Текст книги "Красный код. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Два отверстия сидели там, где у чёрного силуэта были бы глаза. Пять, ровной дугой, – ниже.

Мишень улыбалась.

Строй сломался сам собой – головы вытянулись, задняя шеренга напирала на переднюю, кто-то присвистнул, и осёкся, и стало слышно, как хлопают на ветру другие мишени. Долговязый боец в первой шеренге – чубатый, с нахальными глазами – сказал вполголоса, ни к кому:

– Ото ж… нарисовал.

Я повернулся к Олейникову. Тот счастливо улыбался.

Дебаф «Раскушен» снят. Условие «делом, а не словом» выполнено. Командир полка Олейников: первое впечатление исправлено, отношение улучшено.

А следом, не дав первой плашке погаснуть:

Получен баф: «Улыбка на сорок шагов» (7 суток). Заявка на авторитет принята. Личный состав взвода: внимание и лояльность повышены, социальные проверки облегчены. Внимание: аванс, а не капитал. Авторитет, не подкреплённый делом, тает.

Аванс. Понял, не дурак.

– Видали, орлы? – Олейников взял мишень у Фомина, повертел, хмыкнул с таким удовольствием, будто сам стрелял. – Вот вам и командир. Специально, понимаешь, обученный. – Он вернул лист старшине. – Эту художественность – в канцелярию взвода, под стекло. Для истории. Покажем комдиву, если приедет послезавтра – И мне, уже вполголоса, с прищуром: – Ловок. Погляжу, каков в остальном. План занятий взвода – мне на стол до конца недели. Всё, хозяйствуй, Ковалёв, а я до штаба.

Он козырнул строю и пошёл через поле – прямой, широкий, и только я, шедший с ним от лазарета, знал, чего ему стоила эта прямизна.

Я повернулся к взводу.

– Командиры отделений – ко мне. Остальным – вольно, оправиться. Разрешаю закурить, не покидая строя.

Их вышло трое, и стали передо мной по старшинству отделений. Представились.

– Командир отделения Иван Селивёрстов – сказал первый. Невысокий, со шрамом на щеке, лет двадцати пяти, а глаза старше него лет на двадцать – голубые, спокойные, смотрящие не на меня, а как бы сквозь, на что-то за моим плечом; так смотрят охотники и часовые. Руку к виску поднёс скупо, без шика. Больше не сказал ничего.

– Командир отделения Гнатюк! – второй грохнул так, что с бруствера сыпануло песком. Широкий, чернявый, с весёлой белозубой мордой, и когда он козырял, я увидел его руку – в мелких синих точках, въевшихся под кожу, от пальцев до запястья. Бывший шахтер?

– Командир отделения Капустин – третий был постарше, под тридцатник, с облупленным носом и просмолённым, дублёным лицом, какое бывает у людей с воды. Говорил, окая по-южному, мягко.

– Сверхсрочники?

– Так точно – ответил за всех Капустин

– Добро. Знакомиться будем с каждым, начнём с завтра, – сказал я. – Кто у нас начальник канцелярии взвода?

– Писарской частью красноармеец Вербицкий заведует, товарищ командир взвода. – Фомин чуть шевельнул подбородком в сторону: у ящиков, в конце строя, стоял тонкий белобрысый боец в очках, круглых, железных, – и по тому, как он стоял, было видно, что строй для него место непривычное. Явно не старослужащий. Да еще и без винтовки. Выдавал патроны?

– Старшина. Стрельбу закончить. Оружие разрядить, осмотреть, ведите взвод в оружейную сдавать винтовки – потом на ужин.

– Есть на ужин – Фомин козырнул мне, улыбнулся. Теперь смотрел на меня новыми глазами – не любящими, нет, до этого было как до Луны, но уже без той снисходительности, с которой встречал.

– Взво-од! – Фомин повернулся к строю, и голос его раскатился над полем прежней хозяйской медью: – Разряжай! К осмотру!

Защёлкали затворы. Фомин пошёл вдоль шеренги – неторопливо, заглядывая в каждый патронник, проверяя, и делал он это на совесть, не для показа: службу знал.

– Вербицкий – ко мне!

Красноармеец испугался, пошел пятнами. Чеканя шаг вышел вперед, отдал честь.

– Красноармеец Вербицкий по вашему приказанию прибыл.

– Идешь со мной.

Взвод тем временем свернулся в колонну и утопал в сторону казарм. На прощание Фомин рявкнул «Запевай», бойцы затянули:

…С неба полуденного

жара не подступи,

Конная Буденного

раскинулась в степи!

Не сынки у маменек

в помещичьем дому,

Выросли мы в пламени,

в пороховом дыму…

– Тим, что это за песня? – поинтересовался я у ИИ

– Конница Буденного – откликнулась нейросетка – Слова Асеева, музыка Давиденко. Проиграть полностью в исполнении Большого Академического хора? Два трудодня.

Ага, сейчас. Разбежался! Мне эти трудодни ой как тяжело достаются, буду экономить.

– Ну, товарищ Вербицкий, – повернулся я к писарю. – Пойдем поужинаем и потом покажешь мне ваше бумажное царство.

* * *

Пока шли до столовой, я решил не терять время даром.

– Рассказывай, Вербицкий. Что у тебя в ведении?

Он приладился к моему шагу, поправил очки и начал перечислять. С первых же слов стало ясно: вот тут человек дома, в теме разбирается.

– Именной список личного состава с отметками о прибытии и убытии. Алфавитная книга. Журнал боевой подготовки. Ведомости на имущество – вещевое, обозное и специальное, отдельно. Книга выдачи оружия. Расход боеприпасов по стрельбам. Переписка входящая и исходящая, в двух папках. И секретная часть, товарищ командир взвода, но она в ящике, под печатью, про неё лучше на месте.

– Расход боеприпасов… И сегодняшний записан?

– Так точно. Винтовочных двести семнадцать. – Он чуть замялся. – И семь наганных. Ваши. Я записал с рубежа, по факту стрельбы, а основание… основанием поставлю «проверка и пристрелка личного оружия». Правильно?

Я покосился на него. Ничего себе у него калькулятор в голове…

– Правильно, – сказал я. – А если б я не спросил?

– Доложил бы завтра со сводкой. Патрон казённый, товарищ командир взвода. Он сам себя не спишет.

В столовой нашего взвода еще не было. Мне по-хорошему полагалась комсоставской закуток, который был отделен от общего зала этажеркой с горшками с цветами, но на довольствие меня ещё не зачислили, и я взял миску на общей раздаче и сел с краю, напротив Вербицкого за свободный стол.

– Теперь по оружию, – спросил я вполголоса, поглощая макароны по-флотски. Стук ложек вокруг стоял такой, что лучшей звукоизоляции не придумаешь. – Что во взводе, кроме винтовок Мосина?

– Два ручных пулемёта Дегтярёва. Наганы у младших командиров, пять штук. Десяток учебных гранат РГД-33. Боевых нет. Дальше по особой ведомости: маскировочные халаты белые, тридцать шесть, летние балахоны защитные, сорок. Компасы Адрианова, двенадцать. Бинокли – три. Ножницы для резки проволоки, ножи финского образца – по описи, в цейхгаузе. Лыжи. Две лодки разборные, в сарае при складе, за них отвечает отделённый Капустин, он их сам смолил. И… – Вербицкий оглянулся на гомонящий зал и понизил голос до того, что мне пришлось наклониться, – подрывное имущество. Погребок за оружейной, пост номер три. Тол: шашки по семьдесят пять граммов и по четыреста, учебные отдельно. Шнур огнепроводный. Капсюли-детонаторы – в железном ящике и в другом помещении, хранение раздельное, как по наставлению. Электрозапалов нет. Подрывная машинка затребована ещё в декабре – не прислана.

– Кто из взвода это всё умеет?

– По-настоящему – отделённый Гнатюк, он с шахты, запальщик. Остальные… – писарь замялся, подбирая казённое слово, – ознакомлены.

– Ознакомлены, – повторил я. – Ладно. Теперь честно, Вербицкий: чем взвод занимался эти полгода? Не по отчетам, а как есть.

Он положил ложку. За соседним столом заржали – чубатый певец рассказывал что-то, изображая руками не то стрельбу, не то рыбалку, – и под этот шум Вербицкий заговорил, глядя в миску:

– Стрелковая – много, этого не отнять, старшина на неё патронов не жалел, и лимит нам шёл щедрый, по отдельной разнарядке. Строевая подготовка. Физическая. В основном подтягивание, кроссы. Окопное дело. Караулы. В январе – лыжные марши, три. А специальное… – Он посчитал что-то про себя. – Осенью приезжал командир из разведотдела дивизии, дважды. Выводил взвод в поле, без оружия, отрабатывали скрытое выдвижение и наблюдение за объектом, учили давать координаты артиллерии. Развернули полевой телефон. И один выезд был на дивизионный сапёрный полигон, с практическим подрывом.

– А в новом году?

– С января специальных занятий не проводилось, – сказал он понизив голос.

Почему – я знал и так. В январе чекисты начали корежить разведотдел в дивизии. Троцкисты сами себя не вычистят.

Глава 4

Доедали молча. Появился наш взвод, занял два длинных стола справа. Красноармейцы с уважением поглядывали на меня, перешептывались.

– К приему пищи приступить! – скомандовал Фомин, когда разнозчики поставили на столы миски с макаронами по-флотски, хлеб, компот.

Взвод застучал ложками, Вербицкий положил свою, произнес:

– Можно вопрос, товарищ комвзвода?

– Давай

– Вас так научили стрелять в учебке Разведупра?

– И не только стрелять.

Я задумался над дальнейшими планами. Глобально, надо бы загрузить из ии учебник спецназовца. Наверняка, у него есть что-нибудь на эту тему.

– Тим, из чего складывается обучение разведывательно-диверсионного подразделения? Подготовь короткую справку.

– Обзорная справка, вводный уровень – пять трудодней. Подтвердите.

Я поморщился, будто у меня из кармана эти трудодни вынимали живьём. Подтвердил.

Справка-обзор. Уровень: вводный. Стоимость: 5 трудодней (списано).

Тема: подготовка разведывательно-диверсионного подразделения.

Профильное наставление, доступное на текущий момент: Старинов И. Г., «Подрывное дело для партизан и диверсантов», изд. разведотдела УВО, 1932; дополнение – «Тактика диверсий», 1933. Экземпляры имеются в секретной части взвода.

Содержание наставления: свойства взрывчатых веществ и расчёт зарядов; взрывание огневое и электрическое; подрыв рельса, моста, опоры; устройство и преодоление заграждений; действия группы у объекта – выход, налёт, отход, отрыв от преследования; наблюдение за объектом; сигнализация; закладка тайных баз в своём тылу; конспирация и связь с населением.

Не отражено в наставлении:

– огневая прикладная стрельба (на скорость, в движении, накоротке, взаимодействие снайперов и пулеметчиков);

– рукопашный и ножевой бой как система;

– полевое выживание, автономность;

– радиосвязь (в наставлении Старинова – сигнализация флажком, ракетой);

– медпомощь и вынос раненого;

– слаживание группы, психологическая устойчивость.

– методы экспресс-допроса и специальной маскировки на местности

Вывод: наставление охватывает выход к объекту, подрыв и отход. Действия подразделения при длительном автономном пребывании в тылу противника в наставлении не разработаны. Систематизированного источника по данному разделу в игровом контуре не обнаружено.

Понятно. В наставлении Старинова описано, как дойти до объекта, взорвать его или штурмануть и быстро уйти. А что делать, если уйти не вышло, надо долго ждать чего-либо или отряд застрял там на месяц, – не написано.

Взвод доел ужин, Фомин скомандовал конец приема пищи. Красноармейцы встали, принялись по двое выходить наружу. Мы пристроились с Вербицким в конец колонны.

* * *

Канцелярия взвода оказалась комнатушкой при спальном помещении – стол, табурет, полка с папками, выровненными по обрезу как по линейке, и в углу окованный железом ящик на замке, с пластилиновой печатью на шнуре. Вербицкий зажёг лампу, и стало видно, что чернильница у него натерта до блеска, а перья лежат по ранжиру, как патроны в обойме.

– Секретная часть, – сказал он и посмотрел на ящик так, как смотрят на собаку, которая может и укусить. – Печать старшины, но по описи числится за мной. Товарищ командир взвода… вы теперь примете?

– Приму. Вскрывай.

Он снял печать, щёлкнул замком. Внутри лежали стопкой серые брошюры с грифом и номерами на обложках – я взял верхнюю: «Подрывное дело для партизан и диверсантов», часть первая, издание IV отдела штаба УВО, Киев, 1932. Ага, то самое, про которое мне написал Тим. Под ними – тонкая пачка карт-верстовок нашего берега и румынского, старых, ещё с ятями кое-где в названиях. И отдельно, в клеёнчатой обложке, перевязанная тесёмкой папка.

– Это что?

– Переписка с разведотделом. – Вербицкий сглотнул. – За подписью… прежнего начальника. Которого… который…

– Я понял. Давай сюда.

Вот оно. Три недели этот парень жил с папкой врага народа под печатью – уничтожить нельзя, по описи, а хранить страшно, и спросить некого – а вдруг донесут?. Я развязал тесёмку, и, честно скажу, руки у меня тоже подрагивали. В голове уже рисовалось: мобилизационные предписания, объекты на том берегу, мосты, которые взводу валить в первый час войны с Румынией, схемы, шифры – то, ради чего всё это затевалось.

Я читал бумагу за бумагой, и картинка съёживалась на глазах.

Требование на подрывную машинку – то самое, октябрьское, с резолюцией «отпустить по наличию». Переписка о зимнем обмундировании. Циркуляр о порядке отобрания подписок о неразглашении – у всего личного состава отобраны, приложен список. Предписание выявить и представить списком красноармейцев, владеющих молдавским и румынским языком, – исполнено, список ушёл в дивизию, копия подшита. Указание изучать приграничную полосу по картам и вести журнал наблюдения – с пометкой Вербицкого: «карты крупного масштаба не поступали». И последняя бумага репрессированного, от начала декабря: «провести рекогносцировку с целью подбора в полосе расположения мест, пригодных для скрытного размещения секретного имущества». Без единого уточнения – какого имущества, где, зачем. Через неделю после этой бумаги подписавшего взяли, и рекогносцировка так и осталась строчкой.

Всё. Ни мостов, ни объектов, ни шифров. Хозяйственная труха, циркуляры да недоисполненные указания. Настоящие планы – если они вообще были на бумаге – лежали в дивизии, а вернее всего, остались в голове у человека, из которого их теперь выколачивают совсем другие люди и совсем для другого дела.

Не знаю, чего во мне было больше – разочарования или облегчения. Пожалуй, облегчения: держать в своём ящике карту войны с Румынией мне сейчас, с моим-то счастьем, было бы совсем не с руки. Но такой карты скорее всего нет даже у Гуляева.

– Значит, так, Вербицкий. – Я сложил бумаги обратно, завязал тесёмку. – Пиши акт. «Мною, командиром сапёрно-маскировочного взвода Николаем Ковалевым, при приёме дел и секретной части обнаружена переписка за подписью бывшего начальника разведывательного отдела штаба дивизии. Ввиду изложенного считаю необходимым означенную переписку сдать в разведывательный отдел штаба дивизии для решения». Опись вложения – по листам, каждый лист пронумеровать, подшить. Завтра опечатаем и отправим с нарочным.

– Зачем, отправлять, товарищ Ковалев? Гуляев наверняка с комдивом приедет в полк 23-го.

– Действительно. Ему и сдадим по описи – согласился я – А заодно узнаем, почему во взводе нет автоматов.

В этот момент в канцелярию заглянул хмурый Фомин.

– Товарищ командир, взвод занимается чисткой оружия после стрельб. Потом свободное время. А что это вы про автоматы интересуетесь?

Я решил немного обострить разговор, да и вовлечь Фомина в наше общение:

– Нас учили на базе Разведупра, что будущее за автоматическим оружием, стрелковый бой будет накоротке, важна не точность, а плотность огня.

– Ну это вряд ли… – засомневался старшина – Новобранца поди обучи автомату, он его сломает или заклинит в первом же бою. Да и нет их. Я читал про ППД-34 Ковровского завода в Красной Звезде. Капризная, тяжелая, поставки начнутся не скоро, все еще отзывы собирают.

Дальше Фомин начал ругать ДП-27. С ним тоже было все плохо. Главный минус – возвратно-боевая пружина под стволом. Она сидела прямо под кожухом, у газовой каморы, грелась от долгой стрельбы, «садилась», теряла упругость – и пулемёт начинал давать задержки, недосылы. Лечилось это только заменой пружины, а ее еще поди поменяй во время боя….

Дальше – магазин. Плоский дисковый «блин» на 47 патронов: штука надёжная в подаче, но громоздкая, тяжёлая, легко мнётся, в помятый диск патроны клинит. Снаряжается медленно и лучше специальным прибором, а не пальцами. Носить эти блины – морока: они плоские, широкие, в подсумок нормально не лезут, бренчат. Три-четыре снаряжённых диска – уже заметный груз и объём. Именно поэтому для ручного (!) пулемета выделялся не только стрелок, но и второй номер, который все это таскал.

Третий существенный минус – нет сменного ствола. В тяжелом, напряженном бою перегрелся – жди, пока остынет.

– Постараюсь договориться насчет ППД – может удастся выбить для взвода пару штук. Хотя бы пока для тренировок.

Фомин скептически на меня посмотрел, хотел что-то сказать, но тут пришел вестовой. Меня к себе звал особист. Ну вот и квест сейчас закрою. Или он меня закроет…

* * *

Вестовой привёл меня не в штаб, а в отдельный флигелёк на задах, где я ещё не был. Дверь, обитая войлоком, лампочка над крыльцом – редкость, электричество тут не везде. На двери таблички не было никакой, и это говорило больше любой таблички.

– Особый отдел, – обронил вестовой, козырнул и растворился в темноте, будто его и не было.

Я одёрнул гимнастёрку, постучал.

– Да-да-да, заходи, дарогой, открыто! – раскатилось изнутри так радушно, что я на секунду решил, будто ошибся дверью.

Комната оказалась тёплой, обжитой. Радиоприемник, полки с книгами и посреди неё стоял накрытый стол. Не «чайку попить» – настоящая «поляна»: запотевший графин, две рюмки, чёрный хлеб, сало розовыми пластами, солёные огурцы, лук, банка тушёнки, вскрытая и выложенная на тарелку горкой, плитка шоколада. Богато! Из-за стола мне навстречу поднимался человек, широко разведя руки, будто собирался обнять родного брата, которого не видел с империалистической.

– Пришёл! Ну наконец-то пришёл! – Он вышел из-за стола, стиснул мою ладонь обеими руками, потряс, заглянул в лицо снизу вверх – росту в нём было немного, зато вширь на двоих. Смуглый, черноволосый, с проседью на висках, с крупным носом и такими тёплыми карими глазами, что хотелось им верить сразу и во всём. Лет сорока пяти. Гимнастёрка распояской, ворот расстёгнут.

– Гогоберидзе, Шалва Ираклиевич. Начальник особого отдела полка. А ты – Ковалёв, знаю, знаю, весь полк уже знает, как ты сегодня из нагана расписался. Художник! Садись, садись, дарогой, в ногах правды нет. Нет ее и выше!

Начальник особого отдела. Уровень 18. Роль: госбезопасность, контрразведка в полку.

Восемнадцатый. На семь выше Шведко, на три – врача. Выше всех, кого я тут встретил, кроме комполка. И вот этот-то восемнадцатый уровень наливал мне сейчас в рюмку, приговаривая, и рука у него не дрожала ни капли.

– Ты не смотри, что у меня тут… – он повёл вокруг рукой, будто извиняясь за скромность. – Служба такая, сиднем сижу, гостей мало. А тут – новый человек, командир, да не простой, из Москвы, из самого Разведупра! Такое дело доверили нашему полку – взвод! Особый! Я как узнал – обрадовался, честное слово. Думаю: приедет, обживётся – обязательно позову, посидим по-человечески. Ну, за знакомство. За тебя, Николай.

Он поднял рюмку, и деваться было некуда. Мозг работал на два фронта: один следил за руками и словами хлебосольного Шалвы Ираклиевича, другой холодно отсчитывал – душа-человек, объятия, стол в феврале, наливает первым и много. Самый опасный зверь не тот, что рычит. Тот, что мурлычет и трётся о ногу.

Выпили. Водка обожгла, прокатилась вниз.

Получен дебафф: «Первая пошла». Кровь принимает алкоголь. Внимание и самоконтроль слегка снижены. Развяжется язык – развяжется дело.

Ага. Спасибо, предупредили.

Я думал закусить сразу, а потом вспомнил чёрно-белый фильм с Бондарчуком напротив немецкого коменданта, стакан в кулаке. «После первой не закусываю». Вот и хорошая возможность на особиста произвести впечатление, посмешить.

– Э, а закусить? – Шалва Ираклиевич подвинул мне тарелку. – Сало какое, слушай, сам солил! Давай, не стесняйся!

Ох, переигрывает Гогоберидзе… Совсем он не похож на типового кавказца, сколько не путай о с а.

– После первой не закусываю, Шалва Ираклиевич. Привычка дурацкая, с курсов ещё.

Он замер на полмгновения – я поймал этот стоп, короткий, как осечка, – и захохотал, откинувшись, хлопнув себя по колену.

– Ва-ах! Слыхал присказку, но чтоб живого человека! Уважаю. – И тут же, не переводя духа, полез наливать по второй. – Тогда по вторую сразу, чтоб первой не скучно было!

– Между первой и второй – перерывчик небольшой – согласился я, чем вызвал новую порцию смеха.

И покатился разговор. Шалва вёл его как хороший тамада ведёт застолье – вроде бы никуда не гонит, а гости уже там, где ему надо. Про Москву спросил тепло: как там теперь, метро, говорят, открыли, правда? Красиво? Я – про метро, охотно, я его в той жизни каждый день топтал, врать не приходилось. Про дивизию Пролетарскую: а командовал у вас кто, не Онуприенко ли? Я плечами: нашего комдива я, товарищ уполномоченный, издали видел, взводному до комдива как до неба. Про курсы: а под Москвой стояли где, не в Кучине? Хорошие места, я бывал. Я – что сидели взаперти, город из окна, названий не давали, служба.

Третья пошла следом за второй.

Получен дебафф: «Вторая догнала». Опьянение усиливается. Тянет говорить больше, чем нужно. Осторожно: собеседник трезвее, чем кажется.

Вот это я и сам видел. Шалва Ираклиевич пил вровень со мной, рюмку в рюмку, но зрачок у него держался ровно, а рука, разливавшая по третьей, была тверда, как у хирурга. Он пьянел артистически: розовел, ослаблял ворот, смеялся всё раскатистее, ронял «э, дорогой» – и при этом ни на секунду не терял нити. Спросит – и смотрит. Не в лицо даже. На руки, на паузу перед ответом, на то, как я тяну «э-э» перед именем. Потом еще наливает.

А вот тут-то мне и повезло. Я был сыт. Плотно, по-настоящему сыт – макаронами по-флотски, не зря брал добавку. Полный желудок водку держит, гасит, растягивает; на голодного она валится сразу, а во мне сейчас плавала, всасывалась медленно, и хмель шёл не тот бешеный, что рвёт язык с цепи, а ленивый, тёплый, вполне управляемый. Голова оставалась при мне. Врал я трезво.

И тогда я решил дать ему то, чего он ждёт. Пусть получит своего пьяненького взводного – и успокоится.

Я начал плыть. Понемногу, без наигрыша, как оно и бывает. Замедлил речь на полтакта. Стал повторяться – «хороший вы человек, Шалва Ираклиевич, вот честное комсомольское, хороший». Пролил чуть-чуть, вытер рукавом, извинился длинно. Оперся локтем, промахнулся мимо края. Глаза сделал маслеными и добрыми. По седьмой выпил уже вроде как через силу, крякнул, полез-таки за огурцом – сдался, мол, поплыл человек, закусил, всё, готов.

– Люблю Кавказ, – понёс я, покачиваясь. – Никогда не был, а заранее люблю. Горы там… орлы… Вы, Шалва Ираклиевич, за меня не беспокойтесь, я хоть и молодой, а я взвод… я им покажу… они у меня забегают, залётчики эти… я их всех насквозь…

Гогоберидзе слушал, подперев щёку, и я видел, как из его тёплых глаз потихоньку уходит интерес. Пьяный болтун – не добыча. С пьяного что возьмёшь: развезло сопляка с семи рюмок, хвастает, лезет обниматься. Не боец. Не орешек. Скучно.

– Э, ладно, ладно, – он похлопал меня по плечу, уже без прежнего огня. – Ты, дорогой, того… намаялся сегодня. Первый день, дело такое. Иди спать, а то развезло тебя с непривычки. – Он поднялся, помог мне встать, придержал за локоть по-отечески. – Ещё посидим, не последний день живём. Взвод принимай, служи. Понадоблюсь – я тут всегда, заходи, сообщай что важного узнаешь, ладно?

Это он меня так в стукачи вербует? Я неопределенно потряс головой, потом сделал вид, что чуть не упал. Оперся о стену.

– Спасибо… спасибо за хлеб-соль… – Я потряс ему руку двумя своими, копируя его же встречу – Хороший вы… душевный…

– Иди, иди.

Я вышел в холодную темноту, и меня и вправду качнуло – холодный воздух после тёплой комнаты ударил в голову, добавил к сыгранному настоящего. Но голова была почти ясной. Флигелёк за спиной светился одним окном, и я знал, не оборачиваясь, что Шалва Ираклиевич стоит сейчас и смотрит, как я иду через плац. Так ли пьяно иду, как пил.

Я шёл, как надо. Заплетаясь ровно настолько, насколько заплетался бы обычный взводный после семи рюмок на голодный – то есть на сытый, но об этом Гогоберидзе знать не полагалось – желудок.

За углом казармы, там, где меня уже не видно было из окна, тёплый экран развернулся сам собой.

Задание «Личина» – квест завершён успешно. Поздравляем! Проверка на прочность легенды пройдена. Оперуполномоченный Гогоберидзе Ш. И. вёл разведывательный опрос под видом дружеского застолья. Легенда устояла. Отношение особого отдела: «под наблюдением, без интереса» – лучшее из возможного. Награда:

И следом, без паузы, две плашки рядом, обе тёплые, обе манящие:

– Награда! Навык «Трезвый ум» – сопротивление алкоголю и дурману; в застольях и допросах голова держится дольше. Уровень 1, базовый.

Вторая плашка предложила выбрать и проапгрейдить один из военных навыков. Выбрал Рукопашный бой. Плюс единичка – уровень 2. Так победим! В голове угнездились новые приемы. Удары ногами, подсечки…

Спасибо Шалве Ираклиевичу! Надо будет к нему зайти, еще разок бухнуть, глядишь так прокачаюсь…

Я потёр лицо ладонью. В голове приятно шумело, и это был специфический шум – водка своё всё-таки взяла. Причем наглядно – здоровье упало на единичку.

Глава 5

У каптёрщика ещё горел свет. Я забрал у него бельё – простыни жёсткие, серые, пахнущие складом и утюгом, наволочку, вафельное полотенце, – расписался в амбарной книге корявой, поплывшей подпись. Каптёрщик, заспанный, глянул понимающе: знал, поди, откуда я иду, тут все всё знают. Как и о методах Шалвы. Ну ничего, с 7 рюмок меня не вынесет, а дебафы к завтра спадут.

В своей угловой комнате я застелил койку, скинул сапоги, гимнастёрку, повесил на гвоздь.

Начал разбирать чемодан. Надо что-то решать с ТТ и шифровальной книжкой. Все время на себе их не протаскаешь. Я прошелся по комнате, попробовал половицы. Парочка была прогнивших, их оказалось легко поддеть. И в этот импровизированный тайничок, я спрятал свои секретики. Потом развесил вещи из чемодана, лёг. Панцирная сетка спружинила, приняла.

Лежал я, честно говоря, как выброшенный на берег – день был длиной в неделю. Но сон не шёл. За стенкой кто-то из красноармейцев всхрапывал с присвистом, рама подрагивала от сквозняка, и в голове ещё крутилась карусель: мишень, Фомин с фанерой на вытянутых руках, ласковые глаза Гогоберидзе поверх рюмки. Ладно. Раз не спится – проведём ревизию. Подобьём результаты.

– Статы. Полные.

Иван («Алекс»). Личина: командир Ковалёв Н. П. Уровень 4.

Интеллект – 5. Сила – 5. Скорость – 4. Здоровье – 8 из 9 (−1: алкоголь; восстановление во сне). Риск – 3 из 5.

Кошелёк: 64 трудодня, 611 рублей.

Навыки: «Стрелковая подготовка» – 2, «Рукопашный бой» – 2, «Трезвый ум» – 1, «Тихий шаг», «Каллиграф», «Радиодело», «Игра на фортепиано», «Торговец», «Звериное чутьё», «Строевая выучка».

Действующие эффекты: «Улыбка на сорок шагов» (6 сут. 21 ч.). «Первая пошла», «Вторая догнала» – истекают к 06:00.

Задания: «Голос из тени», «Плесень, что спасёт мир», «Основной закон».

Я полежал, глядя сквозь строчки в тёмный потолок, и стал сводить дневной баланс – столбиком. Приход: один взвод, сорок душ по списку. Одна комната с двумя окнами и видом на плац. Один командир полка, который из «раскушен» переехал в «погляжу, каков в остальном» – это дорогого стоит. Пройденный с особистом квест. Расход: семь наганных патронов, списаны Вербицким честь по чести. Семь рюмок у Шалвы Ираклиевича – этих никто не спишет, эти теперь мои. Хм… тут наблюдается какая-то непонятная закономерность.

Пять трудодней Тиму за справку. Минус единичка здоровья. Сальдо, как ни крути, в мою пользу. Для человека, которому утром сообщили, что респауна нет, а его тело лежит овощем в саркофаге за подписью юридического департамента, – прямо-таки блестящее сальдо.

На этой мысли всё хорошее настроение и кончилось.

Я ткнул в конвертик. Пусто. Ответа от юристов нет – да и рано, у них тридцать календарных дней на «рассмотрение обращения». Тридцать дней там. Сто двадцать – здесь. Четыре месяца я буду ходить по этому приграничью, козырять, принимать зачёты по стрельбе и ждать, пока какой-нибудь клерк снаружи соизволит открыть мой файл. А единственный человек, который эти файлы читал не по обязанности – ну, хочется верить, что не только по обязанности, – отстранён «на период служебной проверки». Понятно, кого назначили крайним.

Аркадий Петрович, Аркадий Петрович. Писать вам сейчас – всё равно что Ванька Жуков со своим «на деревню дедушке». Адрес есть, адресата нет. Дойдёт ли, прочтут ли, перехватит ли ваша служебная проверка – бог весть.

А я всё равно напишу.

Я прикрыл глаза и начал диктовать – без голоса, одними губами.

'Аркадий Петрович, здравствуйте. Это Алексей, сессия BT-0047. Да, я теперь в курсе своего внутреннего номера в Скайенете. Вот такая жизненная ирония… Знаю про ваше отстранение – юристы проговорились в уведомлении. Не знаю, в чём вас там проверяют, но если в моей коме – то зря: вы единственный, кто говорил мне правду ещё до всех подписей. Про боль, про войны, про край. Я подписал сам, с открытыми глазами, и готов подтвердить это хоть под протокол, если мои показания из капсулы что-то весят.

Репорты слать продолжаю, хоть и в пустоту: сны-«кат-сцены» больше не повторялись, аватар стабилен, легенда не провалилась.

Теперь главное, ради чего пишу. Ниже – письмо моей матери, Ефремовой Татьяне Николаевне, контакты у вас есть, я их сам вам оставлял перед погружением. Если вас вернут – перешлите. Не в тридцатидневный срок, не по регламенту, а по-человечески, сразу. Она сердечница, болеет диабетом, ей нельзя официальных уведомлений с пунктами и подпунктами. Ей можно только живое письмо от сына. Кроме вас, попросить некого.

Держитесь там. Алексей'.

Дальше было труднее. Куратору я утром строчил легко – а тут я лежал и минут десять смотрел в потолок, прежде чем нашлось первое слово. Врать ей нельзя – если это письмо вообще до неё дойдёт, значит, дела плохи и про капсулу ей уже рассказали. Пугать – тем более нельзя. Узкая тропинка.

'Мам, привет.

Если ты это читаешь, значит, моя командировка затянулась и тебе уже объяснили, почему я не выхожу на связь. Объяснили наверняка казённо и страшно, с медицинскими словами. Так вот, забудь их слова, слушай мои.

Со мной всё в порядке. Это не утешение, это отчёт: я ем (кормят, кстати, прилично, макароны с тушёнкой – ты бы одобрила), сплю, работаю и решаю задачи, которые мне по силам. Голова у меня ясная, руки-ноги при мне, и характер, как ты выражаешься, «весь в отца» – тоже при мне.

Теперь дела, по пунктам, как ты любишь. Аванс на твоём счету – трать. Не «отложу Лёшеньке на возвращение», а трать: аппарат, врачи, всё по списку, который висит у тебя на холодильнике под магнитом с Казанью. Вернусь – заработаю ещё, теперь я знаю как. С деканатом не воюй и не стыдись: академ так академ, отчислят – восстановлюсь, матанализ за десять лет не изменится ни на запятую, уж поверь.