не начнут делать это сами собой.

– Ноги вместе, колени полусогнуты, носки вниз, подбородок к груди, – талдычил Скрябин. – Приземляешься на носки, тут же валишься на бок и катишься. Не пытайся стоять. Кто пытается стоять – тот ломает голени или позвоночник. Ещё раз!

К вечеру я не мог разогнуться, и это была здоровая, честная боль.

А вот к чему я оказался не готов – к отсутствию всякой страховки.

Я, дурак, всё это время держал в голове картинку из своего времени: прицепил карабин к тросу, шагнул в люк, верёвка сама дёрнула, купол сам вышел. Ещё и прибор в запаске, который раскроет на заданной высоте, если ты без сознания.

Ничего этого не было.

В ТБ-3 не было троса, не было фала, не было карабина, не было ни одного приспособления, которое сделало бы за прыгающего его работу. Никаких приборов – само слово Скрябину пришлось объяснять, и он выслушал с интересом.

– Толковая мысль, – сказал он. – Высотомер? Ты это сам придумал?

– Идея же простая…

– Оформи все рапортом на мое имя, – почесал в затылке он. – Пошлю в Москву.

Я думал, тут система мне что-то отсыпет, но нет, ничего не дала. Надо, видимо, делать рапорт.

Вечером я не выдержал и позвал Тима.

– Наставление по парашютной подготовке. Полное. Со всеми случаями отказов и действиями.

– Справка специальная, уровень: подробный. Стоимость – четырнадцать трудодней.

– У меня шесть.

– Стоимость – четырнадцать трудодней.

– А скидку⁈ – продолжил торговаться я

– Скидка не предусмотрена.

– Кредит?

– В игре нет подобной функции.

Мнда… Учиться мне предстояло тем же способом, каким учились все здесь: со слов сержанта со шрамом на щеке.

* * *

Прыжок назначили на утро пятнадцатого марта.

Приехал я на Школьный накануне вечером и заночевал в конторке на топчане. Не спалось.

Часов в девять утра, я пошёл в штаб аэродромной части и попросил линию на Одессу – Скрябин заранее разрешил, и телефонист без разговоров соединил меня с кинофабрикой.

Зою позвали через семь минут. Слышно было, как она бежит.

– Коля!

– Я.

– Ой, я думала, ты не позвонишь так скоро. Ты откуда?

– Из-под Одессы. По службе уехал.

– Так ты близко⁈ – Голос у неё поднялся, и я услышал, как она обернулась и кому-то сказала: «Это ко мне, я две минуты». Потом снова в трубку: – Коля, а ты приехать не можешь?

– Сейчас не могу. Служба.

– Ну ладно. – И тут же затараторила, потому что молчать она вообще не умела. – А у меня всё хорошо! Я с мамой помирилась. Она три дня со мной не разговаривала, представляешь? Вообще, совсем. А потом я не выдержала и всё сказала.

Я похолодел.

– Что всё?

– Что ты приезжал и что я тебя не привела домой, потому что боялась. И что мне двадцать лет, и я не обязана отчитываться. – Она перевела дух. – Она поплакала, я поплакала, потом мы пили чай. И знаешь, что она сказала? Что если он приличный человек, то пусть придёт и познакомится. По-человечески, за столом. А если не придёт – значит, я была права насчёт военных.

– Приду.

– Правда?

– Правда.

– Она пирог печёт с яблоками, – сообщила Зоя доверительно. – Осенние ещё лежат, немного осталось. Так что ты давай, приезжай, пока яблоки не кончились.

Она засмеялась, а потом стала рассказывать про День Парижской коммуны: что вся фабрика уже готовится, что им дали оформлять грузовик для колонны, она делает эскиз, и там будет фанерный самолёт на крыше, и что это придумала она, а не Емельянов, хотя Емельянов уже всем рассказывает, что придумал он.

Я слушал и молчал.

Потому что мне через час садится в настоящий самолет и надо было решить: говорить или нет.

Сказать – она будет ждать и бояться. Целый день будет расписывать свой фанерный самолёт и представлять, как я падаю. И если что-то пойдёт не так, последним, что она услышит, будет мой весёлый голос: не волнуйся, я прыгаю.

Не сказать – соврать.

Впрочем, я и так врал ей во всём, начиная с имени.

– Зоя. У меня тут важное дело. Задание. – Я подбирал слова осторожно. – Если справлюсь как надо, попрошу увольнительную и приеду. Мне не должны отказать. Тогда и встретимся с твоей мамой.

– А если не справишься?

– Справлюсь.

– Ну, тогда я жду, – сказала она просто. – Ты только… ты береги себя, ладно?

– Берегу.

Телефонистка потребовала освободить линию, и мы попрощались.

Я вышел на крыльцо штаба, посмотрел в небо. Оно было ясное, погода летная.

Прыгало нас пятеро. Трое бойцов из молодых, четвертым – я, пятым сержант-инструктор со шрамом.

Мы проверили парашюты, расписались в ведомости.

Парашюты выдал тот же сержант. Мой он проверил при мне дважды, вслух проговаривая каждую операцию, и это было самое доброе, что для меня сделали за месяц.

– Кольцо где?

– Здесь, – я тронул.

– Покажи ещё раз. Глазами не ищи, рукой ищи. Ещё. Ещё раз.

Я нашёл кольцо восемь раз подряд.

– Отделились – считайте до трёх и дёргайте, – сказал Скрябин. – Не до двух и не до пяти. До трёх. Купол вышел – смотрим вверх, проверяем. Дальше стропы, дальше земля. Ноги, командир?

– Вместе, колени полусогнуты, носки вниз.

– Пойдем.

В ТБ-3 внутри было как в железном сарае: гулко, холодно, пахло бензином и разогретым металлом. Прыгали через дверь, которую фиксировали специальной петлей. Никакой аппарели тут не было.

Взлетали долго. Машина тряслась, ревела всеми четырьмя моторами, набирала высоту минут двадцать, и всё это время я сидел на своём ранце и делал одну работу: не думал.

Получается плохо, между прочим. Не думать – это навык, которого мне не выдали при загрузки в игру. А как бы было удобно…. Нажал на кнопку в интерфейсе и отключился. Временная заморозка. Фриз!

Волнение оказалось не таким, как я ожидал. Не паника. Пустота. Как будто из тела вынули что-то и заменили гулким воздухом.

Выпускающий открыл дверь..

Оттуда ударил ветер и рёв, и внизу, страшно далеко, лежала бурая земля с зелёными пятнами, с ниткой дороги, с крошечными строениями аэродрома, и всё это было плоское и ненастоящее, как декорация Зои, только сверху.

Первый боец сел на край, свесил ноги. Выпускающий хлопнул его по плечу – и человек исчез.

Второй. Третий.

Моя очередь.

Я сел на край. Железо было ледяное. Ветер бил снизу вверх, в лицо, в грудь, выдувая всё, что оставалось от мыслей.

Хлопок по плечу.

И я пошёл.

Дальше был провал – не полёт, а именно провал, обрушение, и рёв в уши, и кувырок, потому что отделился я всё-таки не так гладко, как учили. Земля мотнулась куда-то вбок, потом небо, потом снова земля.

Раз.

Два.

Три.

Я нашёл кольцо рукой, как учили – не глядя, – и дёрнул.

Кольцо пошло.

А купол не раскрылся.

Глава 18

Кольцо у меня было в руке – вырванное, с обрывком тросика, – а над головой ничего не происходило.

Совсем ничего. Тот же свист ветра снизу вверх, то же кувыркание, и земля с зелёными пятнами, которая была далеко, а теперь стала ближе.

Внимание! Риск: 4 из 5. Риск: 5 из 5. ФАТАЛЬНАЯ УГРОЗА ЖИЗНИ!!

Плашка вспыхнула красным и замигала, и это было единственное, что до меня дошло за ту секунду. Она мигала прямо поверх летящей навстречу земли, и я, помню, успел подумать нечто совершенно идиотское: пятёрка. Максимум. Даже интересно, что бывает после пятёрки.

А потом сработал вбитый рефлекс. Левая рука к груди, второе кольцо, запаска!

Дёрнул.

Хлопнуло.

Не мягко, как обещали, а как оглоблей по всему телу разом: лямки врезались в бёдра и под мышки, в глазах потемнело, ноги мотнуло вверх – и вдруг стало тихо.

То есть не тихо, конечно. Просто свист кончился, и остался шум ветра в стропах.

Я висел.

Над головой был белый купол – маленький, меньше основного, – и он тянул меня к земле быстрее, чем следовало бы. Земля шла навстречу уже не как декорация в кино.

Я не успел ничего: ни развернуться по ветру, ни выбрать место. Меня несло за границу лётного поля, на пашню, и последнее, что я сделал более-менее правильно, – свёл ноги и подобрал колени.

Ударило.

Как с двухметрового трапа, только злее. Носки, бок, перекат – и вот тут началось то, чего я не ожидал: купол не погас. Ветер поймал его и потащил меня по пашне на спине, как санки. Мокрая земля, комья, борозда, ещё борозда. Метров тридцать я проехал, глотая грязь, пока не сумел вывернуться и подтянуть нижние стропы.

Купол лёг.

Я остался лежать, глядя в небо, и первое, что почувствовал, – это как трясётся правая рука. Не от страха. Сама.

Риск: 3 из 5. Здоровье: 7 из 9 (ушибы, растяжение).

Прибежали быстро.

Первым – сержант со шрамом, и я не думал, что человек его возраста способен так бегать по пашне. За ним двое молодых, потом Скрябин, потом ещё кто-то с поля.

– Живой? Ноги? Спина? – Сержант ощупывал меня раньше, чем я успел ответить. – Шею повернуть можете?

– Могу.

– Чего так поздно раскрылись-то? – крикнул один из молодых, тот, что прыгал третьим. – Мы уж думали…

И осёкся. Потому что увидел.

– Он на запаске.

Дальше все замолчали и стали смотреть на белый купол на пашне и на пустой основной ранец у меня на груди.

Скрябин присел рядом на корточки. Лицо у него было серое.

– Не двигайся пока. – Он говорил ровно, и от этой ровности мне стало по-настоящему страшно, задним числом. – Сержант, снимай с него ранец. Аккуратно.

Разбирались тут же, на поле, при пяти свидетелях – Скрябин это сделал нарочно, я потом понял почему.

Основной ранец так и остался закрытым. Конусы на месте, клапаны затянуты, ничего не вышло вообще.

Сержант положил ранец на плащ-палатку и стал разбирать, проговаривая вслух каждое движение, как на укладке.

Причина нашлась через две минуты.

Гибкий шланг, в котором ходит тросик от кольца к конусам, оказался помятым – не сплющенным, а с коротким перегибом, ближе к верхнему концу. В этом перегибе тросик и заклинило. Кольцо я вырвал вместе с концом тросика, а второй конец так и остался в шланге, и конусы никто не расстегнул.

– Вот, – сказал сержант и поднял шланг к свету. – Видите, товарищ командир? Вот тут.

Скрябин взял, повертел, надавил пальцем.

– Когда придавили?

– А кто ж знает. – Сержант выпрямился, и лицо у него было такое, что мне стало его жалко. – Может, при переноске. Может, на складе – они ж там в штабелях лежат, а сверху ящик поставят и не глянут. Может, в машине, когда возили. Тут не разберёшь, товарищ командир.

– На укладке смотрели?

– Смотрел, – сказал сержант тихо. – Я смотрел. Шланг я не выпрямлял, я его глазом смотрел и рукой прошёл. Прошёл – а перегиб-то с изнанки, под чехлом. Его глазом не видать.

Он посмотрел на меня.

– Виноват, товарищ командир взвода. Я вам его укладывал.

Вот тут надо было решать быстро.

Потому что если я сейчас скажу хоть слово в его сторону, этого человека сожрут. Не Скрябин – этот своих не сдаёт. Сожрут те, кто приедет разбираться, и им нужен будет не перегиб на шланге, а фамилия и палка в деле.

– Не виноваты, – сказал я, садясь и морщась. – Вы мой парашют дважды проверяли при мне и заставили меня восемь раз найти кольцо. Это я вам, товарищ сержант, обязан тем, что нашёл второе. Так и напишу, если спросят.

Сержант отвернулся и стал сворачивать плащ-палатку.

– Порядок теперь такой, – сказал Скрябин, ни к кому не обращаясь и глядя на шланг у себя в руке. – Каждый шланг перед укладкой вынимать и протягивать через него тросик от начала до конца. Рукой. Чтобы шёл свободно. Не глядеть – тянуть. И записывать в журнал: проверен, кем проверен, дата, подпись. Сделаем отдельную графу. И ещё: хранить ранцы не в штабеле, а на стеллаже, по одному, и чтоб сверху ничего.

– Есть, – сказал сержант.

– Это, между прочим, не Задорожный, – добавил Скрябин, повернувшись ко мне. – У того была свеча, чехол не сошёл. А у тебя вообще не открылось. Так что ты, командир взвода, отделался легко.

Понимал я как раз хорошо.

Если бы я не отсчитал до трёх, а дёрнул позже, как хотелось. Если бы я стал искать кольцо глазами и потерял на этом полторы секунды. Если бы я, дёрнув пустое кольцо, потратил хоть две секунды на «как это, почему, что происходит» – то, что делает нормальный человек, когда механизм не срабатывает.

Меня спасли двое суток на трапах и восемь раз «ещё раз». То есть здесь никакой моей заслуги не было вовсе – была работа сержанта со шрамом, который меня дрессировал.

Задание «Небесная пехота». Этап 2 выполнен: первый прыжок совершён.

Начислено: 60 трудодней.

Внимание: критическая ситуация пройдена самостоятельно. Доступно улучшение на выбор: «Хладнокровие» (снижение потери времени в критических ситуациях) / «Реакция» (+1 Скорость) / «Живучесть» (+1 Здоровье, ускоренное восстановление).

Шестьдесят трудодней. Целое состояние – больше, чем я видел за раз с самого начала. И выбор из трёх, и один из них, между прочим, ровно то, чего мне не хватило бы, если бы всё пошло чуть хуже.

Я смотрел на эти строчки и не чувствовал ничего.

– Потом, – сказал я вслух.

– Что потом? – спросил Скрябин.

– Ничего. Так. Мысли вслух. Потом обо всем этом подумаю.

– На мысли вслух у тебя ещё сутки будут, – сказал он. – Переночуешь сегодня у нас, Олейникову я позвоню.

В конторке он запер дверь, достал из шкафчика бутылку и два стакана.

– Пей.

– Товарищ Скрябин, я не…

– Пей, я сказал. Это не выпивка, это лекарство. – Он налил ровно, на два пальца, и себе столько же. – У тебя сейчас всё нормально, ты бодрый. А через час начнёт трясти, и трясти будет до вечера. Проверено.

Водка была тёплая и отвратительная.

Получен эффект «Легкое опьянение» (2 часа): точность и координация снижены, тревожность понижена.

Через минуту меня действительно отпустило – не по-настоящему, а как будто кто-то накинул на всё происходящее тонкое одеяло.

Скрябин выпил свою, посидел, глядя в стол. Потом снял трубку.

– Барышня, Тирасполь, Кировский полк, командира. Скрябин говорит, с аэродрома. Да, срочно.

Соединили минут через пять.

Разговор я слушал, сидя напротив, и был он тяжёлый.

– Пётр Захарыч? Скрябин. Твой Ковалёв у меня тут на запаске спустился. ЧП. – Пауза. – Ага. Живой. Целый, ушибы. – Пауза, длинная. – Да, до утра его оставлю. – И потом, после того как в трубке довольно долго что-то говорили: – Знаю, Пётр Захарыч, все знаю, не первый раз замужем.

Я хотел возразить, что чувствую себя нормально, и понял, что это глупо.

– И ещё. – Скрябин потёр лицо ладонью. – Я обязан донести по своей линии. Чрезвычайное происшествие с личным составом, отказ парашюта. Значит, будет проверка и у меня, и у тебя, потому что человек-то твой. Ты своего особиста сам предупреди, лучше от тебя, чем ему сверху принесут. – Пауза. – Ну а как? Не могу я такое не подать, Пётр Захарыч. У меня зимой похороны были.

Он положил трубку и долго сидел молча.

– Всё, – сказал наконец. – Отписываться теперь. Мне – акт, комиссия, объяснительные от укладчика, от выпускающего, от меня. Тебе – то же самое, только по своей линии, да ещё особый отдел ваш потянет на разговоры. И не один раз, я тебе обещаю. Будут спрашивать, кто уложил, кому это выгодно, не было ли умысла. – Он усмехнулся. – У нас же как: если техника подвела – ищи, кто подвёл технику.

Я представил себе Шалву Ираклиевича с его тёплыми глазами, задающего мне вопросы про парашют под водочку, и понял, что худшее сегодня, возможно, ещё впереди.

– Ладно, – Скрябин хлопнул ладонями по столу. – Кислое дело. Но знаешь, что мне ротный в тридцатом говорил? Отвесила тебе жизнь лимонов – делай лимонад.

И вот тут, сквозь тёплое одеяло опьянения, у меня в голове наконец щёлкнуло.

Лимонад.

У меня есть шестьдесят трудодней. И у меня есть человек, который сегодня утром сам сказал: толковая мысль, оформи рапортом, пошлю в Москву. Давай ка Скрябину лимонада нальем.

А ещё у меня есть чрезвычайное происшествие с отказом парашюта, документально зафиксированное, с актом и комиссией. То есть лучшее в мире обоснование, зачем такой прибор нужен.

– Тим. Прибор автоматического раскрытия парашюта. Принцип работы, устройство.

Справка специальная. Стоимость – двадцать шесть трудодней. Подтвердите.

– Подтверждаю.

Списано: 26 трудодней. Остаток: 40.

Справка. Полуавтоматические парашютные приборы.

Задача: раскрытие ранца без участия человека – по истечении заданного времени с момента отделения либо по достижении заданной высоты.

Реализованное решение (СССР, 1936-й год): парашютный прибор конструкции братьев Дорониных. Первый серийный образец – прибор с часовым механизмом; впоследствии – высотный, срабатывающий по показаниям анероидной коробки.

Принцип действия временного прибора: пружинный часовой механизм с регулируемой выдержкой; перед прыжком заводится и устанавливается на требуемое время. Гибкая шпилька, удерживающая конусы ранца, соединена с механизмом; по истечении выдержки механизм освобождает шпильку, силовые пружины ранца раскрывают клапаны, вытяжной элемент выходит в поток. Включение прибора – вытяжной верёвкой при отделении либо вручную непосредственно перед выходом.

Принцип действия высотного прибора: анероидная коробка, деформирующаяся при изменении атмосферного давления; при достижении установленной высоты передаточный механизм освобождает шпильку. Регулировка – по шкале высот.

Комбинированный прибор: срабатывание по времени или по высоте, что раньше наступит.

Технологическая доступность на 1935 год: изготовление часового механизма требуемой точности – освоено (часовая промышленность, взрыватели с часовым замедлением). Анероидные коробки – освоены (авиационные высотомеры, барографы). Принципиальных препятствий нет. Ограничение: требуется опытная база и полигонные испытания сериями по несколько сотен сбросов с манекенами.

Основной риск внедрения: несанкционированное срабатывание в самолёте до отделения.

Я перечитал дважды и убрал справку.

А потом попросил у Скрябина бумагу.

Писал я долго, и писал специально коряво. То есть аккуратно – «Каллиграф» никуда не делся, – но по существу скупо.

Никаких анероидных коробок. Никаких «комбинированных приборов, срабатывающих по времени или по высоте». Никаких цифр по количеству сбросов с манекенами.

Потому что взводный из стрелкового полка, впервые в жизни прыгнувший с парашютом два часа назад, не может знать устройство прибора, которого не существует. А если напишет – приедут разбираться не с парашютом, а с ним.

Так что рапорт вышел такой.

Что при существующем порядке раскрытие парашюта целиком зависит от действий прыгающего. Что прыгающий может быть ранен при обстреле в воздухе, контужен при отделении, потерять сознание, растеряться в первом прыжке или, как в моём случае, столкнуться с отказом и потратить драгоценные секунды. Что при массовой выброске неподготовленного личного состава – а при мобилизации иначе не будет – доля таких случаев неизбежно возрастёт.

Что представляется целесообразным иметь во-первых, принудительный вытяжной фал основного парашюта. Во-вторых, механическое приспособление, размыкающее замки ранца самостоятельно, без участия человека, по истечении заданного времени с момента отделения, – с возможностью установки выдержки перед прыжком. Что механизмы требуемой точности в стране изготовляются: часовые заводы, взрыватели с замедлением. Что в первую очередь такое приспособление потребно на запасном парашюте.

И одна фраза в конце, которую я написал и потом полминуты решал, оставить или вычеркнуть: «Полагаю также возможным впоследствии связать срабатывание прибора не со временем, а с высотой, использовав приборы, применяемые в авиации для измерения высоты».

Скрябин прочёл, шевеля губами. Потом перечитал ещё раз.

– Дай перо, – сказал он, качая головой – Ну ты и голова. С принудительными фалами уже эксперименты проводили, чего не внедрили?

Написал сверху: «Согласен. Считаю необходимым изучить вопрос. Полагал бы направить в Управление ВВС и в НИИ». Подписался, поставил дату.

– Отправлю с завтрашней почтой, – сказал он. – А ты, командир, ложись. Топчан вон там.

Я лёг, не снимая гимнастерки и мгновенно уснул.

Глава 19

Снова сон и снова тот самый кабинет в Кремле, тот же длинный стол, тёмные панели, зелёное сукно, лампа под абажуром. За окном чернота, ночь. Пахнет табаком.

Только теперь в кабинете сидел мой отец.

Не так, как сидят гости. Он сидел на стуле у самого края стола, поставленном отдельно от всех прочих, посреди пустого пространства, и руки держал на коленях.

Худой. Очень худой – белая, отглаженная рубашка на нём висела, а шея из воротника торчала тонкая, мальчишечья, и это было хуже всего, потому что отец был плотный, основательный человек. Лицо серое, под глазами не круги, а провалы. Гладко выбрит – видно, привели в порядок перед тем, как везти, – и от этой аккуратности он выглядел ещё страшнее, как покойник в парадном.