Текст книги "Красный код. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

– Тётя Пёся, ну зачем на весь двор… – возмутилась Зоя

– А как надо? Шёпотом? – искренне удивилась соседка. – Деточка, у нас двор, тут шёпотом только покойникам говорят, и то не всем. – Она снова повернулась ко мне. – Молодой человек, а как вас звать?

– Николай.

– Николай. Хорошее имя, простое. – Она вытерла руки о фартук. – И вы, Николай, военный?

– Военный.

– Это я вижу, я не совсем ещё… – Она пошевелила пальцами. – А в каком вы чине?

– Командир взвода, – сказал я.

Тётя Пёся посмотрела на меня с сочувствием.

– Взвода. – Она произнесла это так, как произносят диагноз. – А взвод – это сколько людей?

– Сорок.

– Сорок человек. – Пауза. – Зоечка, ты слышишь? Всего сорок.

– Тётя Пёся!

– А шо я такого сказала? Я ничего не сказала, я только спросила! – Женщина всплеснула руками, чуть не уронив нож в таз. – Николай, вы не обижайтесь, просто у нас на Ришельевской живёт Фима Гринберг, так он тоже военный, и он руководит… как это… полком!

– Полк – это тысяча человек, – сказал я.

– Тысяча! – торжествующе подтвердила тётя Пёся. – Вы слышите разницу? Он тысячей, а вы сорока.

– Тётя Пёся, он молодой ещё! – не выдержала Зоя. Она покраснела так, что это было заметно в темном дворе – Только приехал с учебы в Москве!

– О! Столица это совсем другое дело – теперь тетка смотрела на меня уважительно.

– Ладно, ладно, идите, – сжалилась тётя Пёся, возвращаясь к рыбе. – Не буду вам мешать. Только, Николай, я вам скажу одну вещь, и вы её запомните: Ядвига Каземировна – женщина строгая. Очень. Так вы там не рассказывайте про сорок человек, вы лучше расскажите про столицу и оклад.

– Тётя Пёся!!

– Молчу, молчу.

* * *

В парадной было темно, пахло кошками и керосином, и в углу тускло белели почтовые ящики с теми самыми замочками «одно название». Те самые, в которых любит копаться тётя Ада.

– Прости, – прошептала Зоя, не оборачиваясь. – Пёся… она хорошая на самом деле. Просто шумная.

– Да мне понравилось.

– Правда?

– Правда.

Мы стали подниматься. Ступеньки были щербатые, чугунные перила холодные, где-то наверху капало.

– Ты про маму так и не рассказала. Все про аэроплан, да про Худякова…

– Просто не хотела пугать – Зоя остановилась на площадке второго этажа, оглянулась вниз, в темноту, неловко мне улыбнулась.

– Все так серьезно?

– Она врач. Хирург.

Я не сразу нашёлся.

– В смысле – работала врачом?

– В смысле военный врач, – повторила Зоя с нажимом. – Мама закончила Женский медицинский институт в Петербурге, в двенадцатом году. Их там было мало, женщин-то, на весь курс несколько человек. И она сразу пошла в хирургию, хотя её отговаривали и говорили, что это не для дам.

Она пошла дальше по ступенькам, и голос стал глуше.

– А в четырнадцатом война, и она поехала на фронт. Сама поехала, добровольно. Сначала в полевой госпиталь, Юго-Западный фронт, потом Румынский. Она про это почти не рассказывает, только иногда проговорится, когда настойки выпьет. Однажды сказала: за одну ночь после атаки – двадцать восемь операций. Одна. Ассистент был фельдшер, который до войны коров лечил.

Я молчал. А что тут сказать? Военный врач профессия явно не для женщин. А это значит у маман Зои – железные яйца. Должны быть!

– К семнадцатому году она была начальником хирургического отделения госпиталя. Понимаешь? Женщина. В двадцать девять лет. У неё в подчинении были мужчины вдвое старше и они её слушались, потому что она была лучше всех.

– А отец?

– А отец – её раненый, – сказала Зоя, и я услышал по голосу, что она улыбается. – Осколок в лёгком, шестнадцатый год. Его привезли уже почти готового, и все сказали – не жилец. А она сказала – жилец. И три часа его собирала, там еще другие раны были, переломы. Он потом рассказывал, что первое, что увидел, когда очнулся, – это её злое лицо, и она ему сказала: «Не смейте умирать, поручик, я на вас полночи потратила».

– И он не посмел.

– Не посмел. – Зоя фыркнула. – Через два года расписались.

Мы поднялись на третий этаж. Она остановилась перед дверью, но стучать не спешила.

– А потом всё кончилось, – сказала она уже совсем тихо. – В двадцать восьмом папу забрали, и её из больницы попросили. Сказали: сами понимаете, жена такого-то. И всё.

– И что она теперь?

– Счетоводом. – Зоя тяжело вздохнула – В конторе «Заготзерно». Считает мешки.

Она помолчала. А я покачал головой. Да, такой хирург должен по конференциям не вылезать, передавать опыт, а не мешки считать.

– Она, конечно, лечит. Весь двор к ней ходит, и соседний тоже. Бесплатно. У тёти Пёси зять руку распорол по локоть, так мама его на нашем столе зашила, при керосинке, и он теперь этой рукой работает. Роды принимала раза три. Мальчишке с четвёртого этажа аппендицит вырезала прямо тут, потому что до больницы бы не довезли, а фельдшер сказал – колики, не возьму, в скоропомощной карете помрет, мне отвечать.

– И ей за это ничего не было?

– Пока нет. – Зоя пожала плечами. – Приходил участковый, беседовал. Но у него у самого спина больная, мама ему банки ставит.

Она взялась за дверную ручку и вдруг посмотрела на меня в упор.

– Так что ты имей в виду. Она не строгая, она просто разучилась быть другой. Восемь лет молчать, писать письма через комендатуру и считать мешки – от этого, знаешь, характер портится.

– Понял.

– И ещё, Коля.

– Что?

– Она сразу увидит, если ты врёшь, – сказала Зоя очень спокойно. – Она четыре года смотрела людям в глаза и решала, кого на стол первым, кого вторым, а кого уже не надо. Такое просто так не проходит.

Зоя сунула ключ, открыла дверь.

А я стоял на площадке третьего этажа с коробкой от Фанкони на пальце и очень отчётливо понимал, что сейчас войду в комнату к человеку, который умеет отличать живых от мёртвых по одному взгляду. Ну и ладно, ну и пусть! Прокачаю Интеллект.

* * *

Внутри оказалась классическая коммуналка, с длинным коридором заставленным велосипедами, бидонами и еще черт те чем. Запах, конечно, тоже впечатлял. Жареный лук, рыба, хлорка… А еще снова веревки с влажным бельем. Оно тут вообще высыхает?

Мы прошли по коридору, Зоя распахнула серую дверь.

Комната была одна.

Метров восемнадцать, с высоким потолком и одним окном во двор.

Обстановка – бедная до аскетизма. Две кровати, разделённые ширмой из выцветшего ситца. Накрытый на 3 персоны стол под скатертью, четыре стула, из которых два разные. Шкаф с зеркалом, треснувшим в углу. Этажерка с книгами, плюс керосинка на подоконнике. На стенах – ни ковра, ни фотографий, только вырезанная из журнала репродукция в самодельной рамке. Эй, а где снимок поручика?

И два предмета, которые к этой комнате не подходили совершенно.

Первый – сервиз в шкафу за стеклом. Тонкий, белый, с синим ободком и золотом по краю, чашки почти прозрачные. Такие вещи не покупают на оклад в сто семьдесят рублей. Такие вещи остаются от прежней жизни.

И второй – пианино. Мастер, судя по надписи, некто Фридрих Дидерихс. Немец?

Оно стояло у стены, занимая едва ли не четверть комнаты. Чёрное, старое, с подсвечниками по бокам и с потёртой крышкой, на которой лежала стопка нот.

Пианино в комнате, где две кровати за ширмой.

– Сейчас схожу за мамой. Она на кухне, готовит. Поставь торт на стол – Зоя взяла вазу, ушла. А я сгрузил Фанкони, снял шинель, повесил ее на крючок на двери. Пригладил прическу, оправил гимнастерку под ремнем. Волнуюсь? Ну есть немножко…

– Мама, это Николай, – сказала Зоя, открывая дверь…

Я резко повернулся. Невысокая, прямая, худая. Седые волосы забраны туго, без единой выбившейся пряди. Тёмное платье, наглухо, с брошкой у горла. Лицо усталое, но не расплывшееся, а сухое, с чёткими скулами – и очень знакомое, потому что это было Зоино лицо лет через тридцать. Однозначное фамильное сходство!

Руки она держала перед собой, сложив пальцы, и по этим рукам сразу было видно всё: работали они много и не по хозяйству. Кисти как у Зои – тонкие, сильные, с чуть искривлёнными, выпирающими суставами.

– Тихославская Ядвига Казимировна, – представилась она.

И я, осторожно пожимая её сухую ладонь, посмотрел выше.

Тихославская Ядвига Казимировна. Уровень 21, врач-хирург, отношение настороженное.

Двадцать один.

Да… Это будет посильнее Фауста Гетте.

Двадцать один – это больше, чем у Гогоберидзе с его особым отделом. Это уровень человека, который стоит наравне с начальником разведотдела дивизии и заметно выше комбата Зотова.

Женщина в перешитом платье, в комнате на восемнадцать метров, с сервизом за стеклом и пианино у стены.

– Здравствуйте, – сказал я. – Ковалёв Николай Петрович. Краском Кировского полка.

– Это который в Тирасполе стоит?

Мы прошли за стол, сели. Зоя волновалась сильнее меня, все-время поправляла подол платья. Ничего так ее мать выстроила. Живчик пропал, остался птенчик, что смотрит в рот матери.

– Да, тот самый.

– Раньше он назывался попроще, 152-й полк. Таких номерных в дивизии было через одного.

– Отметило начальство – пожал плечами я – За отличную службу.

– А, ну да… Кто там сейчас полковником? Олейников?

Ничего она себе подкованная. Хотя если работала в военном госпитале, через нее многие прошли.

– Нету полковников, командиры

– Это у вас нету…

– Да, он

– И все мается радикулитом?

Ну о врачебной тайне тут не слышали, понятно.

– Я не уверен, что…

– Ладно, Николай, не будем об этом. А кто военврачом в полку? Соломон?

– Смотрю, вы всех знаете.

– Моня у меня в госпитале начинал, как не знать его… – Она чуть шевельнула бровью. – Зоя, стол.

Это было сказано таким тоном, что дочь вскочила прежде, чем прозвучало сказуемое.

Дальше пару минут я сидел под изучающим взглядом, а Зоя бегала – на кухню и обратно, на кухню и обратно, через длинный коридор с бидонами и велосипедами, и каждый раз возвращалась с чем-нибудь: миска, тарелка, кастрюлька, обёрнутая полотенцем, солонка.

Ядвига Каземировна при этом с места не сдвинулась. Она сидела, сложив руки, и коротко направляла:

– Селёдку в середину. Хлеб нарежь, не ломай. Огурцы в стеклянную, не в эту. Стаканы протри, они в пыли.

– Мама, они чистые.

– Протри.

Зоя протирала.

Я сидел и наблюдал этот театр с большим интересом. Никакой ругани, никакого повышения голоса – просто женщина обозначала, что и куда, а вокруг неё всё двигалось. Так, я подозреваю, она когда-то и оперировала: зажим, тампон, шире, ещё шире. Двадцать восемь операций за ночь, ассистент – фельдшер, лечивший коров.

Потом Ядвига Казимировна взялась за коробку.

Развязала шпагат – не разорвала, а именно развязала, аккуратно, и шпагат смотала и убрала в буфет, потому что шпагат вещь в хозяйстве нужная. Открыла. Заглянула.

И хмыкнула.

Один раз, коротко.

Я так и не понял, чего в этом хмыканье было больше – одобрения или чего-то другого. Она поставила торт на середину стола, отодвинув селёдку, посмотрела на розочки, потом на меня.

– Двенадцать рублей, – сказала она.

– Простите?

– Он стоит двенадцать рублей. – Она села напротив. – Я знаю, сколько стоит бисквитный с орехом у Фанкони, Николай. Я хожу мимо этой витрины восемнадцать лет.

Зоя за её спиной сделала мне страшные глаза.

– Ну, – сказал я, – раз в жизни можно.

– У вас какой оклад?

И прозвучало это так… уместно. Типа понять соотношение затрат и доходов.

– 275 рублей без доп.выплат

– Можно, – согласилась Ядвига Казимировна, посчитав что-то в голове. – Раз в жизни – можно.

И больше про торт не сказала ни слова.

А я сидел и думал, что за эти две минуты меня взвесили, измерили и записали в какую-то графу, и графа эта мне пока неизвестна.

Сели. Начали кушать. С ножом и вилкой я управлялся нормально, вроде не осрамился. Потом разлили чай. В те самые чашки – тонкие, с синим ободком, и когда мне подали такую, я на секунду испугался, что раздавлю её пальцами.

Разговор не шёл.

То есть шёл, но плохо. Ядвига Казимировна спрашивала – я отвечал. Кто семья? Сирота. Как кормят ли в полковой столовой? Вполне прилично. Есть ли в баня и как часто можно посещать. Всё это было вежливо, по существу и совершенно безжизненно, будто анкету заполняли.

Зоя тарахтела в паузах, пытаясь склеить куски, и от этого становилось только хуже.

Надо было ломать.

Я оглядел комнату – второй раз, уже внимательно, – и мой взгляд опять упёрся в чёрную махину у стены.

– Ядвига Каземировна, а можно нескромный вопрос?

– Смотря какой.

– Инструмент, – я кивнул на пианино. – Фридрих Дидерихс. Это ведь дореволюционная фабрика, петербургская?

Что-то в её лице сдвинулось. Едва заметно, но сдвинулось.

– Вы разбираетесь?

– Немного.

– Дидерихс, – сказала она, и голос у неё стал другим – не мягче, а живее. – Петербург, фабрика на Ямской. Одна из лучших в России, между прочим. Их кабинетные рояли брали в консерваторию. А это – пианино, девятьсот девятый год, я на нём училась.

– Оно ваше с детства?

– Оно единственное, что у меня осталось от отца.

Она сказала это ровно, без нажима, и я понял, что за этой фразой стоит очень многое – и о чем расспрашивать не надо. Это уже про дореволюционную Россию. А за нее поручик сейчас в Печоре.

– Как оно сюда попало? – спросил я вместо этого. – Такую тяжесть на третий этаж…

– Восемь человек тащили, – впервые за вечер она чуть усмехнулась. – В двадцать втором. Двое с судоремонтного, четверо биндюжников и двое соседей. Разбирать не стали, боялись повредить, тащили целиком. Развернули на площадке второго этажа, ободрали перила – Она помолчала. – Мне тогда сказали: Ядвига Каземировна, вы сумасшедшая, продайте вы эту дуру, она вам полкомнаты съест. И знаете, что я ответила?

– Что?

– Что вторую полкомнаты можно и потерпеть ради Дитриха.

Зоя за столом сидела тихо-тихо и смотрела на нас с таким выражением, будто при ней происходило что-то невозможное. Ага, сейчас мы начнем костерить советскую власть и хрустеть французской булкой.

Глава 27

Музыка и пианино были явно тем ключом, которым можно было открыть эту плотно закрытую «дверь» по имени Ядвига Каземировна.

Оставалось выяснить, что у меня вообще есть в загашнике.

Пока Зоя резала хлеб, я посмотрел в потолок с видом человека, размышляющего о вечном, и позвал:

– Тим. По навыку «Игра на фортепиано». Что я умею на своём уровне и что могу докупить?

– Навык «Игра на фортепиано» – базовый, без градации. Соответствует уровню любителя с четырьмя годами регулярных занятий в детстве и последующим перерывом. Доступно: чтение с листа в умеренном темпе, аккомпанемент, воспроизведение по слуху знакомых мелодий, простая импровизация в пределах трёх-четырёх тональностей.

– Негусто.

– Доступны платные улучшения. Перечислить?

– От простого к сложному, с ценами.

– Первое. «Салонный репертуар». Вальсы, романсы, популярные пьесы конца прошлого – начала текущего века. Уверенное исполнение, приемлемое для домашнего музицирования. Стоимость – четыре трудодня.

Мимо. Она такое много раз слышала и играет явно лучше.

– Второе. «Классический репертуар, начальный». Отдельные произведения Шопена, Шумана, Грига в облегчённых редакциях. Позволяет исполнить одну-две пьесы на приличном уровне. Стоимость – девять трудодней. Примечание: при слушателе с профессиональной подготовкой недостатки техники будут очевидны.

– То есть я сяду играть Шопена перед человеком, который играет Шопена много лет – у меня проблемы?

– Совершенно верно.

– Дальше.

– Третье. «Аккомпанемент и подбор». Умение подобрать на слух любую услышанную мелодию, транспонировать в удобную тональность, аккомпанировать поющему без нот. Стоимость – семь трудодней. Практическая ценность высокая, впечатление – умеренное.

Полезно на будущее, для прослушивания радио, не сейчас.

– Дальше.

– Четвёртое. «Джазовая манера исполнения». Освоение приёмов американской фортепианной школы: синкопированный ритм, свинговое смещение доли, блюзовые ступени, «шагающий бас» в левой руке, импровизация на гармоническую сетку. Включает несколько тем в стиле страйд и буги. Стоимость – двадцать два трудодня.

Я сел ровнее. Много незнакомых слов, надо выяснять.

– Подробнее.

– Манера характеризуется независимостью рук: левая ведёт непрерывный ход бас-аккорд, правая свободно импровизирует поверх. Ритм поддерживается корпусом и притопыванием ноги – исполнитель фактически заменяет собой ударную секцию. Для слушателя, воспитанного на европейской традиции, эффект неожиданный: гармонии узнаваемы, но ритмическая организация непривычна.

– Когда появился синкопированный ритм?

– В Соединённых Штатах манера сложилась в двадцатые годы. В СССР известна ограниченно: через грампластинки, иностранные радиостанции, гастроли, портовые города. Одесса – один из немногих пунктов, где такие пластинки доступны. Опознаваемость происхождения: высокая. Опознаваемость конкретных произведений: низкая, поскольку большинство исполняется в свободных импровизационных версиях.

Вот это уже интересно.

Гармонии знакомые, а звучит непривычно. Опознать невозможно, потому что каждый играет по-своему. И объяснимо: наслушался пластинок, портовый город, ресторан, знакомый моряк.

– Пятое есть?

– Пятое. «Собственная манера». Формирование индивидуального исполнительского почерка, включая сочинение и разработку собственного материала. Стоимость – сорок трудодней. Примечание: приобретение данного улучшения делает вашу игру неопознаваемой ни по репертуару, ни по школе. Возможны вопросы об источнике.

Сорок трудодней… И вопросы об источнике.

Спасибо, но не сегодня. Мне только не хватало сыграть в этой комнате что-нибудь, чего ещё не написали, и объяснять потом женщине с абсолютным слухом, чьё это.

– Тим, а четвёртое – оно как встанет? Мне же руки нужны, а не только знание партитуры.

– Улучшение затрагивает моторные навыки. Освоение приёмов происходит немедленно, свобода исполнения – в пределах вашей текущей координации. С учётом показателя «Скорость» – шесть – ограничений не предвидится.

Двадцать два трудодня. У меня восемьдесят один.

Я подумал ровно одну секунду и мысленно поморщился от собственной формулировки: покупаю впечатление на одну женщину за двадцать два трудодня, которые мог бы потратить на подготовку к войне… С другой стороны, Ядвига Казимировна профессиональный хирург с огромным опытом. Будем считать, что потраченные трудодни – это инвестиция. Вклад в нашу будущую совместную работу. Какую? Да очень простую – мне во взвод нужен инструктор по медицине. Который обучит нескольких красноармейцев в каждом отделении навыкам оказания первой медицинской помощи на поле боя. Идеально, конечно натаскать всех. Но пока начнем с малого. Я поставил себе в памяти галочку разобраться с индпакетами во взводе. Их я вообще ни у кого пока не видел. Лежат на складе?

– Подтверждаю. Четвёртое.

Списано: 22 трудодня. Остаток: 59.

Получено улучшение навыка «Игра на фортепиано»: джазовая манера исполнения. Открыто: синкопа, свинг, шагающий бас, импровизация на гармоническую сетку.

Пальцы у меня на коленях дрогнули сами – коротко, будто кто-то потянул за сухожилия, – и на секунду возникло странное ощущение: правая рука вдруг захотела лечь на воображаемую клавиатуру не так, как я привык.

– А строй держит? – спросил я, когда чай был повторно разлит по чашкам.

– У нас сыро тут – Ядвига Казимировна тяжело вздохнула – Плохо, но держит. Настройщик приходит два раза в год, старик из оперного, Мойша Абрамович. Он у меня в госпитале лежал в шестнадцатом, с колотой раной в бедро – не на фронте, между прочим, а по глупости, в трактире подрались. Он и настраивает бесплатно, третий десяток лет. Говорит: пока я жив, мадам Тихославская, вы будете играть в строе.

– А что вы играете?

– Что придётся. – Она пожала плечами. – Шопена. Он у меня лучше всего получается, хотя суставы уже не те. Немного Баха, когда нужно привести голову в порядок. И романсы, если Зоя просит.

– Мама поёт, – вставила Зоя.

– Мама не поёт, мама аккомпанирует, – отрезала Ядвига Казимировна. – Поёт у нас соседка со второго этажа, и весь дом от этого страдает.

Я засмеялся. И она посмотрела на меня уже как-то иначе.

– А вы, Николай Петрович? – спросила она вдруг. – Вы играете?

Пауза. Рисковать с новым навыком? Впрочем, трудодни потрачены.

– Играю, – сказал я. – Немного.

В комнате стало тихо.

Ядвига Казимировна очень медленно поставила чашку на блюдце – и я услышал, как фарфор коротко звякнул.

– Где вы учились? – спросила она.

– В детском доме. – Я смотрел ей прямо в глаза. – Была одна воспитательница, она учила меня и ещё нескольких ребят. Бесплатно. Потом она умерла, а я так и продолжал сам.

– Ты мне ничего не говорил! – встряла Зоя

– Не было повода.

– Военный и играет на пианино… Удивительно!

Наконец, в этой ледышке польской что-то дрогнуло.

Потом сказала:

– Допивайте чай и сыграйте нам.

Прямо захотелось вскочить и отдать честь.

– Мама! – вспыхнула Зоя. – Может, человек не хочет!

– Хочет!, – сказала Ядвига Казимировна и придвинула ко мне кусок торта. – Ешьте, Николай Петрович, мы уже в предвкушении!

* * *

Пианино открыли торжественно.

Ядвига Казимировна сама сняла с неё стопку нот и подняла крышку – двумя руками, аккуратно, протёрла клавиши куском фланели, лежавшим тут же, и отодвинула табурет.

– Прошу.

Я сел.

Клавиши были жёлтые, костяные, стёртые по краям. Педаль под ногой отозвалась мягко. Я тронул несколько клавиш наугад – инструмент откликнулся густо, чуть глуховато, но живо, и в верхнем регистре звенел так, что стало ясно: за ним ходили.

– Расстроен на четверть тона в третьей октаве, – сказала за спиной Ядвига Казимировна. – Не обращайте внимания.

– Не буду.

И я положил руки.

Начал я с малого – просто чтобы проверить, что купил.

Левая рука сама пошла вниз, взяла басовую ноту, перескочила через две октавы вверх на аккорд, вернулась вниз, снова вверх. Бас-аккорд, бас-аккорд, ровно, как метроном, – и я с изумлением почувствовал, что она делает это сама, без всякого моего участия, будто её кто-то ведёт.

Шагающий бас. И это было круто. Я с большим трудом сохранил на лице скучающее выражение.

А правая тем временем нащупывала сверху что-то простое, вальсоватое, узнаваемое. Я обернулся, увидел на лицах удивление. Ну сейчас я вам добавлю шока…

Я сместил долю.

Не туда, где её ждут, а чуть позже – на волосок, на четверть дыхания, – и мелодия вдруг поехала, закачалась, перестала маршировать и пошла вразвалку, с ленцой, будто ей некуда торопиться. Правая рука тут же нашла блюзовую ступень – ту самую грязноватую ноту между мажором и минором, которую в приличном обществе играть не полагается, – и уронила её в мелодию, как каплю чернил в воду.

За спиной кто-то вдохнул. Потом еще. Это была Зоя.

Я поймал ритм ногой. Носком сапога об половицу – раз, два, три, четыре, – и это оказалось не просто удобно, а необходимо: без притопывания вся конструкция расползалась. Я был сам себе барабанщик, сам себе контрабас и сам себе труба.

И тут меня понесло.

Я дал полный страйд – левая заходила по всей клавиатуре, прыгая через октавы так, что запястье загорелось уже через полминуты, а правая пошла импровизировать поверх, разбрасывая синкопы, срывая фразы на середине, отвечая сама себе. Темп полез вверх. Комната с её ширмой, керосинкой и сервизом за стеклом наполнилась звуком, которого в ней никогда не было: наглым, весёлым, ни на что не похожим.

Половица гудела. Чашки на столе тихо звякали в такт.

Я сыграл одну тему, соскользнул во вторую – медленную, тягучую, с ленивым переваливающимся басом. Дал ей три круга, каждый раз украшая иначе, а потом разогнал финал так, что руки почти перестали за мной успевать, и оборвал на резком аккорде.

Тишина.

Я снял ногу с педали и снова обернулся.

У Зои было такое лицо, будто при ней в комнату вошёл слон. Рот приоткрыт, глаза круглые, кусок торта на вилке так и не доехал.

А Ядвига Казимировна стояла, опершись рукой о край стола, качала головой. Звякнула система:

Отношение: Тихославская Зоя – «влюблённость» (повышена). Тихославская Ядвига Казимировна – «настороженность» → «изумление».

– Что это было? – спросила она наконец.

Голос у неё сел.

– Ну… – я пожал плечами. – Так, ничего особенного.

– Николай Петрович. – Она подошла ближе. – Не морочьте мне голову. Я слышала регтайм, я слышала синкопы. Но вы сейчас играли не регтайм. Что это?

– Это… – Я подбирал слова осторожно. – Это то, что теперь играют в Америке. Джаз называется.

– Джаз, – повторила она. – Я слышала это слово. У нас в клубе оркестр, они называют себя джазом, но они играют фокстроты.

– Ну, они не совсем виноваты. С пластинок много не разберёшь, а джаз подразумевает импровизацию.

– А вы где так научились⁈

Вот он, главный вопрос.

– С пластинок и разобрал, – сказал я. – Моряки привозят. Ну и на концерты пару раз сходил.

– К Цфасману?

Да она сама мне подсказывает!

– Да, к нему. Пианисты его оркестра много импровизируют.

– Как именно?

Я развернулся к ней на табурете. – Тут нет нот, которые надо выучить. Есть сетка – последовательность аккордов, она короткая, повторяется по кругу. А сверху ты играешь что хочешь, каждый раз новое. Хоть двадцать кругов подряд, и все разные.

Она молчала секунд пять.

– Вы хотите сказать, что вы это сейчас сочиняли?

– Ну да.

Она отошла к окну, постояла спиной, потом вернулась. Зоя тайком показала мне большой палец.

– Николай Петрович. Я тридцать лет за инструментом. Я знаю, что такое импровизация, – Бах импровизировал, у Листа была школа, это умели. Но то, что делали сейчас вы… – Она поискала слово. – У вас руки живут отдельно друг от друга. Левая ведёт железный ход, а правая при этом гуляет сама по себе и не сбивается. Удивительно!

И вдруг спросила совсем другим тоном:

– Зачем вам армия?

– То есть?

– У вас талант. Настоящий! – Она смотрела на меня в упор. – Вам двадцать пять лет. Вас возьмут в консерваторию, даже с вашими пробелами возьмут – за одну эту голову и эти руки. В Москве, в Ленинграде. Через три года вы будете играть в филармонии, а не месить грязь на полигоне. Вы понимаете, что вы делаете со своей жизнью?

Зоя за столом смотрела на меня, приоткрыв рот, и в глазах у неё было очень опасное выражение – что-то вроде «а ведь маман права».

Ага, подумал я.

В консерваторию. Три года учиться, потом филармония, гастроли, программка с фамилией. Аккурат к сорок первому году я стану приличным пианистом с бронью или без брони, а в сорок первом Одесса сядет в осаду, и потом сюда войдут румыны и немцы. И буду я, значит, играть в полковом клубе марши для оккупационного гарнизона – за паёк и за то, чтобы не расстреляли. Или не буду. Тут уж как повезёт.

Прекрасная перспектива. Спасибо, Ядвига Казимировна, жду квеста от системы.

– Не могу, – сказал я вслух – Да и не хочу.

– Почему⁈

– Потому что скоро будет война. – Я сказал это ровно, и в комнате опять стало тихо. – И на ней нужны будут совсем не пианисты.

– А кто?

– Те, кто сейчас месят грязь на военных полигонах.

Ядвига Казимировна очень долго на меня смотрела.

Она ведь знала про войну больше, чем я. Она четыре года смотрела ей в лицо через операционный стол, и никакие мои сорок восемь трудоденных справок этого не заменят.

И она не стала спорить.

Не сказала «что вы такое говорите» и не сказала «типун вам на язык». Просто медленно кивнула – раз, другой – и опустила глаза.

– Хорошо, – сказала она. – Хорошо, Николай Петрович. Только вы играйте иногда. Не бросайте. Такое бросать – грех, а я, между прочим, женщина верующая, хотя об этом в анкете сейчас не пишут.

Отношение: Тихославская Ядвига Казимировна – «изумление» → «расположение».

– Договорились.

Она подобрала со стола две чашки, потянулась за блюдцами.

– Пойду уберусь и посуду помою.

Зоя вскочила.

– Мама, я помогу!

– Займись гостем, – сказала Ядвига Казимировна, не оборачиваясь. – Я сама.

И вышла с посудой в длинный коридор, где пахло жареным луком и хлоркой.

А мы с Зоей остались вдвоём в комнате с открытым пианино.

И я, честное слово, впервые за этот вечер выдохнул. Вроде пронесло.

Глава 28

Дверь за Ядвигой Казимировной закрылась, и в коридоре послышались её шаги.

Мы с Зоей посмотрели друг на друга. А потом нас магнитом потянуло друг к другу.

И через полторы секунды мы сидели рядом на её кровати за ширмой, и целовались так, будто у нас отбирали время по секундомеру.

Причём Зоя ухитрялась при этом ещё и говорить. Между поцелуями, шёпотом, торопливо:

– Коля, ты… ты чего молчал-то… ты же вообще… я думала, ты просто военный…

– Просто военный.

– Не просто! – Она отстранилась на сантиметр, посмотрела на меня совершенно шальными глазами. – Мама сказала – ты талант. Она никогда никого не хвалит, никогда, я в жизни не слышала…

– Зоенька…

– Что?

– Помолчи полминуты.

– Не могу, – сообщила она и снова полезла целоваться. – И ты такой умный, ты с ней про Дидерихса, а она аж… м-м…

Тут она наконец замолчала, потому что моя рука уже была у неё под платьем, и разговоры кончились сами собой. Попытка прорваться под панталоны не удалась, там было все плотно сжато, но даже этот невинный петтинг вызвал бурную реакцию Зои. Она задрожала, тихо ахнула.

Все это продолжалось те самые полминуты, потом резко кончилось.

– Коля! – Зоя перехватила моё запястье. – Ты с ума сошёл? Сейчас мама войдёт!

– В нашу «хату»?

Зоя фыркнула. Потом прыснула. Потом уткнулась мне в плечо и затряслась, зажимая себе рот ладонью, чтобы не заржать в голос на всю коммуналку.

– Дурак, – выговорила она наконец. – Господи, какой ты дурак.

– Зато с талантом!

– В хату… – Она вытерла глаза. – Всё, теперь это наше слово. Секретное. Скажешь при маме – я умру от стыда.

– А ты не умирай.

– Тогда не говори.

* * *

Дверь скрипнула ровно в тот момент, когда всё это стало окончательно неприличным.

Мы отскочили друг от друга с быстротой, которой позавидовал бы мой взвод на учениях. Зоя оказалась на другом конце кровати и очень внимательно рассматривала свои руки. Я обнаружил, что стою у пианино и с большим интересом изучаю стопку нот.

Ядвига Казимировна вошла, поставила на стол вымытые чашки и оглядела нас.

Красную до ушей дочь. С зацелованными губами. Меня, сосредоточенно листающего чужие ноты вверх ногами.

И усмехнулась уголком рта.

– Молоко кончилось, – сказала она. – И масло. Схожу в лавку, пока не закрыли.

Она сняла с гвоздя платок, повязала, взяла с подоконника пустой бидончик и авоську.

– Николай Петрович, проводите меня до подъезда.

Зоя побледнела. Я поймал её взгляд и подмигнул: спокойно, Маша, я Дубровский. Очень мощный Дубровский. Тот, помнится, тоже жил под чужой личиной. Причем французского препода, не кот чихнул.

Хотя сам спокоен не был ни капли. Сейчас будет сереьезный разговор – подумал я, спускаясь следом за ней по щербатым ступеням. Про намерения, про оклад, про то, что моя дочь порядочная девушка, а вы, молодой человек, извольте объясниться и определиться.

Я ошибся.

В подъезде она остановилась, посмотрела на меня.

– Николай Петрович.