Текст книги "Красный код. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Annotation

Бета-тестер Лёха освоился в чужом теле и в чужой, страшной эпохе, но правила игры в Красном коде начинают меняться. Здесь нет респауна, а каждое решение стоит чьей-то жизни.

Красный код. Том 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Красный код. Том 2

Глава 1

Спасло меня одно – Олейников долго одевался.

Медленно, с кряхтением и сипом сквозь зубы, комполка натягивал галифе, воюя с каждой пуговицей так, будто она ему лично задолжала. Медсестра сунулась было помочь с портянками – он рыкнул, отогнал, и те стали для него отдельной, персональной голгофой: сидя на койке скособочившись и еле дотягиваясь, он мотал, разматывал, мотал заново, шипя такое, что медсестра только крестилась за приоткрытой дверью.

А я стоял у окна, отвернувшись, будто из деликатности – не гоже пялиться, как начальство сражается с исподним, – и смотрел в мутное, засиженное мухами стекло на залитый солнцем плац. Там продолжали гонять новобранцев, слышался мат-перемат взводного. И это ворованное время, эти его несчастные портянки, спасли меня. Потому что в первую секунду после письма я поплыл. Вот буквально. Чуть в обморок не упал.

Звук ушёл. Голос Олейникова, разговоры девчат в коридоре, маты взводного – всё это отодвинулось, обернулось ватой. В ушах встал ровный тонкий звон. Строчки уведомления стояли перед глазами, я их не гнал – они сами висели, казённые, ровные, и одна долбила по темени: «подтверждёнными данными о последствиях гибели аватара не располагаем».

Не располагаем.

Вот тебе и весь, сука, договор бета-тестера. Вот тебе и «поиграй, парень в 35-м, подзаработай баблишка». Я всё это время – почти месяц – носился тут храбрецом, прыгал по крышам, стрелял в нквдэшников, дразнил Сталина… И все потому что где-то на самом дне сознания, под всеми страхами, лежала мягкая, тёплая уверенность геймера: это игра. Крайний случай – респаун. Крайний-крайний – сдёрнут мне шлем, очнусь в капсуле, может еще на один на бэта-тест Кода запишусь. Снова денег поднять.

А теперь мне казённым слогом, через «п. 9.5», сообщили: не проснёшься. Механизм вывода по смерти аватара – не функционирует. А что функционирует вместо него – мы, дескать, не в курсе, и прогнозировать не беремся. То есть если меня тут, на этой долбанной границе, шлёпнут или свой же особист поставит к стенке – что будет там, в капсуле, с настоящим мной? Никто. Не. Знает.

Кома третьей степени, вот что там со мной. Лежу овощем в этой их коробке, и добрые дяди в белых халатах уже дёргали рубильник – «принудительный вывод», – а я не вышел. Не смогли достать. Застрял.

С-с-сука.

Я стиснул зубы, впился взглядом в трещину на стекле. Только не сейчас. Только не здесь. За спиной – Олейников. Уровень двадцать четыре, две войны, глаза как два буравчика. Такой мужик соплю по лицу читает за версту. Стоит мне сейчас обернуться с этой рожей – белой, поехавшей, – что-то заподозрит! Позовет особиста и пошло поехало…

Дыши, идиот. Р-раз. Два. Вдох носом на четыре, задержка, выдох. Плац. Смотри на плац. Вон коробка топает, вон взводный орёт, вон боец бак тащит, пар над баком. Живое. Настоящее. Или не настоящее – но осязаемое, вот оно, за стеклом, тёплое, солнечное, пылит. Это теперь не игра. Это теперь твоя жизнь. Или нет?

Время еще было, Олейников застегивал ремни и я написал паническое ответное письмо. Юристам, на всякий случай и на адрес куратора. Что делать, куды бечь, срочно выводите из комы! Лучших мне врачей и все за счет Скайнета. Требую… Написал, отправил, а потом с отдельным ужасом понял, что 30 календарных дней там – это 4 месяца тут!

– Тим! Что тебе известно о моем состоянии в капсуле виртуальной реальности?

ИИ тут же отозвался:

– Ничего. Я внутриигровая нейросеть и не имею доступа к внешнему контуру.

– А другие игроки?

– Уточните вопрос

– Что тебе известно о других игроках на этом сервере?

– Информация ограничена, пожалуйста, задайте другой вопрос или начните новый чат!

ЗА-ШИ-БИСЬ!

За спиной кряхтенье сменилось кряхтеньем победным. Ремни, видимо, капитулировали.

– Ковалёв. – Голос Олейникова, скрипучий, живой, вернул звук миру разом, будто вынули вату из ушей. – Уснул там, у окна? Сапоги подай. И это… чего смурной такой? Взвода своего уже забоялся, а?

Я обернулся. Лицо – гладкое. Уставное. Держу личину, чтобы была как влитая – недаром за неё целый сложный квест дают.

– Никак нет, товарищ командир, – сказал я ровно, подавая сапог. – Прикидываю, с чего начать.

– За тебя все прикинули. Сначала общее построение, потом примешь канцелярию взвода, боевые журналы, списки…

– Опять бумажки – театрально вздохнул я. Мне теперь надо быть о-очень аккуратным!

– Все страдают и ты страдай – Он ухватился за мою руку, кряхтя, встал, притопнул, проверяя ногу. Скривился, но устоял. – И имей в виду. Взвод тебя будет пробовать на зуб с первой минуты. Не вздумай прогнуться, я тебя поддержу. Ну, все вроде, пошли. – комполка надел фуражку, отцентровал ее – Покажу тебе твоё хозяйство. Но сначала кое-куда зайдем.

* * *

– Куда сначала, товарищ командир? – спросил я, придерживая ему дверь палаты.

– За мной держись, – буркнул Олейников, выходя в коридор нарочито прямо, только желваки на скулах выдавали, чего ему это стоит. – Раз уж поднял меня с одра, будет тебе экскурсия. Заодно погляжу и свое хозяйство. Три дня на койке провалялся – небось распустились без меня, как бабы на посиделках.

Так и вышло, что первое моё знакомство с Кировским полком я получил не по бумажкам, а вживую – комполка тащил меня, точно баржу на буксире.

Начали с санчасти – благо, она тут же, при лазарете, только по коридору пройди. В кабинете, тесном, пропахшем спиртом, карболкой и лекарствами, над раскрытым журналом сидел, подперев голову, полковой врач – грузный, немолодой, с усталым лицом и печальными тёмными глазами за круглыми очками. Из-под съехавшего халата виднелись петлицы. При виде Олейникова он поднялся тяжело, всколыхнув живот, и всплеснул пухлыми руками так горестно, будто ему сообщили о покойнике.

– Нет-нет-нет. Товарищ Олейников, вы себя губите! – заговорил он с той особой интонацией, певучей, обиженно-заботливой, от которой сразу веяло не то Одессой, не то Бердичевом. – Я вас спрашиваю, Пётр Захарович, кто вам разрешил встать? Вы у меня наплачетесь с этой спиной, попомните моё слово, я вам как врач с двадцатилетним опытом говорю!

Военврач полка. Уровень 15. Роль: медицина, санитарное состояние части.

– Отставить панихиду, Соломон Маркович, – беззлобно огрызнулся Олейников, но я заметил – сел он на предложенный стул с явным облегчением, украдкой. – Дело у меня. Праздник на носу, 23 февраля, а я тут разлёгся. Ты мне спину заговори чем хочешь, хоть святой водой, хошь бальзамом Авиценны, но чтоб я двадцать третьего на ногах стоял, доклад читал и перед начальством не сгибался пополам, как складной аршин.

Врач воздел очи к потолку, будто призывая небо в свидетели своего мученичества.

– Он мне говорит «заговори». Я ему не бабка-шептуха, я военный врач! Спина – это вам не насморк, спина и суставы имеют характер. – Он вздохнул, обречённо махнул рукой. – Хорошо. Уколю и сделаю блокаду. Дам порошки. Но если вы, Пётр Захарович, на празднике опять на лошади гарцевать станете…

– Не стану! Обещаю, – Олейников хлопнул его по мягкому плечу, кряхтя поднялся. – Готовь свои иголки и клистиры к вечеру, зайду. А сейчас недосуг. Кстати, вот, познакомься, нового взводного прислали, из Москвы! Николай Ковалев.

– На маскировочный? – Соломон Маркович внимательно меня изучил – Молоденький какой… Где служил?

– Московская Пролетарская стрелковая дивизия – вспомнил я бумаги Ковалева – Был призван в 31-м. Срочная два года, потом остался сверхсрочником, а в конце 33-го меня отобрал Разведупр. Там прошел командирские курсы и получил спец. подготовку.

Я пожал плечами:

– Потом направили к вам.

– Ну, удачной службы – Соломон Маркович покачал головой – Красноармейцы во взводе непростые, есть залётчики.

– Справлюсь – брякнул я, комполка и врач посмотрели на меня скептически. И это было неприятно. Я то теперь без респауна, мне теперь надо очень осторожно, буквально на цыпочках.

* * *

Олейников уже мне в коридоре довел: – Хороший доктор. Ворчун, каких свет не видывал, а руки золотые. Половину полка уже пользовал, лечил. Мотай на ус, Ковалёв. Врача да каптерщика надо иметь в друзьях – и не пропадёшь.

Из санчасти комполка потащил меня в соседнее здание, длинное, приземистое, с большими окнами, и всю дорогу – шагов сто, не больше, но давались они ему тяжело – бубнил, размышляя вслух, и я понял, что праздник для него сейчас не радость, а сущая головная боль.

– Красной Армии семнадцать лет! – сипел он, придерживаясь за стену на ходу вроде как невзначай. – Другие годы – ну собрались, доклад, «ура-ура», постреляли в тире, по чарке и разошлись. А нынче… – Он остановился, перевёл дух. – Нынче все по-другому. Комиссар неделю сам не свой, слух прошёл, что из дивизии кто-то из начальства пожалует. То ли комдив, то ли от политотдела. Проверить, как полк живёт, как празднует, каков дух в свете обострения ситуации с троцкистами. А у меня спина, у меня взвод твой бесхозный, у меня в третьей роте два дурака подрались, на губе сидят… И самодеятельность эта. Концерт. – Он произнёс «концерт» с таким отвращением, будто это было ругательство. – Оскандалимся перед комдивом – весь год потом попрекать будут. Пошли, глянем, чего они там нарепетировали, черти.

Он толкнул дверь, и мы вошли в полковой клуб.

Внутри было просторно, гулко и пахло свежей краской, вперемешку с махоркой. Длинный зал со сколоченными в ряды скамьями, с обязательными портретами вождей по стенам – Ленин, Сталин, Ворошилов, – с кумачовыми лозунгами через всю стену: «Да здравствует непобедимая Красная Армия!» В торце – сцена, дощатая, с провисшим занавесом из чего-то тёмного, а на сцене как раз кипела репетиция, и, судя по лицам, все шло туго.

Гармонист сидел на табурете с краю, разложив меха на колене, и наигрывал вполсилы. В центре, приосанившись, стоял молодцеватый боец – чубатый, ладный, с той нагловатой уверенностью на лице, что бывает у полковых красавцев, которых знает и любит вся часть. А перед сценой, спиной к нам, распекал всю компанию, размахивая руками, худой командир с двумя кубарями и с папкой под мышкой – по всему, руководитель этого безобразия, из политработников.

– … Не так, не так, товарищ Загорулько! – втолковывал он запевале. – Ты не в шинке горилку пьёшь, ты выражаешь боевой дух! Грудь колесом, взгляд орлиный! А ты стоишь как… как жених на смотринах, ей-богу. Ещё раз. С «Распрягайте».

Гармонист вздохнул, растянул меха, и чубатый Загорулько, набрав в грудь воздуха, повёл – голосом и вправду славным, звонким, украинским:

– Роспрягайте, хлопци, коней…

Пел он хорошо. Только вот, ведя песню, он одновременно строил глазки кому-то в первых рядах – а там, я разглядел, пристроились те самые медсёстры из лазарета, старшая с Домникой, прибежавшие поглазеть, – и от этих его глазок весь «боевой дух» шёл насмарку, потому что физиономия у запевалы была не орлиная, а самая что ни на есть мартовская.

– Стоп! Стоп! – руководитель хлопнул папкой по колену. – Загорулько, ты кому поёшь? Ты Красной Армии поёшь, идее, а не… – он обернулся, увидел зрительниц, побагровел, – а не девицам! Товарищи медработники, попрошу не отвлекать личный состав от репетиции! Тут вам искусство, а не танцы! Вы зачем вообще сюда пришли?

– Посмотреть – ответила Домника, шепча что-то на ухо подружке

– На концерте, послезавтра посмотрите!

Подружка прыснула, обе засмеялись, ничуть не смутившись и не собираясь никуда уходить. Загорулько на сцене приосанился ещё пуще, довольный произведённым эффектом.

Олейников за моей спиной крякнул – не то смешок, не то стон.

– Видал? – тихо сказал он мне уголком рта. – Вот с этим я комдива встречать буду. Певец, понимаешь, глазами баб щупает, комиссар сейчас начнет беситься и матом ругаться. А ему нельзя!

– Почему? По здоровью? Давление?

– По должности.

Руководитель самодеятельности, тем временем обернувшийся на скрип двери и разглядевший наконец, кто вошёл, покачал головой, направился к нам.

Комиссар полка. Уровень 11. Роль: политработа, культпросвет, боевой дух.

– Товарищ командир полка! Идёт подготовка к торжественному концерту. Репетируем номера! – отрапортовал он, преданно поедая начальство глазами. – Будет хоровое исполнение, декламация, пляска, а в финале – живая пирамида и «Красная Армия всех сильней»!

– Пирамида, – мрачно повторил Олейников, покачал головой. Потом познакомил меня с комиссаром, который особого интереса к моей персоне не проявил. Его волновал концерт и начальство. Как и комполка.

– Смотри, товарищ Шевдко! Головой отвечаешь. – Он ещё раз обвёл тяжёлым взглядом сцену, запевалу, хихикающих медсестёр, вздохнул и повернулся к выходу. – Пойдем Ковалев, от греха. На это без слёз не взглянешь, а мне ещё плакать на построении.

Мы вышли обратно на солнце. За спиной гармонь снова растянула «Распрягайте, хлопци, коней», и звонкий голос Загорулько поплыл над плацем, догоняя нас, – а следом, я готов был поклясться, всё тот же переливчатый смех двух медсестёр.

Глава 2

На крыльце клуба Олейников остановился, полез было в карман галифе за куревом – но я его опередил. Скорее по привычке налаживать контакт, чем всерьёз, вытянул свою пачку Беломора, початую на узле связи.

– Угощайтесь, товарищ командир.

Он глянул на пачку, хмыкнул, вытянул папиросу. Прикурил от спички в горсти, жадно затянулся. Выпустил дым через нос, медленно, и вдруг скосил на меня глаз:

– А сам чего ж не куришь?

– Так я некурящий.

– Ну ты хитер! – Комполка покачал головой. – Папиросы таскаешь. Бойца угостить, дежурного подмазать, разговор завести, да? Только со мной эти штуки не пройдут – я, брат, на два метра под землёй вижу, кто с чем ко мне подошёл. В армии 17 лет!

Я мысленно чертыхнулся. Вот же глаз-алмаз. Действительно видит насквозь.

В углу зрения меж тем мягко всплыло, добивая настроение:

Получен дебафф: «Раскушен» (лёгкий).

Командир полка Олейников раскусил нехитрый манёвр с угощением. Первое впечатление подпорчено.

Снимается: делом, а не словом. Докажите, что стоите большего, чем ловко подсунутая пачка папирос.

– Учту, товарищ командир, – сказал я честно, и это ему, кажется, понравилось больше, чем если бы я стал отпираться.

Он вдруг замер с папиросой в зубах, будто что-то вспомнил, поднял палец. – О, чуть не забыл!

И, к моему удивлению, повернул обратно в клуб.

Внутри оказывается, был ещё один коридор – я его сперва и не приметил, – уходивший вбок от зала. Олейников, дымя на ходу, повёл меня туда. Первая дверь стояла открытой: пустой класс полковой школы. Ряды исцарапанных парт, чёрная доска с недотёртым мелом – какие-то схемы, стрелки, кружки́, – на стене плакат с разрезом винтовки Мосина, все части подписаны.

– Тут твоих орлов малость грамоте учат, кого не поздно, – бросил Олейников, не задерживаясь. – Математике и другим школьным наукам. Нам сюда.

Вторая дверь вела в библиотеку – комнатку тесную, но уютную, не в пример казарменной казёнщине. Полки самодельные, до потолка, плотно набитые: брошюры, уставы, тонкие книжки в мягких обложках, синие тома собраний сочинений – Ленин, само собой, рядами, Маркс, Энгельс… Отдельно, на длинном столе у окна, – газетные подшивки в картонных папках, с завязками. У стены – этажерка с журналами. Очень много цветов в кадках и горшках. За столиком, что-то переписывая в тетрадь аккуратным почерком, сидела женщина лет тридцати – миловидная, спокойная, с гладко зачёсанными волосами и внимательными серыми глазами. При виде комполка она встала. Плоскенькая, груди нет, бедер тоже.

– Пётр Захарович! Вам же лежать надо!

– Да что вы все сегодня заладили – лежать да лежать, – проворчал Олейников беззлобно. – Здравствуй, Клавдия Николаевна. Живой я, видишь, расхаживаюсь. Движение – жизнь. Не помню, кто сказал. Вот, принимай нового человека. Командир маскировочного взвода, краском Ковалёв Николай. Из самой Москвы к нам. А это, Ковалёв, Клавдия Николаевна, наша хозяйка книжного царства. И заодно – почтальон. Письма, газеты, посылки – всё через неё идёт. Так что дружи.

Библиотекарь полка (жена комиссара Шведко). Уровень 8. Роль: библиотека, полковая почта, культпросвет.

Жена замполита. Понятно. В таком месте, где всё про всех знают, это стоило запомнить: что скажешь ей – считай, вечером узнает Шведко, а то и дальше пошло поехало. Но лицо у неё было славное, не из тех, что доносят из усердия или по зависти. Скорее всего даже молчунья, только посмотрела на меня, вернулась обратно к своим бумажкам.

– Очень приятно, – я козырнул, потом, спохватившись, что тут не плац

– Клавдия Николаевна, с Ковалёвым, из штаба дивизии ничего не прислали? – поинтересовался комполка, ничуть не смущаясь продолжая дымить папиросой. Я тут смотрю к табаку все привычные, почти все курят.

– Есть журнальчик. По подписке пришёл, на ваше имя. – Она протянула комполка тонкий, свежий, ещё пахнущий типографской краской номер. На обложке – боец в будёновке на фоне знамени, красным по верху название «Красноармеец»..

Пока Олейников, присев на край стола (украдкой, чтоб разгрузить спину), заговорил с библиотекаршей о своём – про клуб, про завтрашнее, будет ли стенгазета для начальства, – я отошёл к подшивкам. Развязал одну папку, другую. «Правда». «Известия». Ну и «Красная звезда» – толстая пачка, военная газета, её тут, понятно, выписывали в первую голову. «Комсомольская правда». Свежие, аккуратно подшитые, пахнущие газетной прелью. Московских, само собой, не держали – ни «Вечёрки», ни даже местных, одесских.

И вот тут у меня в голове щёлкнуло. Квест то по Сталину открыт, надо тянуть его. Требуется связь со Иосифом Виссарионычем. Значит, нужно как-то получать Вечерку, читать объявления.

– Клавдия Николаевна, – обернулся я, придав голосу самый простодушный тон, – а подписаться через вас можно? На разные издания? А то на базе Разведупра всё недосуг было, а я, каюсь, до печатного слова жаден.

– Отчего же нельзя, товарищ Ковалёв? Можно. Через политотдел оформим, дело недолгое. А что вам угодно?

Клавдия Николаевна с любопытством на меня посмотрела. Так… Тут опять надо аккуратно. Я же теперь в маскировочном, надо прятаться.

– Да я, знаете, всеяден. – Я стал перечислять, будто размышляя вслух, загибая пальцы. – «Технику – молодёжи», страсть люблю про моторы да машины. «Вокруг света» – про дальние края почитать. Шахматный какой-нибудь, если есть, – балуюсь помаленьку. – Я сделал паузу, будто вспоминая, и обронил, между делом, ровно тем же тоном: – Огонек бы хотелось, картинки, да фотографии там замечательные. Да что-нибудь, чтобы не терять связь со столицей. Я пока учился, в увольнительных не вылезал из Москвы. Вечерку можно?

Библиотекарша удивленно переглянулась с комполка. Вот какой к нам «профессор» заехал.

– Вечернюю Москву еще никто у нас не заказывал…

Я пожал плечами, промолчал. Начну что-то доказывать, устроят допрос, раскусят.

– Не вижу трудностей, все оформим.

– Ишь ты, – крякнул Олейников с края стола. – Каков букет! И моторы ему, и шахматы, и вокруг света, и столичные издания. Ты, Ковалёв, часом, не переучился на своих курсах? Голова не лопнет?

– Так интересно же, товарищ командир, – развёл я руками с самым честным видом. – Мир большой, а я молодой. Доверили такое большое дело с маскировочным взводом, надо соответствовать. Ну и как завещал нам великий Ленин – Учиться, учиться и еще раз учиться!

Клавдия Николаевна улыбнулась, записывая мой список в тетрадь всё тем же аккуратным почерком.

– Разносторонний вы человек, товарищ Ковалёв. У нас таких немного. Больше про уставы спрашивают да Жюля Верна читают. – Она дописала, поставила точку. – Оформлю, стоимость подписки вычтут в бухгалтерии из оклада.

– Вот и славно. Спасибо, Клавдия Николаевна!

Спрятал, кажется, чисто, никто ничего не заподозрил.

– Ну, налюбовался книжками? – Олейников кряхтя, потер спину. – Пошли уже. Взвод заждался. Спасибо, Клавдия Николаевна, я еще загляну насчет стенгазеты, надо проверить все, чтобы комар носа не подточил – из дивизии приедут.

– Выздоравливайте, Пётр Захарович. И на лошадь не садитесь, слышите?

– Да слышу, слышу…

Мы вышли. Я был доволен – по кирпичику, по камешку, соберу свою защитную стенку, отгорожусь ее, пересижу, пока скайнетовские все не починят и не выведут меня из комы.

* * *

Дальше Олейников расхаживался на глазах: спина выпрямилась, шаг твердел, голос окреп.

Первым делом мы посетили казармы. Длинные спальные помещения второго батальона: койки в два ряда, заправлены под линейку, синие одеяла, подушки уголком. Олейников прошёл вдоль, цепляя взглядом.

Потом зашли в соседнее крыло. Опять «взлетка», но были и отдельные комнаты. Ряд одинаковых дверей, крашенных унылой казённой охрой, несколько приоткрыты.

– Холостяцкое крыло, – пояснил комполка. – Женатые кто в городе живёт, кто в комсоставском доме. А ваш брат, неженатый, – тут. Вон те три-четыре свободны, выбирай любую, какая глянется. Обживайся. Я пока с этими обормотами дежурными потолкую, чтоб служба медом не казалась, – он кивнул в сторону, где уже вытягивались, завидев его, двое из наряда.

И, оставив меня, двинулся к дневальным – и через секунду в коридор потёк тихий, скрипучий, безжалостный разбор: и почему бачок с водой пустой, и где график уборки, и что это за окурки в углу.

Я толкнул крайнюю дверь – угловая комната всегда лучше, два окна, и стена только с одной стороны соседская, меньше слышно. Вошёл, поставил свой чемодан в угол и осмотрелся.

Комнатка была маленькая, метров восемь, но зато своя – и после поездов, комендантской казармы это «своё» кольнуло чем-то почти забытым. Узкая железная койка с панцирной сеткой, солдатское одеяло сложено в ногах, подушка без наволочки. Тумбочка у изголовья, крашеная той же охрой, с одной дверцей и выдвижным ящиком. Стол у окна – простой, дощатый, в чернильных пятнах и порезах от ножа, следы прежних жильцов; на нём – жестяная керосиновая лампа, с фитилём. Табурет. У стены – фанерный шкаф-пенал, с перекладиной и парой гнутых крючков. Над столом – вбитый гвоздь, на нём ничего; видно, тут висел портрет или карта, и прежний хозяин, съезжая, забрал. На полу – крашеные половицы, чисто выметенные, домотканый половичок у койки, кем-то оставленный. Вот и всё убранство.

Я подошёл к окнам. Одно смотрело на плац, другое, боковое, – на задворки, на глухой торец соседнего здания и полоску неба. Хорошо. Вижу, кто идёт по плацу, и вижу, если кто полезет со двора.

Рама рассохлась, дуло. На подоконнике – засохшая муха и чей-то забытый спичечный коробок. Я машинально прибрал коробок в карман – даже не знаю зачем.

Из коридора донеслось про удобства – комполка давал разгон батальонным залетчикам. Ничего он такой въедливый…Тяжело служить с ним будет. Я забрал у молодого дневального ключ от комнаты, запер дверь и прошел в сторону «удобств». Они тут были простые, общие: в конце коридора умывальник – длинное корыто с рядом сосков, бачок с водой сверху, который дежурный обязан держать полным (за пустой бачок Олейников как раз сейчас и снимал стружку). Там же – титан, чтоб греть воду, по расписанию. Отхожее место на несколько очков.

– Два наряда вне очереди! – вынес свое заключение Олейников старшему дневальному. Тот понуро ответил «есть».

– А что тут с баней? – поинтересовался я у комполка, отвлекая его от репрессий

– Баня – раз в неделю, по графику со своим взводом.

Дальше мы прошли в оружейную комнату. Тут комполка снова включил режим въедливости. Здесь спуску не было никому.

Пирамиды с винтовками за решёткой, замок, печать, при входе – часовой. Олейников проверил книгу выдачи, сверил номер на замке с печатью. Заглянул в саму оружейку. Мосинки в пирамидах, штык к штыку, смазаны. Взял одну наугад, лязгнул затвором, поймал свет стволом на просвет, прищурился в канал.

– Вижу нагар. – Сунул винтовку обратно прибежавшему комвзода. – Чтоб все стволы перечистили и мне лично доложили. И патронный учёт – где ведомость? Почему цинк вскрытый не по счёту?

Провинившийся комвзода бледнел, оправдывался. Но его никто не слушал.

Закончив в казармах, пошли в столовую – большой барак, откуда тянуло запахом свежего хлеба и чем-то жаренным. Да так, что у меня, несмотря на нервы, свело живот. Внутри – длинные струганые столы, лавки, первый батальон рассаживался на ужин под гомон и лязг котелков. При появлении комполка ближние привстали было.

– Сидите, ешьте, – махнул Олейников, но сам двинул не к столам, а прямиком на кухню, к раздаче. – Ну-ка, чем бойца кормите.

Повара всполошились, забегали. Комполка взял чистую миску, сам, не дожидаясь, зачерпнул из котла – половником, со дна. Макароны по-флотски. Понюхал, попробовал. Пожевал, глядя в потолок, будто дегустатор какой. Зачерпнул из второго котла.

Все замерли. Повар – толстый, красный, в белом колпаке – стоял ни жив ни мёртв.

– Молодцы, – вынес наконец Олейников вердикт, отставив миску. – С тушенкой не пожадничали, лук обжарили как следует. В меру соленое. Молодцы, хвалю, так держать. Комдива будете кормить – чтоб не хуже.

– Рады стараться! – просиял повар, вытирая лоб.

– Разносолов комдив не любит у нас, военная косточка, в гражданскую воевал, в польском походе был – это уже мне начал объяснять комполка – Его на шашлык да вино не купишь.

Мы вышли из столовой в закат. Солнце садилось за казармы, длинные тени легли через плац. Олейников совсем ожил, даже заулыбался.

– Ну вот, считай, главное ты повидал, – сказал он, закуривая опять. – Хозяйство большое, сложное. Теперь последнее – и главное для тебя. Твой взвод.

Он повёл меня обратно к КПП, за казармы, к длинному полю с земляными валами, мишенями на дальнем краю, огневым рубежом, флажками. Чем ближе подходили, тем громче становилось стаккато выстрелов.

Там, на рубеже, занимался взвод. Мой взвод.

Глава 3

– Красавцы, да?

Взвод я увидел раньше, чем он меня. Все, как говорил Гуляев: народ рослый, матёрый, ни одного тонкошеего цыплёнка. А нет… один есть.

– Взво-од! – гаркнули с рубежа, заметив нас. – Прекратить стрельбу! Станови-ись!

Забегали. Строились, надо признать быстро и пока мы с Олейниковым подходили, две шеренги уже стояли и ели глазами начальство. Навстречу нам печатал шаг коренастый, кряжистый человек лет тридцати с лишним, с выгоревшими бровями и красным, обветренным лицом.

– Товарищ командир полка! Сапёрно-маскировочный взвод занимается огневой подготовкой. По списку сорок, в строю тридцать шесть, двое в наряде, один в лазарете, один в отпуске по семейным обстоятельствам. Докладывает помощник командира взвода старшина Фомин!

Помкомвзвода. Уровень 7. Роль: младший комсостав, хозяйство взвода.

Седьмой уровень. Выше чем у меня. У остальных тоже. Пятые, шестые. Плюс полгода почти единоличной власти – трудно будет с ним. Прислали сопляка из Москвы, а мы тут сами с усами…

– Вольно, – Олейников козырнул, повернулся к строю и заговорил без бумажки, по-хозяйски. – Товарищи красноармейцы! Кончилось ваше сиротство. Приказом по дивизии командиром взвода назначен краском Ковалёв. Прибыл из Москвы, с курсов Разведупра. Человек специально обученный – не чета нам, грешным. Прошу любить и жаловать, а пуще того – слушаться. Командир Ковалёв, взвод ваш. Принимайте.

И отступил на полшага, оставляя меня одного перед восемьюдесятью глазами.

Вот он, момент. Я шагнул вперёд, и пока шагал, в голове пронеслось всё сразу: что скажу – то и буду. Речей они слышали вагон, комиссар, небось, вон каждую неделю поёт. Обещать что-то – это дёшево. Грозить – смешно, мне двадцать пять, а в новой фуражке, обритый, еще моложе выгляжу. Полгода они мариновались без дела и без командира, и сейчас каждый прикидывает, что я такое: очередная бумажная душа из штаба или блатной какой… Проверять начнут с первой минуты – Олейников предупреждал.

Значит, не дать им времени начать. Проверить их первым.

– Здравствуйте, товарищи красноармейцы, – сказал я. Строй вразнобой рявкнул положенное. Я выждал, пока стихнет. – Товарищ командир полка сказал: специально обученный. Это так.

И замолчал. Пауза работала на меня – я видел, как в задней шеренге кто-то шевельнулся, переглянулся. Ждали продолжения речи.

– Старшина Фомин! Грудную мишень – на сорок шагов.

Фомин моргнул. Один раз, но я заметил.

– Товарищ командир, рубеж размечен на сто для винтовок…

– А мне нужен на сорок. Для нагана.

Секунду он стоял, и я почти слышал, как у него в голове щёлкают костяшки: сорок шагов для нагана – это не стрельба, это цирк, из нагана на сорока шагах в грудную попадают через раз даже старые служаки. Молодой прибыл красоваться и сейчас опозорится, туда ему и дорога. Он козырнул – с той особой старательностью, за которой прячется ухмылка, – сам взял козлы у бруствера и потащил, отмеряя шаги, и сорок шагов вышли у него честные, широкие, без поблажки. Приколотил фанерную мишень – грудную, с чёрной головой и плечами. Вернулся, встал сбоку.

– Готово, товарищ командир взвода.

Взвод смотрел. Олейников смотрел тоже, и по его лицу я не мог прочесть ничего – но спину он держал так, будто она у него и не болела никогда.

Я расстегнул кобуру.

Тим, родной, не подведи. Я мысленно потянулся к военной ветке – и она отозвалась.

Активирован навык «Стрелковая подготовка» (пакет роли «Личина», ур. 2). Короткоствольное оружие: поправки на дистанцию и ветер вносятся автоматически. Мелкая моторика кисти оптимизирована.

Наган лёг в руку сам. Тяжесть его перестала быть тяжестью – стала продолжением запястья, и мир сузился до фанерного прямоугольника в сорока шагах: я видел волокна фанеры, видел, как ветер тянет слева, на два пальца. Где-то на самом дне сознания мелькнули кадры из фильма Смертельное оружие Как там Мартин Риггс в исполнении Мэла Гибсона делал? Смотрите, сейчас повторю!

Я взвёл курок и выстрелил. Перенёс. Выстрелил. Потом опустил ствол на ладонь ниже и положил дугой, не торопясь: три… четыре… пять… шесть…семь.

Опустил наган, откинул дверцу барабана, достал шомпол из под ствола и начал выбивать гильзы в ладонь – семь тёплых латунных стаканчиков – и ссыпал их в карман.

– Старшина. Мишень.

Фомин шёл к козлам своим широким шагом, и с двадцати шагов я увидел, как этот шаг сбился. Он почесал в затылке, снял мишень, посмотрел на неё, посмотрел на меня через плечо – и обратно шёл уже по-другому, неся фанеру перед собой на вытянутых руках, как несут икону.