Текст книги "Красный код. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Тикеты. Мне завели тикеты!

Я в своей прошлой жизни знал ровно одно про такие письма: если тебе прислали номер обращения вместо ответа, значит, отвечать пока некому и нечего. Но, с другой стороны, номер – это уже след в системе. Значит, я там все еще формально есть. Значит, я не удалён и не забыт.

Так победим, как говорится.

А вишенкой на всём этом торте лежала увольнительная. Два дня. Одесса. Подписана Олейниковым, который снова слег с радикулитом, взвод сдан Фомину под роспись. Можно отправляться к Зое!

* * *

Ехал я снова с Колывановым – тем самым водителем полуторки, балагуром и первейшим человеком в полку по части знания всего обо всех. Ему как раз выпало гнать машину в Одессу за каким-то интендантским грузом, и нач.штаба Плахов, добрая душа, дал команду меня отвезти и привезти обратно.

Дорога от Тирасполя шла через степь, ещё бурую, но уже пахнущую весной, – мокрой землёй, талой водой, прелой прошлогодней травой. Полуторка тряслась, кабина дребезжала всеми своими частями, из щели дуло, а Колыванов трепался нон-стоп.

О том, что дорога до Одессы – сто десять вёрст по столбам, а по-хорошему сто тридцать, потому что через Раздельную крюк, зато не завязнешь. О том, что у него в Одессе кум, а у кума жена такая, что кум уже третий год из рейсов не торопится. О том, что бензин нынче дают по норме, а норму считают от прошлогоднего пробега, и в этом вся дурь. О том, что весной на Днестре ход рыбы и молдаване с того берега ходят сетями прямо по фарватеру, а погранцы делают вид, что не видят, потому что рыба – она интернациональная.

Я кивал, вставлял «да ну?» в нужных местах и думал о своём. В первую очередь о радиограмме Сталину.

Полуторка нырнула в очередную яму, Колыванов помянул чью-то мать и дорожное управление, а я закрыл глаза и позвал:

– Тим. Нужна справка. Советско-французские и советско-чехословацкие переговоры тридцать пятого года. Сроки, содержание, кто подписывает, чем кончилось.

– Справка специальная, уровень: подробный, с политической частью. Стоимость: двадцать четыре трудодня. Подтвердите.

Двадцать четыре из сорока. Я поморщился, как от зубной боли.

– Подтверждаю.

Списано: 24 трудодня. Остаток: 16.

Справка развернулась перед глазами, и я, покачиваясь в дребезжащей кабине под колывановский говорок про кума и рыбу, стал читать.

Справка. Франко-советский и советско-чехословацкий договоры, 1935 г.

Хронология. Переговоры о Восточном пакте, начатые в 1934 году по инициативе Луи Барту, после его гибели в Марселе (октябрь 1934) продолжает Пьер Лаваль – политик, к сближению с Москвой относящийся холодно и рассматривающий его как средство давления на Берлин. Договор о взаимной помощи между СССР и Францией будет подписан в Париже 2 мая 1935 года. Договор между СССР и Чехословакией – 16 мая 1935 года.

Ключевое условие чехословацкого договора: обязательства сторон вступают в силу лишь при том условии, что помощь жертве агрессии окажет также Франция. Формулировка внесена по настоянию Праги.

Главный дефект франко-советского договора: к нему не будет приложена военная конвенция. Отсутствуют согласованные планы генеральных штабов, обязательства по срокам развёртывания, порядку взаимодействия, объёмам поставок. Лаваль уклонится от переговоров по военной линии; ратификация будет затянута до февраля 1936 года.

Практические следствия.

Первое. Без военной конвенции договор является политической декларацией. Обязательство «оказать помощь» не определено ни по срокам, ни по форме, ни по объёму и допускает исполнение в виде дипломатической ноты.

Второе. Помощь Чехословакии физически неосуществима: общей границы с СССР нет, проход войск возможен только через Польшу или Румынию, согласия которых не имеется и, при существующей политике этих государств, получено не будет.

Третье. Условие о французском первенстве превращает чехословацкий договор в предохранитель: пока не выступит Франция, обязательства СССР не действуют, и наоборот – отказ Франции автоматически освобождает от обязательств обе стороны.

Проверка прогноза. Система будет испытана в сентябре 1938 года (Мюнхенское соглашение): Франция от исполнения обязательств перед Чехословакией уклонится, СССР к участию допущен не будет, Чехословакия расчленена Германией без применения договоров.

Оценка. Договоры 1935 года не создают системы коллективной безопасности. Они создают её видимость, политически выгодную Парижу и Лондону, поскольку позволяют сдерживать Берлин угрозой восточного союза, не принимая на себя обязательств воевать на востоке.

Я дочитал и некоторое время сидел, глядя, как за мутным стеклом плывёт бурая степь.

Вот оно. Вот что можно отстучать в марте: договор будет подписан второго мая, чешский – шестнадцатого, с оговоркой про Францию, а военного соглашения не будет. Три проверяемых утверждения, которые можно озвучить Сталину. Через восемь недель он получит подтверждение по всем трём и поверит мне уже окончательно.

А дальше начиналось самое скользкое.

Потому что из этой справки следовал вывод, который так и просился в радиограмму: не рассчитывайте на западников, они не станут за вас воевать, они хотят развернуть Германию на восток. Вывод верный. И крайне опасный – не для меня, для всех. Я слишком хорошо помнил, чем кончилась эта логика в тридцать девятом году, какими подписями и какими протоколами.

Одно дело – предупредить, что союзник ненадёжен. Другое – подтолкнуть человека к мысли, что раз союзников нет, то надо договариваться с волком. А нужно ли с ним договариваться – это большой вопрос. Воевать с немцами в 39-м, когда они сожрут Польшу и появится общая граница? Ну а почему бы нет, если от обороны? Армию реально прокачать за 4 года, достроить линию Сталина… Если нормально отмобилизоваться, иметь резервную линию дивизий, дабы парировать прорывы – как говорится, почему бы и не да? С другой стороны, немцы имеют рядом Францию, которая может «воткнуть нож в спину». Но воткнет ли? Вот в чем вопрос. Нет, не станут они воевать с СССР, имея позади неразгромленную Францию. Один раз, в 1-ю мировую они уже воевали на 2 фронта и им не понравилось. Впрочем, за Данциг французы биться не стали, Гитлер это очень четко прочухал. Значит, не станут и за СССР. Черт, как все сложно… Ключевой вопрос: можно ли изменить ход истории, не зная, как поведут себя изменённые обстоятельства?

Что же посоветовать Сталину? Может ничего? Дать общий расклад и все. Моя задача подготовить армию, а с кем дружить в Европе пусть Коба думает. Подозреваю, что там еще пять раз все переиграют из-за конъюнктурных соображений, которые тоже десять раз поменяются.

– … товарыш командир, а вы про Гуляева нашего слышали?

Я слушал вполуха и вопрос пропустил бы, если бы не фамилия.

– Что про Гуляева?

– Так жинка ж от него ушла! – Колыванов даже руль перехватил поудобнее, чтобы сподручнее было рассказывать. – Та на той же неделе! Зибрала чемодан, взяла дивчинку – и покотила до Винницы. З зубным врачом.

– С кем?

– С зубным. Врач у нас в поликлинике при штабе був, вольнонаёмный, з Винницы прислалы по договору. Гладкий такий, обходительный, одеколоном пахне за версту. – Колыванов сплюнул в открытую щель. – Бабы к нему на приём в очередь стоялы и, я вам скажу, не всё з зубами. Ну и Клавдия тоже походила-походила… А потом раз – и нема обоих. Вин рассчитался по-тихому, за неделю до. Договор кончився, вещички зибрал – и адью.

Я смотрел на дорогу и думал уже совсем не о том, о чём Колыванов.

Вольнонаёмный. Прислан по договору. Ходил в гарнизонную поликлинику – то есть в место, куда приходят жёны командиров, начальство, штабные, все со своими болячками, разговорами и жалобами. Расчёт взял заранее, за неделю. И увёз с собой жену начальника разведотдела дивизии.

Может, и правда любовь. В жизни такого сколько угодно.

А может, кто-то очень грамотно вывел свой источник, когда почувствовал, что дело пахнет керосином, и увёз его так, что искать будут не шпиона, а разлучника. Кто станет проверять зубного врача, который сбежал с чужой женой? Над таким смеются, а не разыскивают.

– И что Гуляев?

– А ничего. – Колыванов посерьёзнел. – Служит. Тильки его з тех пор и не утверждают. Третий месяц врио, а приказа всё нема. Ему ж оно як: начальника отдела взяли, вин на его место сел временно, а тут ще жинка таке выкинула. Мужик же ж хороший. Жалко.

Обидно, да. И опасно – прежде всего для меня. Начальник, которого не утверждают, – это начальник, которого могут снять в любой день. Уберут Гуляева – и в разведотдел сядет человек, который начнёт разбираться с наследством с чистого листа. Оно мне надо? И как помочь? Система молчала, никаких нормальных подсказок. Все сам бэта-тестер, все сам.

Полуторка перевалила через гребень, и степь пошла вниз, к морю.

– А вообще у нас лето весёлое буде, – сообщил очередную новость Колыванов – Манёвры окружные.

Я напрягся.

– Когда?

– Так в мае и будуть. Як подсохнет, а жары ще нема. Самое время: людей не поморишь, машины не завязнут. – Он загнул палец. – Я вам бильше скажу: бензин уже завозят. И боеприпасы. Я третью неделю тильки тем и занимаюсь, шо мотаюсь по складам. Начальство бумажки пише, а Колыванов баранку крутит.

– Большие то манёвры?

– Огро-омные. – Он с наслаждением протянул это слово. – Артиллерия, авиация, всё буде. Мы з командиром полка на той неделе в Одессу катались, на аэродром Школьный. Де раньше аэропланы робили, при царе ще. Олейников там з новым начальником связи налаживал: договаривались, хто кого прикрывает и як взаимодействовать.

Он выдержал паузу, чтобы я оценил, и выдал главное:

– А у них там десантники е! Настоящие. Стрибають з парашютом з самолёта, з тих ТБ четырехмоторных. Я сам бачив, як воны на поле складывались – купола шёлковые, здоровенные…

– И на манёврах они будут?

– А як же. Воны, похоже, за красных. А мы, стало быть, за синих. – Колыванов хохотнул. – Так шо нам з вами, товарищ командир, воевать за условного противника, за румын.

– Откуда знаешь?

– Олейников ругался на обратном пути. Не хочет за синих.

У меня внутри что-то ёкнуло и покатилось.

Десантники. Здесь. С парашютами, с ТБ-третьими…

Вот он отличный способ выделиться перед окружным начальством! Тут и система ожила.

Открыто новое задание «Небесная пехота».

Глава 13

Я разглядывал описание квеста и раздумывал. Брать или не брать?

Задание «Небесная пехота». Условие: добиться допуска взвода к парашютной подготовке до начала окружных манёвров.

Этапы: получить согласие командования полка и разведотдела дивизии; установить связь с авиачастью, имеющей парашютное имущество и инструкторов; обосновать применение (доклад с расчётом); подготовить личный состав физически; выполнить первый прыжок лично.

Награда: новый навык, доступ к воздушной доставке групп, внимание командования округа. Особое условие: успешное применение на манёврах открывает скрытую ветку.

Риск: высокий. Травматизм личного состава. Отказ по ведомственной линии. Внимание особого отдела к нештатной активности взвода.

Принимаете?

Я как-то по-детски был уверен, что это всё будет потом, ближе к сороковым годам. Что десант – это Вязьма, Днепр, кино с бравыми парнями в шлемофонах. А оно, оказывается, уже есть, и не в проекте, а в двух часах езды, и в мае будет прыгать в поле, где я со своим взводом буду изображать синих.

И тут же, поверх этого, легла вторая мысль – та, ради которой, наверное, всё и было.

Случись война, как мой взвод попадёт за передний край?

В теории понятно. Как ходят все: ночью, пешком, ползком, через речку, через боевое охранение, через посты, через минные поля. Двенадцать человек с грузом на себе, десять километров по чужой земле с половиной шансов не дойти. А если дойдёшь – обратно тем же порядком, только уже с погоней на хвосте и ранеными на спине.

А можно иначе. Можно подняться в самолёт, лететь час и оказаться сразу там, где нужно. За полсотни километров до цели, в спокойном темпе их пройти. Это не «зайти за ленточку», обдирая пузо о колючую проволоку, а комфортно и почти безопасно прибыть.

Мой взвод должен прыгать. Обязан!

Мысль была настолько простой, что я даже удивился, почему она пришла только сейчас.

Значит, так. Договориться с авиаторами. Через Олейникова, который как раз наладил связи. Или через Гуляева. Пусть только сначала отойдет после бегства жены.

Осенняя проверка. Майские манёвры. Обучение прыжкам. Всё это укладывалось в одну цепочку так плотно, будто кто-то сложил её за меня заранее.

Принимаю!

– … и вот сидит он, значит, с удочкой, – гнул своё Колыванов, выкручивая баранку на колдобине, – а по-над берегом идёт дивчина. С коромыслом. Ну и Гришка наш, ясное дело, головой за ней – туды, сюды… А в это самое время у него на крючке сазан. Такий сазан, товарищ командир, шо я вам як на духу: в нём було полпуда. Я сам потом на весах бачив – тильки не у Гришки бачив, а у Мыколы, шо його выудил ниже по течению через полчаса. Бо Гришка удочку-то упустив. Совсем упустив, разом з сазаном, вона у него по воде – фьють!

– И что Гришка?

– А Гришка через год на той дивчине женився. – Колыванов сделал паузу, как настоящий артист. – И теперь сидит и думае: то ли ему сазана жалко, то ли, наоборот, спасибо тому сазану сказать. Бо якшо б не сазан – вин бы за дивкой не побиг, а сидел бы себе, дурень дурнем, з рыбой. Я ему кажу: Гриша, ты ж не рыбу ловишь, ты ж судьбу ловишь! А вин мне: Петро, я б лучше рыбу. Ото ж и вся у него философия.

Он захохотал, страшно довольный собой, и посигналил телеге, которая стояла и никуда не ехала, перегородив дорогу.

– Правда же, товарищ командир? Никогда не угадаешь, шо тянешь.

– Чистая правда, – сказал я, наблюдая, как селянин хлещет лошадь и та вытягивает повозку из грязи. – Не угадаешь.

Вот именно так все и есть, Петро. Тянешь одно, вытягиваешь другое. Я тут тяну договор с французами, а вытяну, чего доброго, договор с немцами – на четыре года раньше срока.

Впереди, за поворотом, в мутной весенней дымке показались первые окраинные хаты пригорода Одессы, и запахло – далёким, солёным, огромным.

Море.

* * *

Штаб дивизии встретил меня знакомой лестницей и незнакомой суетой: в вестибюле висел свежий кумач, у стены стоял стол с графином, и двое бойцов таскали откуда-то стулья.

Я поднялся на второй этаж, к комнате двенадцать. Гуляев был у себя – сидел над бумагами, в той же сгробленной позе, в какой я его застал в первый раз, только теперь я знал про него то, чего не знал тогда.

– Ковалёв? Ты чего тут?

Матвей Кузьмич мрачно на меня посмотрел.

– В увольнении, товарищ командир. Заехал доложиться, раз уж в городе.

– Доложиться. – Он грустно усмехнулся в усы, не поднимая головы. – В увольнении он. Ладно, докладывай. Скольких девок сегодня обрюхатишь?

Резко…

– Пока с одной сговорился, но…

– Смотри у меня! – Гуляев погрозил пальцем – Ежели прибежит ко мне подружка твоя, залетевшая, прикрывать не будем. Либо жениться, либо…

– Что?

– Вычистим из рядов. Сейчас сам знаешь, какие времена! Персональное дело комсомольца Ковалева и привет. Моральных разложенцев нам тут не нужно.

Мнда… Душевного разговора не получилось.

Я коротко доложил: прицелы получены, ставятся, автоматы отгружены, взвод на укрепрайоне, занятия идут по плану. Гуляев молча слушал, кивал.

– Добро, – сказал он наконец. – Иди гуляй и помни, что я сказал тебе.

И тут я сделал то, чего сам от себя не ожидал. Все-таки посочувствовал:

– Матвей Кузьмич. Вы это… держитесь!

Он поднял голову. Медленно.

– Это ты к чему?

– Ни к чему. – Я смотрел ему в глаза. – Просто так. Хорошо, что вы у нас. Прямо как отец для взвода!

Пару секунд он молчал. Потом отвернулся к окну и буркнул:

– Иди уже. Болтуны в полку завелись, я знаю. Иди-иди.

Но я успел заметить, как у него дёрнулась щека.

В коридоре меня и перехватили.

– Товарищ командир! Одну минуту.

Он вырос будто из стены – невысокий, ладный, черноволосый, с такими густыми бровями, что они казались наклеенными. Лет тридцати. Гимнастёрка выглажена до бритвенной остроты, в руках синяя папка, взгляд быстрый, оценивающий, цепкий.

Ставриди Константин Дмитриевич. Помощник начальника политотдела дивизии по комсомольской работе. Уровень 14.

– Ставриди, из политотдела – представился он, протягивая руку. Говорил он чисто, только «р» выходило чуть раскатистее обычного. – Вы из какой части?

– Кировский полк. Командир взвода Ковалёв.

– Кировцы! – обрадовался он так, будто я сообщил ему что-то давно ожидаемое. – Отлично. Комсомолец?

– Комсомолец.

– На учёте где состоите?

– В полку, при первичной организации.

– Встали уже? – Ставриди заулыбался. – Просто замечательно – Пойдёмте со мной.

– Куда?

– На собрание. – Ставриди уже разворачивался, придерживая меня за локоть, как берут под руку человека, который может передумать. – У нас через десять минут начинается актив дивизии, приехали представители частей. Подпишете резолюцию от кировцев.

Я упёрся.

– Товарищ Ставриди, а я имею право? Я в увольнении и меня никто не уполномочивал ничего подписывать.

– Да не волнуйся ты так!. – чернявый перешел на «ты», посмотрел на меня с лёгким удивлением: чего непонятного? – Резолюция общая, единогласная. Нам для полноты и для солидности. У нас в списке участников по всем частям представители, а от Кировского полка никого. И что я в протокол напишу? Что кировцы не участвовали? Не поймут ни в округе, ни в политуправлении. Подпишешь – и всем хорошо.

– А о чём резолюция-то?

– Все уже согласовано, – торопил Ставриди. – Не переживай

И повёл меня по коридору.

Зал оказался бывшей аудиторией с рядами скамей и высокими окнами. Народу набилось человек пятьдесят: командиры, политруки, несколько женщин из вольнонаёмных, комсомольский актив из молодых. Почти все курили, стреляя друг у друга папиросы и спички. За столом президиума под кумачом сидели трое, посередине – тот самый начальник политотдела, что приезжал в полк с комдивом. Я был сразу опознан, даже удостоен улыбки и кивка.

– Пока полистай, – шепнул Ставриди. – Там на второй полосе.

Меня усадили в четвёртом ряду и сунули в руки свежую «Правду».

Собрание началось.

И вот тут я понял, куда попал.

Речь шла о решениях Седьмого съезда Советов. О том, что съезд постановил внести изменения в Конституцию Союза – в сторону дальнейшей демократизации избирательной системы. О переходе от многоступенчатых выборов к прямым. От открытого голосования – к тайному. Об уточнении социально-экономической основы, о равенстве прав всех трудящихся при выборах. О том, что образована комиссия и что первый этап её работы завершён, подкомиссии приступают к разработке разделов.

Докладчик читал по бумаге, ровно и без выражения. Полтораста человек слушали, кто-то дремал с открытыми глазами, кто-то честно записывал.

А я сидел с «Правдой» на коленях и не мог отвести глаз от второй полосы.

Потому что там было напечатано то же самое. Прямые выборы вместо многоступенчатых. Тайное голосование вместо открытого. Равные избирательные права независимо от прежнего социального положения.

Я знал эти слова.

Я их писал.

Точнее, не эти – я писал корявее, торопливее, от руки иночью.

И вот полтораста человек сидят и слушают, как это читают с трибуны. Как решение партии и правительства. Как что-то почти уже решенное.

– Кто за? – спросил председатель.

Лес рук. Единогласно, как и обещал Ставриди.

Я тоже поднял руку. Вместе со всеми, за резолюцию, содержания которой не знал десять минут назад, и никогда в жизни не голосовал ни за что с таким чувством. Ожила система.

Задание «Основной закон». Этап пройден: предложение вошло в рабочие материалы комиссии. Начислено: 20 трудодней.

Получена особенность «Незримое влияние»: ваши формулировки воспроизводятся людьми, не знающими об их источнике.

Внимание: Следующий этап – публикация проекта.

Кошелёк: 36 трудодней.

Мне вдруг стало не по себе. Чем вообще кончится этот квест? Дадут новый уровень? Впрочем, трудодни тоже полезно. Я сразу решил часть из них потратить пока идет эта говорильня и есть свободное время.

– Тим. Справка по Синелобовым. Мать и брат. Где они, что с ними, как живут.

– Запрос принят. Категория: судьбы связанных персонажей. Стоимость – двенадцать трудодней. Подтвердите.

Двенадцать. В прошлый раз было десять – видимо, за дальность или за подробности накинули.

– Плачу.

Списано: 12 трудодней. Остаток: 24.

Справка. Синелобовы М. Ф. и Л. А. (по состоянию на текущий момент).

Синелобова Мария Фёдоровна, 1893 г.р. Выслана в административном порядке как член семьи арестованного. Прибыла к месту поселения 14 января 1935 г. Место жительства: г. Астрахань, Трусовский район, посёлок при судоремонтном заводе имени X годовщины Октября, барак номер четыре, комната на две семьи. Работает: сетевязальный цех рыбокомбината, ученица, с 3 февраля – сдельно. Заработок за февраль – 84 рубля.

Синелобов Лев Алексеевич, 1922 г.р. Зачислен в школу-семилетку номер девятнадцать Трусовского района, шестой класс, со второй четверти. Успеваемость удовлетворительная, по арифметике хорошая. Отмечены два конфликта с учениками старших классов. Причина конфликтов в документах не указана.

Правовое положение: поселение без права выезда за пределы района, ежемесячная отметка в комендатуре, паспорт с ограничением.

Товарные боны Торгсина, отправленные почтовым переводом на имя Синелобовой М. Ф., получены 2 февраля. Отоварены частично: мука, крупа, сахар, керосин, детская обувь, ватник мужской подростковый. Остаток по книжке – около трети.

Я сидел в 4 ряду зала, где шло собрание и перечитывал эти строчки, наверное, раз шесть.

Дошли. Боны дошли!

Мука, крупа, сахар. Ватник мужской подростковый – это Лёвке, значит, вырос из старого или старый вообще не взяли с собой, когда собирали за сутки. Детская обувь – тоже ему. Мать себе не взяла ничего.

Боны, купленные кровью Сезина и двумя неделями на чужой квартире, превратилась в мешки с мукой и ботинки тринадцатилетнему пацану.

И это, если честно, было лучшее, что я сделал за всё время в этой игре. Лучше всех растяжек и показухи на плацу.

Глава 14

– Товарищ Ковалёв! – Ставриди помахал передо мной рукой – Ты уснул?

Пока я размышлял над судьбой семьи, собрание уже закончилось, все начали расходиться.

– Вот здесь подпиши – Ставриди уже тянул мне лист и перьевую ручку, довольный, как кот. – От Кировского полка.

Я ткнул перо в чернильницу, расписался. Почерк у меня был хороший – «Каллиграф» никуда не делся.

– Спасибо, выручил. – Он аккуратно промокнул подпись. – Надолго в Одессу?

– До завтра.

– Заходи, если что. – Ставриди спрятал лист в синюю папку. – Поможем молодым комсомольцам полка в любом вопросе!

Он улыбнулся и пошёл к президиуму – быстрый, ладный, деловитый.

А я, размышляя насчет помощи Ставриди с беременными подружками, вышел на улицу, где пахло морем и жареной рыбой. И тут же меня скрутило.

Живот подвело так, что я даже приостановился у крыльца. Последний раз я ел утром, в Тирасполе, в шесть, – кашу с чаем, наспех, перед выездом. Потом сто с лишним вёрст в полуторке, потом штаб, потом собрание с резолюцией. Я посмотрел на час – времени было около двух.

Здоровье: 8 из 9. Восстановление – после приёма пищи.

Спасибо, кэп. Я бы без плашки не понял.

Проще всего было вернуться к Гуляеву и попросить талоны в штабную столовую. Мне бы дали, вопрос секундный. Только представил я кислое лицо начальника разведотдела, потом казенную еду, – и не пошёл.

Потому что у меня, вообще-то, были деньги. И довольно много. Не Корейко, конечно, но поесть хватит.

Я отошёл за угол, в подворотню, и посчитал. Шестьсот одиннадцать рублей было. Оставалось около пятисот восьмидесяти. Плюс из них я твёрдо решил отложить триста на перевод в Астрахань, значит, свободных – двести восемьдесят.

Двести восемьдесят рублей. При том, что мать в сетевязальном цеху зарабатывает восемьдесят четыре в месяц. А у меня еще и приходы будет. Оклад командира взвода, без всяких надбавок, доплат – 275 рублей в месяц. Ладно, с меня что-то вычтут за подписку на газеты и журналы. Жилье казенное, еда тоже. Форму выдают. На что тратиться? На руки останется прилично.

И тут я услышал: – Пирожки! Горячие! С ливером, с капустой!

Спасибо Код, как раз вовремя!

Пирожки нашлись через сорок шагов: тётка с лотком на ремне, в белом халате поверх пальто, в белой косынке.

– С чем не отравлюсь? С капустой?

Тётка посмотрела на меня с оскорблённым достоинством.

– Товарищ военный. Я двадцать лет торгую!

Логика была железная. Я купил два с капустой – по опасливости, потому что ливером – это ставить на себе эксперимент. Пирожки были горячие, тесто чуть сырое внутри, и я не помню, чтобы когда-нибудь ел что-то вкуснее.

Потом купил третий.

Дальше, на углу у рынка, мальчишка лет двенадцати торговал с жаровни печёной картошкой. Чёрные, обугленные бока, внутри – рассыпчатое, горячее, с солью из бумажного фунтика.

– Три штуки.

– Пятиалтынный, товарищ краском.

Я взял три и ел их, перекидывая с ладони на ладонь, обжигаясь и дуя. У жаровни грелись ещё двое таких же мальчишек и старик с газетой.

Здоровье: 9 из 9.

Вот и хорошо. Дёшево же меня починить, если подумать: три пирожка и картошка за копейки.

А потом я вышел на площадь и увидел пивную бочку.

Она стояла у стены, на подставке, при ней – краснолицый мужик в фартуке, при кружках, при мокрой тряпке, и очередь человек в десять.

Настоящее живое пиво, которого я не пил… а я его вообще пил? Даже сосчитать уже сложно. Тут месяц, там три…

Заполировать пирожки кружкой холодного – идея показалась мне до слёз разумной. Я даже шагнул в очередь, узнал насчет свежести и цен. 60 копеек кружка, все брали сразу несколько. Ибо в очереди были опасения, что разбавленное. Что краснолицый громко опровергал.

А потом я задумался.

Через три часа я должен предстать перед девушкой, к которой ехал сто десять вёрст, которую не видел полмесяца и которая, между прочим, живёт с матерью, а та военных не жалует. И вот я явлюсь сразу с запашком.

Прекрасное первое впечатление. Особенно если она потом расскажет матери.

Я вышел из очереди под насмешливым взглядом мужика в фартуке – он такое, видно, наблюдал ежедневно.

– Не будешь, командир?

– Не буду. Свидание.

– А-а. – Он понимающе кивнул и качнул головой в сторону. – Тогда вон, у Дунькиной тележки, квас. Он тоже холодный.

Тот был замечательный. Холодный, кислый, с ледяной крошкой в кружке, и от него ломило зубы. Я выпил две.

* * *

До нашей встречи с Зоей в шесть оставалось два часа, и я потратил их на дело, к которому оказался совершенно не готов.

Вопрос стоял так: с чем идут к советской девушке?

В моё время всё было просто: заходишь в круглосуточный, берёшь букет в целлофане, бутылку красного, пачку презиков и никто не удивляется. Тут круглосуточных не было. Тут вообще ничего не было в том смысле, в каком я привык.

На углу Дерибасовской и какого-то переулка сидела бабка с ведром. В ведре стояли подснежники – мелкие, штук сорок, перевязанные по пять ниткой.

– Почём?

– Полтинник пучок, – сказала бабка, не глядя. – Три – рупь двадцать.

– Давайте три.

– Вам завернуть или так понесёте, кавалер?

Она смотрела на меня с той спокойной насмешкой, с какой пожилые женщины смотрят на молодых мужчин, делающих очевидные вещи. Я сказал, что заверну сам, и она хмыкнула.

Дальше был вопрос посерьёзнее.

Коммерческий магазин на Пушкинской я нашёл по витрине – там за стеклом лежало то, чего в полковой лавке не бывало никогда: балык, шоколад, консервы с иностранными наклейками. И бутылки. Продавец в чистом фартуке, нарукавниках проследил мой взгляд.

– Шампанское интересует?

– Интересует.

– Абрау-Дюрсо. – Он снял бутылку с полки бережно, как ребёнка, и повернул этикеткой ко мне. – Погреба удельного ведомства, ещё те запасы. Настоящее.

– Сколько?

Он назвал цену.

Я не то чтобы поперхнулся, но пауза вышла заметная. Ничего себе расценки…

С другой стороны, на что мне копить? На старость в игре, из которой я, может, вообще не выйду?

– Беру. И заверните балык, шоколад…

Продавец завернул все в бумагу перевязал бечёвкой и подал мне с уважением человека, знающего, что покупают такое не для себя.

Так я и шёл по Одессе: в расстегнутой шинели, со свертком под мышкой и с тремя пучками подснежников, завёрнутыми в газету «Правда» за второе марта, второй полосой наружу – той самой, где про тайное голосование.

По дороге я поймал себя на том, что репетирую первую фразу. Уже раз пятый.

* * *

Кинофабрика находилась на Французском бульваре, и туда я поехал трамваем.

Одесса готовилась к празднику. Международный женский день оказался вовсе не тем, к чему я привык, – никаких мимоз, никаких открыток с тюльпанами. Это был день политический, боевой, с кумачом и лозунгами. На фасадах домов домов висели плакаты: работница в красной косынке шагала куда-то, сжимая в руке книгу, а из-под её сапога уползало что-то мелкое и, надо думать, буржуазное. Поперёк улицы тянулась полоса материи: «Привет женщине-ударнице, активной строительнице коммунизма!» У проходной завода стояла толпа, играл духовой оркестр – фальшиво, зато с чувством, – и кто-то с крыльца читал доклад в жестяной рупор, а слов было не разобрать.

Трамвай тащился, звенел, вбирал и выпускал народ. Женщины ехали принаряженные – не в новом, а в лучшем из старого: чистые платки, брошки, у одной на груди значок ГТО, надраенный до блеска. Пахло весной, морем и жареной кефалью. У Привоза торговали ранней зеленью, бычками в тазах и теми же поникшими подснежниками, что и я купил на углу.

Разговоры были большей частью о том, где какой митинг был или будет, кто получил какой праздничный заказ и что в нем. Я стоял на задней площадке, придерживая свёрток, подснежники, и вспоминал свой последний телефонный разговор с Зоей.

Это было неделю назад, на узле связи, и хуже условий для личного разговора не придумаешь. Зарубин, добрая душа, дал мне линию и деликатно свалил. Ступин тоже ушел курить. Но в самой Одессе…

– Зоя? Это Ковалёв. Николай.

Пауза. Долгая. Я уже успел подумать, что девушка меня не помнит.

– Коля? – И потом, уже совсем другим голосом, живым: – Ой. Здравствуй.

Дальше был разговор, из которого потом, лёжа на койке, я не мог вспомнить ничего осмысленного. Треск. «Как ты там?» – «Хорошо». – «А ты?» – «Тоже хорошо». Еще треск. Ее явно кто-то слушал и она разговаривала скованно. Она что-то говорила про новый павильон и сроки сдачи, я что-то про взвод и это все была какая-то ерунда.

– Когда ты приедешь? – спросила она вдруг, и это был первый живой вопрос за две с половиной минуты.

– Постараюсь вырваться к 8-му марта.

– Отлично! Я закончу к шести.

А, ну да… Это же рабочий день!

– Тогда у проходной?

– Скажешь, что в цех декораций, тебя пустят

Тут в разговор вклинилась телефонистка – Освобождайте линию!.