Текст книги "Красный код. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

– Буду ждать! – только и успела сказать Зоя, после чего нас разъединили.

Неделю я жил с этим «Буду ждать», как с монеткой в кармане, которую то и дело трогаешь пальцем.

А теперь ехал и волновался, вспоминал черты ее лица, улыбку…

Помнил ветер на катере и как она щурилась от него, ее низкий смех, короткие черные волосы. И белая до прозрачности кожа. Все жилки видны… А лицо не складывалось – рассыпалось. За полмесяца я, похоже, дорисовал её сам, как декорацию.

И тут же, поверх Зои, всплыла Ольга.

Вот кого я помнил в подробностях, хотя видел, если считать честно, немногим больше. Рыжие непослушные пряди, лицо с высокими скулами и раскосинкой в серо-зелёных глазах… Как она сидела напротив и слушала – по-настоящему слушала, а не ждала, когда договорю. Как побледнела, когда я сказал насчет допросов.

И тут меня накрыло.

– Тим. Строева Ольга Андреевна. Текущий статус.

– Запрос принят. Категория: судьбы связанных персонажей, уровень доступа повышенный. Стоимость – восемнадцать трудодней. Подтвердите.

Восемнадцать.

У меня их было двадцать четыре.

Я сидел в трамвае и смотрел на голубей за окном. Восемнадцать трудодней – это, между прочим, чуть меньше, чем справка про французов, за которую я, вообще-то, собираюсь купить доверие товарища Сталина. Это наверняка цена наставления по парашютной подготовке, которое мне вот-вот понадобится. У меня квесты висят, а я тут собираюсь спустить три четверти кассы на то, чтобы узнать, как поживает рыжая, чей образ разрабы очень неплохо так выписали.

Всё это я себе честно проговорил.

А потом сказал:

– Плачу.

Списано: 18 трудодней. Остаток: 6.

Справка. Строева О. А. (по состоянию на текущий момент).

Служебное положение. Врач-ординатор Лечебно-санитарного управления Кремля. Продолжает работу в прежней должности. 28 февраля переведена с терапевтического приёма на дежурства в стационар – формально по производственной необходимости, фактически на участок с ограниченным контактом с обслуживаемым контингентом.

По линии органов. Дело в отношении гражданки Х., по которому Строева проходила свидетелем, производством прекращено за недоказанностью. Постановление подписано заместителем Ягоды Львом Бельским. Строева более не вызывается.

Учётная разработка. Заведено дело-формуляр по категории «объект наблюдения». Основание: контакт со свидетелем по прекращённому делу; неполнота сведений о круге знакомств. Мероприятия: перлюстрация корреспонденции, опрос осведомителя по месту работы, периодический опрос осведомителя (соседки) по месту жительства. Активные мероприятия не проводятся. Оценка сотрудника, ведущего формуляр: материалов, представляющих оперативный интерес, не получено; дело ведётся формально.

Дополнительно. С 20-го января ведёт инициативную научную работу по теме противомикробных свойств плесневых культур. Тема согласована с руководством как личная инициатива, без выделения средств и штата. Работа ведётся во внерабочее время, на собственные средства, в помещении лаборатории.

Собрано и высеяно двадцать три образца плесневых культур из различных источников: хлеб, фрукты, сыр, стены подвальных помещений, почва. Отобрано четыре культуры, дающие устойчивое подавление роста стафилококка на питательной среде. Один образец даёт результат, значительно превосходящий прочие; источник – плесень с корки дыни, приобретённой на Даниловском рынке. Культура выделена в чистом виде, ведётся пересев.

Достигнутый предел. Действующее вещество из культуральной жидкости не выделено. При попытках концентрирования нагреванием активность утрачивается полностью. Стабильность фильтрата не превышает трёх-четырёх суток при хранении на холоде. Опыты на животных не проводились: отсутствует материал требуемой чистоты и в требуемом количестве.

Оценка: работа на уровне зарубежных публикаций 1929–1932 гг. Дальнейшее продвижение без химика-органика, вакуумного оборудования и штатного финансирования маловероятно. Требуется выделение направления на уровне научной группы микробиологического института.

Личное. Проживает одна. Со слов осведомителя по месту жительства: «стала тихая, вечерами все время дома».

Я дочитал и некоторое время смотрел в одну точку.

Дело прекращено. Не вызывают. Это было главное, и от этого отпустило что-то, что сжимало меня, оказывается, все полтора месяца, – я даже не сознавал, насколько.

И у меня помимо дипломатии, есть еще одна тема для радиограммы Сталину. Двадцать три образца. Она, значит, полтора месяца собирала плесень по всему городу – с хлеба, с фруктов, со стен в подвале, – потом высеевала, изучала и нашла перспективный штамм!

– Кинофабрика! – объявил кондуктор.

Глава 15

Дед на проходной был из тех, кого ставят охранять не от врагов, а от беспорядка: железнодорожная фуражка без кокарды, чернильница, амбарная книга и полная невозмутимость. Он оглядел меня с ног до головы, невозмутимо произнес:

– Удостоверение.

Я подал. Дедок его раскрыл, посмотрел еще раз на меня, потом в книгу, обмакнул перо и стал переписывать – медленно, буква за буквой, шевеля губами: Ковалёв Николай Петрович, командир взвода, Кировский стрелковый полк.

– К кому?

– К Тихославской. В цех декораций.

– Цех декораций. – Он вывел и это, промокнул. – Прямо по аллее, потом направо, где корпуса. Спросите там.

И всё. Сверток под мышкой его не заинтересовал, зачем краскому декораторша тоже. Сколько он тут сидит? Наверняка долго. И каждый день мимо ходят люди в форме белых офицеров, в рясах и в кандалах – тут удивляться быстро перестанешь.

За воротами начиналась территория, устроенная явно не для чужих.

Аллея кончилась через сорок шагов, дальше пошли корпуса – длинные, серые, с окнами в два человеческих роста и с воротами, в которые въехал бы грузовик. Я свернул направо, как было сказано, и через минуту понял, что «спросите там» – совет неисполнимый, потому что спрашивать было не у кого.

Тут никто не ходил. Тут все бежали.

Мимо меня пронеслись двое с рулоном холста на плечах. Потом парень с ведром белил. Наконец, девушка в комбинезоне на лямках протащила за собой на верёвке что-то вроде щита на колесиках с нарисованным окном. Я успел спросить у неё про цех декораций, она махнула рукой куда-то за спину и скрылась. Да… не очень тут приветливые люди работают.

Я пошёл туда, куда махнули, и попал в тупик между корпусами, где под навесом лежали штабелем гипсовые головы. Много. Штук тридцать. Все одинаковые, все усатые, все смотрели в разные стороны.

Дальше был двор с бутафорской телегой, конюшня, из которой пахло совершенно настоящим навозом, и открытые ворота корпуса, откуда шёл свет.

Туда я и заглянул.

И остановился.

Внутри был павильон – огромный, гулкий, тёмный вверху и ослепительно яркий внизу. Под потолком, на решётчатых мостках, висели фонари – здоровенные, чёрные, на кронштейнах, и от них к стенам уходили толстые кабели в тряпичной оплётке. Свет бил вниз, в пятно посреди пустого пола, и в этом пятне стояла хата.

Настоящий украинский дом: белёная стена, соломенная стреха, окошко с наличниками, крыльцо в две ступени, плетень сбоку, у плетня прислонены грабли. Перед крыльцом была насыпана земля, утоптанная, с лужей.

А сбоку все кончалось.

То есть буквально: белёная стена обрывалась, и с изнанки шли доски, распорки, мешки с песком и лестница, на которой сидел, свесив ноги, мужик с папиросой.

Я встал за спинами массовки – человек двадцать в холщовых рубахах, свитках и платках, они толпились в темноте у стены и ждали. Меня никто не заметил: командир так командир, тут ходят и не такие.

Шли съемки и снимали медленно.

Я почему-то думал, что фильмы делают как в кино показано: мотор, поехали, актёры играют. А тут минут десять вообще ничего не происходило. Двое возились с фонарём: один кричал сверху, второй снизу, они меняли какие-то заслонки, потом натягивали марлю на раму, потом сняли марлю и повесили другую. Человек с зеркальным листом ходил по кругу, ловя отражённый свет на крыльцо, и его гоняли то ближе, то дальше – на полшага, ещё на полшага.

Оператор смотрел в аппарат – большой ящик на треноге, с двумя круглыми кассетами наверху, похожими на уши Чебурашки

Режиссёр – сухой мужчина в кепке, надвинутой на глаза, – сидел на перевёрнутом ящике и молчал. Потом вставал, шёл к крыльцу, что-то говорил актрисе, показывал руками, возвращался и снова садился на ящик.

Актриса, женщина лет сорока в платке, выходила из хаты на крыльцо и смотрела вдаль. Просто выходила и смотрела, приложив руку ко лбу козырьком. Они сделали это четыре раза. На пятом режиссёр сказал что-то про руку, и она стала выходить, держась за косяк.

– Тишина! Приготовились!

И вот тут началось то, ради чего, наверное, всё и тягомотилось.

Заорал ассистент, застрекотал мотор, и вся эта разболтанная толпа мгновенно замерла и стала одним организмом. Стало слышно, как гудят фонари. На площадку выбежала конопатая девчушка с хлопушкой, протараторила номер эпизода. Сразу же актриса вышла на крыльцо, взялась за косяк, посмотрела вдаль – и я, глядя из темноты, вдруг увидел не тётку в платке, а жену и мать, у которой кого-то забрали на войну и она не знает, вернётся ли.

Секунд восемь.

– Стоп! Снято!

И всё рассыпалось обратно: заорали, задвигались, кто-то потребовал стремянку, актриса тут же закурила прямо на крыльце, а мужик с папиросой на лестнице за хатой сказал в пространство:

– Ну, слава богу, до ужина снялись.

Восемь секунд из двадцати минут. И это, если подумать, было похоже на стрелковый бой: там тоже сто часов подготовки, а потом патронов хватает на три минуты и все, можно расходиться.

Из павильона я вышел с другой стороны – и попал прямо в толпу.

Народ валил в широкий проход между корпусами, где на крыльце стоял стол, накрытый кумачом, и висел наверху уже знакомая растяжка с лозунгами. Митинг. Ну конечно. Восьмое марта в разгаре.

Меня внесло в толпу и притёрло куда-то в середину, откуда было и не выйти, и не видно толком. Разве что на цыпочки встать… Я плюнул и остался.

За столом говорила женщина – крупная, в жакете, с уверенным голосом человека, который делает это не первый раз.

– … и пока мы с вами, товарищи, строим социализм, женщина Запада остаётся товаром! Да, товарищи, товаром! В Англии, в Германии, во Франции работница получает за один и тот же труд вдвое меньше мужчины. И это они называют равенством! На американских фабриках женщин увольняют, как только они выходят замуж или беременеют, – потому что замужняя работница или сотрудница с ребенком, видите ли, невыгодна хозяину! А фашизм? Фашизм прямо, откровенно, без стеснения загоняет женщину обратно на кухню, к трём немецким «ка»: кухня, дети, церковь! Вот вам их культура! Вот вам их цивилизация!

Толпа хлопала – не то чтобы горячо, но добросовестно.

А я, каюсь, слушал вполуха и разглядывал девушек.

Их тут было много – на кинофабрике вообще, как выяснилось, работает уйма молодых женщин, – и они были совершенно не похожи на тех, кого я видел в Тирасполе. В комбинезонах, в косынках, перепачканные краской и мелом, весёлые, громкие, они переговаривались во время речи, переглядывались, толкали друг друга локтями. Разговоры как и в трамвае про праздничные заказы, про то, где будем отмечать и чем.

И тут я увидел Зою.

Она стояла шагах в тридцати, ближе к столу, – и я узнал её мгновенно. Та самая гордая посадка головы, чуть набок, будто она всё время что-то оценивает, белая до прозрачности кожа, короткие иссиня черные волосы, и все тот же, что и других сотрудниц, кинофабричный комбинезон на лямках, который позволял оценить ее стати.

В феврале, на катере и потом на тёмной улице, она была в пальто и я, честно говоря, помнил её как силуэт с лицом. А тут – рабочий комбинезон на лямках поверх тонкой блузки, рукава закатаны выше локтя, и всё это подпоясано так, что не оставляло простора воображению.

Оказалась она тоньше, чем я думал, и при этом совсем не хрупкой. Высокая грудь, плечи развёрнуты, спина прямая. Руки открытые до локтя, в белильных разводах. Я еще раз посмотрел на грудь, сглотнул слюну.

Я тут же одёрнул себя. Митинг, товарищ командир. Речь о положении трудящихся женщин Запада… А я тут весеннего кота изображаю…

Ага. Очень мне сейчас важно положение трудящихся женщин Запада.

Я поднял руку и помахал. Зоя увидела меня, ахнула. Лицо у неё сделалось совершенно детское, с улыбкой.

И она начала протискиваться ко мне.

Прошла шагов десять – и тут её перехватили. Чернявый парень в кепке, крепко взял за локоть.

– Тихославская! Ты куда?

– Меня ждут… – она обернулась ко мне

– А выступать? Ты третья в списке!

– Так я…

– Пошли, пошли, уже вторая выступающая заканчивает.

И потащил её к столу.

Зоя оглянулась на меня через плечо, сделала лицо страдальческое и виноватое одновременно, развела руками – и пропала за спинами.

Через минуту она стояла за столом под кумачом.

– Товарищи!

Голос у неё оказался громче, чем я ожидал.

– Товарищи, я коротко. Тут говорили про капиталистов, всё правильно. А я хочу сказать про нас.

Она помолчала.

– Восемнадцать лет назад, в этот самый день, в Петрограде женщины вышли на улицу. Работницы с текстильных фабрик, из Выборгского района. Голодные, злые, с детьми на руках. Мужья на фронте, хлеба нет, и обещают, что завтра будет ещё меньше. Их никто не звал, товарищи. Ни партия, ни комитеты.

По толпе прошло движение. Говорила Зоя не по бумажке, интересно.

– А они не стали ждать. Они бросили станки и пошли по улицам, и кричали два слова: хлеба и мира. И заходили в соседние цеха, и стучали в окна, и звали мужчин: выходите. И мужчины тоже вышли. Через день бастовал весь Петроград, двести тысяч человек. Через четыре дня солдаты перестали стрелять в народ. А через неделю не стало царя. Он отрекся!

Она перевела дыхание.

– Вот и всё, товарищи. Революция началась не с речей и не с прокламаций. Она началась с того, что бабы пошли за хлебом. И поэтому этот день – восьмое марта – наш не потому, что нам его подарили. А потому, что мы его сами взяли.

Секунды две было тихо.

А потом проход между корпусами взорвался.

Аплодировали так, как не хлопали даме в жакете, – с криком, со свистом. Мужики хлопали тоже, и громче всех – те самые двое, что таскали рулон холста.

Присутствие при массовом эмоциональном подъёме. Получен эффект «Общий подъём» (12 часов): расположение окружающих повышено, сопротивление просьбам снижено.

Внимание: эффект действует на всех присутствующих.

Ну да. Баф действует на всех.

Я стоял в толпе, хлопал вместе со всеми и думал ровно одно.

Что она сейчас сказала со стола под кумачом довольно крамольную по нынешним временам вещь – что февральскую революцию устроили женщины, без особых политических лозунгов и программ.

* * *

Толпа расходилась медленно, гудя и переговариваясь. В толпе обсуждали вопрос – что было бы, если бы царь не отрекся. Ох, зря Зоя напомнила народу эту мысль. Так и до обратного дебафа недалеко. Дама в жакете что-то говорила чернявому у стола – коротко и, судя по лицу, не самое приятное. Кто-то тянул Зою за рукав, кто-то хлопал по плечу, а она отбивалась и высматривала меня поверх голов.

Наконец начала протискиваться и добралась.

Встала передо мной – маленькая, взъерошенная, ещё горячая после трибуны, – и посмотрела снизу вверх.

– Приехал.

– Приехал.

– А я не верила…

– Ну и зря! Куда пойдем? – я протянул ей подснежники

– Ой, какая прелесть. Настоящие… Коля, они же живые ещё, гляди, не помялись даже. – Она подняла на меня глаза. – Мне цветов лет пять никто не дарил. Правда. Мама говорит: цветы – это блажь, деньги на ветер, лучше бы чего в дом.

– Мама у тебя строгая.

– Мама у меня практичная. – Зоя сунула нос в подснежники. – Почти не пахнут!

– Рекламации отправляйте в третий цех, начальнику отдела реквизита товарищу Петрову.

Тихославская засмеялась, взяла меня под руку.

– Он Емельянов. Смешно пошутил. Пойдем, покажу тебе своё хозяйство.

Мы пошли через двор, и она сразу затараторила – от смущения, а может, просто такая уж была говорушка.

– Мы сейчас на Маслюкова работаем, целый павильон оформили ему под фильм. Ты хату видел? Ну вот, это наше, фильм «Дочь партизана». То есть хата не совсем моя, дом Худяков делал, я стену расписывала и печку. Печку, между прочим, три раза переделывали. Режиссёр говорит: не так, не подходит. А как так? Он сам не знает, чего хочет. Я ему говорю: Алексей Семенович, вы мне покажите картинку, я нарисую. А он: не в картинке дело, дело в правде жизни!

– И чем кончилось?

– Тем, что я поехала в Беляевку, в село, и три дня рисовала настоящие печки. И у тётки одной срисовала – с трещиной такой, наискось. Привезла, показала. Он посмотрел и говорит: вот это правда. – Зоя фыркнула.

– Он прав, между прочим. Чем лучше и правдоподобнее детали, тем лучше фильм. Да и любое творческое произведение. Хоть роман, хоть спектакль.

– Да я знаю, что прав, – вздохнула она. – Мороки много

Мы прошли мимо гипсовых голов под навесом.

– А это что за компания?

– А это Тарасы Григорьевичи, – сказала Зоя буднично. – Шевченки. Для какой-то картины лепили, отлили тридцать штук, картину закрыли. Теперь лежат.

Цех декораций оказался длинным сараем, пристроенным к павильону: верстаки, банки, доски, рулоны холста, запах клея и олифы такой густой, что резало глаза. В глубине была выгорожена дощатыми перегородками комнатка – стол, две табуретки, шкаф с образцами красок, электрическая плитка на кирпиче.

И ни души.

– Все ушли, – сказала Зоя, оглядываясь. – После митинга у нас сегодня короткий день. Начальство расщедрилось.

Она отодвинула с угла стола эскизы и банку с кистями, поставила подснежники в мензурку с водой, включила плитку, водрузила чайник.

Я снял шинель, начал выкладывать из свертка все, что накупил.

Балык. Шоколад. И бутылку.

Зоя посмотрела на всё это молча. Потом села на табуретку.

– Николай.

– Что?

– Ты ограбил кого?

– Оклад получил.

– Какой же у тебя оклад⁈. – Она взяла бутылку двумя руками, повернула к свету, прочла этикетку и осторожно поставила обратно на стол, как ставят на место чужое. – Коля, ты понимаешь, что я такое пила один раз в жизни? На свадьбе у двоюродной сестры, в двадцать девятом, и то по полглотка.

– Значит, наступил твой второй счастливый раз!

– У меня и бокалов то нет тут…

– Не вижу трудностей, пойдет любая емкость – я снял фольгу, размотал проволочку, а Зоя вжала голову в плечи и заранее зажмурилась.

Хлопнуло. Она взвизгнула и счастливо засмеялась.

Пили из мензурок – других сосудов в цехе декораций не водилось, – и это было единственно правильно.

– За что?

– За восьмое марта, – сказала Зоя. – За то, что бабы пошли за хлебом.

Мы чокнулись стеклом о стекло.

Шампанское оказалось кисловатым, живым, ударило в нос, и Зоя фыркнула и вытерла глаза тыльной стороной ладони, оставив на скуле белильную полоску.

Я вытер ее, и это создало какую-то искру-заряд между нами. Зоя сильно покраснела, одним глотком допила шампанское. Пришлось разливать снова. Пока возился с мензурками узнал, что на самом деле девушка не только художник-оформитель, но еще и плотник, маляр в одном лице, потому что главное не нарисовать, а сделать так, чтобы в кадре выглядело настоящим, а вблизи пусть хоть из мешковины. Про то, что фактуру дерева она делает жёсткой щёткой и потом лессирует – чтобы не значило это слово – и что старую стену вообще проще состарить пылью, чем краской. Про то, что в прошлом году они строили пароход – директор картины не дал денег на натурные съемки в порту – и он развалился на второй съёмочный день, потому что кто-то украл со стапеля доски. Про то, что мама хочет, чтобы она шла в чертёжницы, потому что там оклад и порядок, а тут вечно грязная и приходишь в девять вечера.

Она говорила и говорила, размахивая мензуркой, – раскрасневшаяся, с прилипшей ко лбу прядью, живая до невозможности, – и в какой-то момент я перестал слышать слова. Бац, что-то отключилось в игровой механике.

Я поставил мензурку, взял её лицо в ладони и поцеловал.

На полуслове.

Она замерла – на секунду, на две. Мензурка в её руке звякнула о край стола.

А потом обняла меня за шею, ответила на поцелуй.

За перегородкой тикали часы с кукушкой, на плитке начинал закипать так и не понадобившийся чайник. А мы не могли оторваться друг от друга…

Глава 16

Обратно я ехал не с Колывановым.

Петро отправился из Одессы за каким-то грузом, а меня подсадили в другую полуторку, к незнакомому водителю – коренастому пожилому дядьке лет пятидесяти с руками, похожими на два корневища. За всю дорогу он произнёс ровно две фразы, и первая была: «Садитесь, товарищ краском», вторая «Я Никола».

– Значит, тезки – сделал выводя я и ответа не получил

К полудню погода сильно поменялась. С моря поднялся стылый ветер, натащил низкие рваные тучи, и они шли над степью так близко к земле, что казалось – задевают телеграфные столбы. Сеял мелкий дождь, нудный, бесконечный. Стекло запотевало, дворник – единственный, со стороны водителя – скрипел и больше размазывал, чем очищал.

Но на душе у меня было светло.

Вот такая арифметика: снаружи серо, мокро и холодно, впереди сто десять вёрст раскисшей дороги и куча проблем, а внутри – тепло и сухо.

Я смотрел на плывущую мимо степь и вспоминал кусками вчерашний вечер и ночь, вразнобой.

Как Зоя вдруг поднялась, когда бутылка кончилась, а чайник давно выкипел, и потянула меня за руку: пойдём. Как шла впереди по тёмному цеху – уверенно, не спотыкаясь, эту дорогу она знала на память. «Осторожно, тут кабель».

Как мы зашли в такой же темный павильон «Дочери партизана». Хата стояла посреди огромного чёрного пространства одна: белое пятно стены, тень стрехи, чёрный провал окошка.

Внутри было всё. Не только печка с той самой трещиной наискось – вся комната: лавка, стол под рушником, сундук, половицы. И кровать. Настоящая деревенская кровать, с горой подушек, с лоскутным одеялом.

– Это реквизит, – сказала она шёпотом, и почему-то именно от этого шёпота у меня пересохло в горле. – Всё настоящее. Из сёл свозили.

Дверь в хату была тоже настоящей, из старого дерева, и закрылась тихо. Я задвинул защелку, потянул Зою к кровати.

Полуторку тряхнуло, я стукнулся плечом о стойку и вернулся в промозглое утро.

Зоя оказалась девушкой. Я этого не ожидал и, честно говоря, испугался – тем коротким, растерянным испугом, когда понимаешь, что вот сейчас всё зависит от тебя и что испортить очень легко. На ласки она отвечала стесняясь, раздевать ее пришлось долго, воюя за каждый предмет гардероба. Сначала на пол упал комбез, потом удалось снять блузку. Больше всего возни доставил бюстгальтер, пуговицы которого я никак не мог расстегнуть. Еще порадовался, что крючков нет. Но шикарная упругая грудь с маленькими розовыми сосками окупила все. Как только я до нее добрался и стал ласкать, Зоя окончательно поплыла. Смешные белые панталончики она снимала уже самa.

Сначала ей было больно, и она замерла, вцепившись мне в плечо, и сказала: подожди. Я ждал.

А потом… потом это была уже совсем не та Зоя, которая стеснялась и пыталась убрать мои руки. Совсем другая! Страстная и отзывчивая. Она хотела попробовать все!

Уснули под утро, в темноте, под лоскутным одеялом, и я помню, как она пристроила голову мне на плечо и что-то бормотала уже сквозь сон – про то, что печку опять придётся подмазывать.

Разбудил нас грохот ведра.

Я открыл глаза и первые секунды не понимал вообще ничего: белёная стена, соломенная стреха, серый мутный свет откуда-то сверху, – а за стеной ходили, гремели и переговаривались.

Это оказались уборщицы. Две тётки. Пришли мыть павильон и обсуждали, кто вчера напился на празднике, повсюду куча бутылок и что за это все будет от начальства.

Зоя проснулась мгновенно, села, зажала мне рот ладонью – совершенно напрасно, я и так молчал, – и глаза у неё были круглые. Одевались мы в полной тишине и в кромешной панике, и это было, пожалуй, самое смешное, что случилось со мной в игре: командир взвода Рабоче-Крестьянской Красной Армии на карачках ползёт из декорации, придерживая сапоги в руках.

Ушли мы через черный ход– тётки нас не заметили. Или сделали вид – тут я не поручусь.

Во дворе было сыро и ветрено, начинало сереть, и всё волшебство закончилось ровно в ту секунду, как мы вышли на воздух.

– Мама! – ахнула Зоя.

– Что мама?

– Я ее не предупредила. Вообще ничего не сказала о свидании и о тебе. – Она стояла, обхватив себя руками, и лицо у неё было уже не сонное, а взрослое и виноватое. – Она небось всю ночь не спала, Коля. Она в милицию пойдёт. Она уже, наверное, ходила.

– Скажи, что задержалась на работе. Срочная сдача объекта. А телефон был занят.

– Так и скажу. – Она попыталась усмехнуться, не вышло. – Только она не поверит.

Прощались мы скомканно и торопливо. Она всё оглядывалась в сторону проходной, я всё смотрел на часы – полуторка уходила в восемь, и опоздать я не мог никак. Ни поцелуя нормального, ни слов нормальных.

– Я буду звонить.

– На работу!

– Знаю.

– Коля. – Она вдруг взяла меня за отворот шинели, притянула, посмотрела снизу вверх. – Ты только звони, хорошо?

– Хорошо.

И побежала. Через двор, к цеху, в своём комбинезоне, зябко ссутулившись под начинающимся дождём.

А я пошёл к воротам, мимо гипсовых Тарасов Григорьевичей, которые с ночи ничуть не изменились.

* * *

Дорогу размыло на полупути.

Почти сразу полуторка влезла в глинистую жижу передними колёсами, тявкнула мотором и села. Водитель покачался туда-сюда, побуксовал, бесполезно. Посидел повздыхал и сказал третью фразу за поездку:

– Надо толкать.

Толкали мы её полчаса. Точнее, толкал я, а он газовал, и жидкая глина летела из-под колёс прямо в меня. Потом мы подкладывали ветки. Потом снова толкали. Я уже хотел предложить дождаться попутки, перекусить, но тут дорожный бог снизошел до нас.

Вытолкали.

Дальше шофер вёл также молча, а я сидел рядом, чувствуя, как глина застывает на шинели коркой, и всё равно улыбался, как дурак. Зоя! Любовь нечаянно нагрянет, когда ее уже не ждешь…

* * *

В полк мы приползли к обеду.

Я вылез из кабины у штаба – в шинели, ставшей на два тона темнее и на пуд тяжелее, в сапогах, которые уже не различались как сапоги, с подтёками на лице.

И тут же, у крыльца, столкнулся с Олейниковым. Что такое невезет и как с этим бороться…

Комполка был явно не в духе. Радикулит его, судя по походке, отпустил, а вот настроение лучше явно не стало.

Он посмотрел на меня.

Потом ещё раз.

– Ковалёв.

– Товарищ командир полка, командир взвода Ковалёв из увольнения прибыл!

– Это ты Ковалёв? – Олейников медленно обошёл меня кругом. – Ты на кого похож, а? Ты у меня командир взвода или ты у меня чучело огородное?

– Виноват. Машина забуксовала, толкал.

– Толкал он. – Комполка остановился прямо передо мной. – Я тебя, Ковалёв, третьего дня перед комдивом показывал. С гордостью показывал! А ты у меня по гарнизону в таком виде разгуливаешь среди бела дня, на глазах у всего личного состава. Тебя бойцы твои сейчас видят? Видят! И что они думают? Они думают: вот идёт наш командир, вот с него и пример!

– Виноват, товарищ командир полка.

– Чтоб через час был как из бани! – Он ткнул пальцем мне в грудь и тут же брезгливо вытер палец о полу. – Шинель почистить, сапоги надраить, фуражку тоже.

– Есть.

Он двинулся было дальше и через два шага обернулся.

– Хоть съездил-то хорошо?

Я подумал секунду.

– Так точно, товарищ командир полка. Отлично съездил.

– Ну хоть что-то, – буркнул Олейников и ушёл.

Удивительно, но дебафа система с комполка не дала.

* * *

Расположение Олейникова я вернул быстрее, чем потерял, и не своими заслугами, а благодаря взводу.

Автоматы пришли на следующий день и я тут же запустил бойцов тренироваться с ними.

Шесть ППД в заводской смазке, шесть рожковых магазинов к ним и наставление. Я вскрывал ящик с чувством ребёнка под ёлкой и, если честно, слегка разочаровался.

Автомат был тяжёлым. Почти четыре килограмма без патронов, а с полным рожком – под пять, и вся эта масса собрана из фрезерованного железа и хорошего дерева, как охотничье ружьё для состоятельного человека. Красиво. Дорого. Совершенно не для войны, где таких надо миллионы.

Зато порадовал рожок. Я то боялся, что пришлют с «бубном», ан нет, Ковровский завод выпускал сразу правильный вариант. Осталось только придумать разгрузку и пихать их сразу несколько штук на грудь в качестве «недобронника». Все какая-никакая защита.

Зато когда мы вышли на стрельбище – я всё понял.

Первую очередь дал сам. Тридцать шагов, поясная фигура. Короткая, патронов на пять.

И фигуры не стало.

Не «попал в фигуру» – не стало фанеры на месте фигуры. За полсекунды. То, на что стрелку с трёхлинейкой нужно было пять выстрелов, пять перезарядок затвором и полминуты, автомат сделал одним нажатием.

Взвод стоял и молчал.

– Вопросы? – спросил я.

Вопросов не было.

– Тогда тренируемся до упора.

Патронов я не жалел. Три дня подряд стреляли с утра до обеда, потому что автомат – оружие, которое нельзя выучить теоретически: пока не почувствуешь, как его тянет вверх и вправо на длинной очереди, как стрелять короткими очередями, с отсечкой, ты не стрелок, а транжира. Старшина придумал, тому чего в наставлении не было, – считать вслух. Раз-два-три, стоп. Раз-два-три, стоп. Потому что в бою человек зажимает спуск и высаживает весь рожок в белый свет за четыре секунды, а потом семь минут набивает новый и умирает.

К концу недели весь взвод научился работать короткими очередями, даже потренировались стрелять в движении. Система мне выдала новый уровень стрелковой подготовки и бесполезную ачивку «Меткий глаз» с полезным советом записать на окружные соревнования летом.

Лучшими во взводе оказались – Цыганков и, неожиданно, Вербицкий – укладывали три пули из трёх в силуэт с пятидесяти шагов.

А потом из полковой мастерской пришли снайперские винтовки.

Ткач принёс их сам, завёрнутые в чистую холстину, и разворачивал так торжественно, будто вносил знамя. Две трёхлинейки: специально изогнутая книзу рукоятка затвора, кронштейн на боковой планке, на кронштейне – короткая толстая трубка прицела ПЕ.

– Пристреляны, товарищ командир. Мастер говорит, бой хороший. Я сам смотрел.

Тут же встал вопрос, кому их дать.

Я думал, что отдам Селивёрстову – он был лучшим стрелком во взводе из Мосинки. Но с оптикой у него не пошло. То есть стрелял он по-преженму прилично, но не лучше, чем без неё: сказалось то, что он привык бить по-охотничьи, навскидку, чуйкой, а оптика требует другого – терпения, дыхания, расчёта. Он злился, дёргал спуск и портил сам себе все дело.

Зато выяснилось следующее.

Первым оказался с ПЕ украинец, Гриценко Опанас – рябой красноармеец из второго отделения, которого я до этого вообще не выделял. Он лёг с винтовкой, полежал минуты две, ничего не трогая, потом сделал пять выстрелов на четырёхсот метров и выбил четыре в грудную фигуру. Я спросил, где он стрелял раньше. Ответил: нигде, товарищ командир, только в полку научился.