Текст книги "Красный код. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Обращаем Ваше внимание на то, что обвинение во вредительстве, касающееся производства, испытаний требуется рассматривать с обязательным участием специалиста той же отрасли, не подчинённого ведомству, ведущему дело, и с занесением его мнения в дело. Без этого всякая техническая неудача – а их в новом деле всегда больше, чем удач, – становится удобным объяснением через умысел, и объяснение это будет применяться тем чаще, чем сложнее осваиваемая техника. Заметим особо: там, где неудача карается как измена, работники перестают браться за новое.

Третье. По исполнению приговоров. Внесудебные решения ограничить только лишением свободы. Труд неквалифицированных осуждённых обратить на работы, потребные обороне – строительство рокадных дорог вдоль западной границы, подъездных путей, полевых аэродромов, защищенные склады и хранилища, лесозаготовка и торфоразработки для приграничных гарнизонов. Работы эти в потребном объёме никем ныне не ведутся, а без них армия в первые же недели войны окажется привязана к немногим существующим коммуникациям.

Важный момент, на которое хотим обратить Ваше внимание. Об ответственности доносящего. Установить, что заведомо ложный донос влечёт наказание, равное тому, которое грозило оболганному. Ныне донос ничего не стоит подающему, а потому им сводят личные счёты и освобождают себе должности, квартиры и так далее. Пока эта цена не установлена, всякая проверка будет тонуть в потоке ложных сигналов.

Мы понимаем, что эти меры встретят сопротивление органов дознания, встречные аргументы («признание – царица доказательств» и др.), но считаем, что Вы способны разобраться в вопросе и отделить «зерна от плевел».

В заключение, хотели бы коснуться другого важного вопроса. А именно – о стрелковом вооружении пехоты и путях его развития.

Первое. Корень многих затруднений русской оружейной школы – винтовочный патрон с выступающей закраиной. Закраина удобна для однозарядной винтовки прошлого века и вредна для всего автоматического: она приводит к необходимости иметь громоздкие магазины, двойную подачу, что заканчивается капризной работой автоматики. Все армии, строящие новое автоматическое оружие, перешли или переходят на гильзу без закраины с проточкой. Рекомендуем принять патрон без закраины с баллистикой, равной трёхлинейному, – тогда переучивать войска стрельбе не потребуется, а проектирование пулемётов и самозарядных винтовок будет сильно облегчено. Переход строить постепенно: новый патрон – новому оружию, старый выпуск сохранить для существующего парка.

Второе. В настоящий момент Ваша пехота использует два разных пулемёта: тяжёлый станковый, неповоротливый и требующий воды (Максим), и лёгкий ручной (ДП), огневой силы которого недостаточно там, где нужно держать рубеж. Это два производства, два учебных курса, разные склады запасных частей и два порядка снабжения – и ни один из двух не годится для всего. Германия в настоящее время принимает на вооружение пулемёт нового рода, который упраздняет это разделение: один и тот же образец на сошках служит ручным, на треноге – станковым, ставится на машину и на зенитную стойку. Сведения об этом образце Вы можете добыть обычными путями через Вашу разведку.

Выгода здесь не столько оружейная, сколько хозяйственная и учебная. Один завод вместо двух. Один запас стволов, замков и частей вместо двух. Расчёт, обученный однажды, годен во всяком подразделении, и раненого номера заменяет любой солдат, а не только обученный этому образцу. В бою же подразделение перестаёт зависеть от того, успел ли подойти станковый пулемёт: огневая точка требуемой силы создаётся там, где она понадобилась, и переносится вместе с пехотой. Рекомендуем заказать такой пулемёт своим конструкторам, не копируя чужой образец, но приняв то же назначение, и наперёд объявить, что принятый образец заменит собою оба нынешних.

Третье. До готовности нового образца надлежит исправить состоящий на вооружении ручной пулемёт Дегтярёва, ибо он останется в войсках ещё многие годы. Известные нам его пороки: возвратная пружина расположена под стволом и от долгой стрельбы теряет упругость, отчего являются задержки и недосылы, а сменить её в бою невозможно; магазин дисковый, тяжёл и объёмен, легко мнётся, а помятый – вызывает утыкание патрона, снаряжается медленно и требует особого прибора; нет сменного ствола, и при перегреве расчёту остаётся ждать. Все три поправимы без нового завода: пружину перенести назад, в трубку позади ствольной коробки, где она нагрева не получает; ствол сделать быстросменным, придав второй ствол в запас; для магазина – либо принять коробчатый, либо, что дешевле, дать войскам простые машинки для снаряжения дисков и жёсткие укладки для переноски.

Четвёртое. Пистолет-пулемёт. Образец, ныне испытываемый Вашей армией (ППД), дорог, тяжёл и капризен – это нам известно, и это поправимо не улучшением его, а сменой самого подхода к производству. Оружие под пистолетный патрон не должно изготовляться, как винтовка, фрезерованием из поковки; его надлежит выделывать из листа штамповкой и сваркой, с наименьшей долей станочных работ. Тогда цена его станет ниже цены магазинной винтовки, а выпуск сделается возможен на всяком заводе, работающего со сваркой – что при развёртывании производства в военное время значит больше, чем достоинства самого образца. Магазин – коробчатый, секторный, на три десятка патронов: дисковые тяжелы, дороги и мнутся.

О потребном количестве. Опыт минувшей империалистической войны, и в особенности опыт германских штурмовых частей, показал, что исход пехотного боя решается на последних двухстах шагах и что решает его не меткость, а густота огня в первую минуту атаки. Наблюдения за расходом патронов свидетельствуют, что пехота в наступлении почти не ведёт прицельной стрельбы, – стало быть, дальнобойность и точность винтовки в эти решающие минуты не используются вовсе, а вес и стоимость её оплачиваются полностью. Отсюда следует вполне понятная логика: вооружить пистолетом-пулемётом не менее трети пехоты – тех, кому назначено идти впереди и драться в траншее, – а остальным оставить магазинную винтовку. Стоимость такого перевооружения ниже стоимости обучения того же числа стрелков меткой стрельбе, а результат надежнее. Разумно иметь два образца на одних началах: полновесный с деревянным прикладом – линейной пехоте, укороченный со складным – экипажам машин, орудийным расчётам, связистам, сапёрам, взамен пистолета, каковой в современном бою вообще бесполезен.

Пятое. Самозарядная винтовка под винтовочный патрон с закраиной будет капризна всегда – предлагаем вообще ее снять с производства.

Шестое. О состоящем на вооружении станковом пулемёте системы Максима. Заменить его в короткий срок невозможно, и мы этого не предлагаем: он останется главным станковым пулемётом армии в течение всей грядущей войны, сколько бы новых образцов ни было принято. Речь о том, чтобы избавить его от пороков, которые обходятся дороже всего и оцениваются в солдатских жизнях.

Станок. Колёсный станок со щитом весит вдвое против корпуса пулемёта. Расчёт, катящий это по полю, опаздывает туда, где нужен огонь, и не способен сменить позицию под обстрелом, а пулемёт, обнаруживший себя очередью и оставшийся на месте, уничтожается артиллерией и миномётами (о них мы пришлем отдельные радиограммы) в считанные минуты. Рекомендуем принять треножный станок малого веса, допускающий и зенитную стрельбу, а щит сделать съёмным по усмотрению расчёта; работа эта не требует ни серьезных расходов, ни новых заводов. Существующие колёсные станки передавать в укреплённые районы и на долговременные позиции, где подвижность не нужна.

Охлаждение. Кожух делает пулемёт зависимым от воды, которая зимою замерзает, а летом кончается. Горловину расширить настолько, чтобы кожух можно было набивать снегом и льдом; предусмотреть отвод пара шлангом в специальные емкости, дабы пар не выдавал позиции и вода не терялась; ввести в снабжение незамерзающий состав на основе глицерин с водой (все спиртосодержащие смеси будут расхищаться в войсках).

Питание. Холщовая лента разбухает от сырости, коробится и даёт задержки. Требуется изготовлении металлической ленты, что является сложной, но решаемой технической задачей. До того – снабдить войска машинками для набивки и обязать хранить холщовые ленты сухими.

Прицел. Ввести оптический прицел для стрельбы прямой наводкой на предельные дальности – по расчётам орудий, наблюдателям, отдельным целям, различить которые открытым прицелом нельзя.

Стрельба с закрытых позиций. Отдельно от этого надлежит обучить расчёты навесному огню по площадям через головы своих: пулемёт способен доставать далее двух километров, и в обороне средство это недооценено. Здесь оптика не нужна – нужны угломер, квадрант и таблицы стрельбы, а более всего – наставление и обученный командир пулемётного взвода, каковых ныне нет.

Выпуск. По мере поступления в войска нового пулемёта производство максимовского свёртывать, а высвобождающиеся станки обращать на выпуск нового; держать в производстве два станковых пулемёта дольше необходимого промышленность не выдержит при развёртывании.

Седьмое, и по нашему опыту важнейшее – железо без человека мертво. Обученный кадровый запас кует победу в войне в той же мере, что и армия.

Нам известно о деятельности Вашего оборонного общества и о значках, коими отмечают умелых стрелков. Дело это полезное, но задачи, о которой мы говорим выше, оно не решает и решить не может по трём причинам. Оно добровольно – стало быть, охватывает охотников, а не тех, кому идти по мобилизации. Оно обучает человека порознь – стало быть, готовит стрелка, но не отделение, не расчёт и не взвод, а воюют не стрелки, а подразделения. И учит оно преимущественно меткой стрельбе по мишени с известного расстояния – тому единственному, что в бою используется реже всего.

Предлагаем иное, не взамен, а сверх: обязательные занятия приписного состава по месту жительства, один день в неделю, без отрыва от производства, – проводимые не обществом, а командирами запаса под ответственность военкоматов, и не с людьми поодиночке, а с готовыми подразделениями. Люди должны знать в лицо своё отделение и своего командира прежде, чем получат оружие, – при мобилизации это сберегает недели.

Учить не шагистике и не одиночной стрельбе по кругам: окопное дело и самоокапывание, стрельба накоротке и на скорость, по внезапно являющейся цели, из неудобного положения; действия отделения в наступлении и обороне; гранатный бой; ближний бой в траншее, где малая пехотная лопата и нож вернее штыка; маскировка; переноска раненого. Кто освоил это в мирный год, тот в военный месяц осваивает остальное.

Ничего из написанного не нужно принимать на веру. Всё перечисленное проверяется на Ваших полигонах и заводах силами Ваших же специалистов, в недели и месяцы.

Чайкин'.

Я перечитал, поправил два слова, подумал над финалом – он оказался каким-то куцым. Ничего не придумав взамен, велел Тиму считать знаки. ИИ посчитал, и от его цифр у меня заныли пальцы: с ручным шифрованием по блокноту и передачей ключом это была работа не на час и не на два, а на всю ночь. Ну ничего, справлюсь.

– Коля, я уже все – в комнату заглянул Марлен, постучал пальцем по наручным часам

– Рацию не опечатывай – я тяжело вздохнул, потянулся – Завтра продолжу.

– Завтра праздник!

– Ну так к полудню начальство укатит и добью все.

– Ладно, пошли тогда, мне еще ключ на вахту в штабе сдавать.

Мы убрали ПР2 на стеллаж, вышли на крыльцо. Зарубин запер узел связи на тяжелый замок, посмотрел в небо.

– Вроде ясно, завтра ничего не помешает празднику.

– Ох, повеселимся! – согласился я, зевая. Спать мне сегодня явно не придется.

Глава 8

В комнате я запер дверь, сдвинул стол и поднял половицу. Мое тайное место, конечно, было так себе, но лучше я пока просто не нашел.

Шифровать одноразовым блокнотом – работа тупая и злая. Буква в число по таблице, число плюс цифра гаммы, десятки долой, записал, следующая. Ошибёшься в одном знаке – дальше поедет всё, и на том конце получат кашу. Я разложил перед собой черновик в интерфейсе, тетрадь блокнота, лист бумаги для колонок цифр, и начал фигачить.

Час. Второй. Пальцы деревенели, в глазах поплыло, гамма кончалась на одной странице, и я переворачивал на другую, помечая ногтем, где остановился. Больше всего я боялся сбиться со счёта страниц: повтори гамму дважды – и вся невскрываемость летит к чёрту, любой приличный дешифровальщик разложит тебя по полочкам. К половине первого лист был исписан пятёрками цифр от края до края, с обеих сторон.

Черновик я убил – в интерфейсе, одним касанием, и очень порадовался, что не на бумаге. Бумагу пришлось бы жечь, а печки у меня нет.

Половицу на место. Блокнот туда же, к ТТ. Наган на ремень, шинель, фуражка, отцентровать.

Дневальный на тумбочке вскинулся из полудрёмы:

– Товарищ командир…

– Не ори, разбудишь взвод. – я забрал у него фонарик, ключи от казармы – Иду посты проверять

И это была чистая правда. Я действительно пошёл проверять посты – по всем трём, не халтуря, потому что если утром кто-нибудь спросит, где был взводный ночью, ответ должен быть один, простой и подтверждаемый десятком свидетелей.

На КПП возле ворот прохаживался Кожемяка из третьего отделения, я спросил все ли тихо, на что меня заверили, что все спокойно. Потом был военный склад в конце городка и закончил я у штаба.

Тут я задержался дольше. Обошёл здание кругом, вроде как проверяя, светят ли где окна, и убедился, что не светят нигде. Постовой стоял с фасада, у крыльца, и с фасада ему было видно ровно то, что видно с фасада, – то есть плац и дорогу. Зады здания, проулок между стеной и дровяным сараем, – не его епархия.

– Замёрз? – поинтересовался я у Цыганкова, который дежурил тут ночью

– Никак нет, товарищ командир. Отличная погодка! Дальше вообще жара будет, летом тут тяжко…

– Какой год служишь?

– Второй. Думаю, на сверхсрочную остаться.

– Правильно думаешь! Мне во взводе сверхсрочники нужны. Призывники что? Отслужил и ушел на дембель. Учил ты его, не учил…

– Это так.

– Сколько до смены?

– Час еще.

– Ладно, бди!

Я ушёл в темноту в сторону казарм, прошёл шагов сорок, свернул и вернулся другой дорогой – за сараем, в проулок, куда не доставал ни один фонарь.

Окно поддалось сразу. Створка пошла беззвучно – вечером я недаром её качал.

Внутри было темно, свет я понятное дело, не зажигал, работал на ощупь и по памяти: четыре шага через коридор, стеллаж, отогнутый ремешок – станция снялась одним движением, как и было задумано. Дальше по коридору была еще одна кладовка, без окон. Туда я протянул провода, закрыл дверь. И только тогда смог включить фонарик. Клеммы, провода узловой антенны, питание… Наушники.

Эфир ожил и зашуршал в уши далёким прибоем.

Настройка по волномеру. Стрелка легла в правильное положение. Я посмотрел на часы – без четырех минут час, начал отсчитывать секунды. Потом чертыхнулся, обозвал себя идиотом. Внутри интерфейса же есть часы!

Час ноль-ноль.

Я взялся за ключ.

Позывной. Пауза. Позывной. И – пошли пятёрки. Точка-тире, тире-точка, рука сама, я только читал с листа, водя по строчкам пальцами. Передавал медленно, разборчиво, как учили: лучше медленно и один раз, чем быстро и трижды. Через каждые двадцать групп – короткая пауза, чтобы тот, кто принимает, успевал.

Ключ щёлкал сухо и, как мне казалось, оглушительно на весь узел.

Двадцать минут. Сорок. Пальцы отваливались, шея ныла, лист кончался.

Я дожал до конца. Отбил конец передачи и снял наушники. Фууух.

Тишина в комнате стояла такая, что было слышно, как за стеной в аппаратной тикают настенные часы. И только теперь, когда руки уже сами сворачивали провода, в углу зрения проступило – тихо, буднично:

Задание «Голос из тени». Этап пройден: связь установлена, передача принята адресатом. Начислено: 40 трудодней.

Первый самостоятельный сеанс радиосвязи. Получен навык «Шифровальщик» – 1. Навык «Радиодело» – 1→ 2.

Открыто: ручное шифрование одноразовым блокнотом – скорость и точность повышены. Открыто: развёртывание и настройка полевой радиостанции по нормативу.

Кошелёк: 55 трудодней.

Я сидел на холодном полу, в темноте, с наушниками на шее, и беззвучно ржал.

Сорок! Вечером я отдал Тиму сорок девять и ходил нищим, как студент. А вернулось – сорок, и сверху два навыка, из которых один я честно заработал горбом за три часа над таблицами, а второй мне, считай, подарили за то, что умею крутить ручки по наставлению. Вот и весь бухгалтерский баланс сегодняшней ночи: игра не платит за знание. Игра платит за то, что ты с этим знанием сделал.

Ладно, разрабы. Признаю, это цепляет! Хочу еще трудодней…

Отключил, свернул, вернул станцию на стеллаж, накинул ремешок, как было. Лист с шифровкой сунул за пазуху – сжечь утром. Присел у окна, взялся за раму.

И тут снаружи услышал голос

– … ну и как, стоишь?

Мягкий, тёплый, чуть певучий. Шалва Ираклиевич обходил свои владения – в час ночи, в предпраздничную ночь, когда весь полк спит.

Я замер с рукой на раме.

– Так точно, товарищ начальник особого отдела! Стою.

– Молодец, дарагой, стой. – Шаги. Совсем близко, вдоль фасада. – Скажи, а начальство ночью проверяло посты?

– Так точно. Командир взвода Ковалёв проверял.

– Ковалёв… – Пауза. Долгая. Я стоял, не дыша, и слушал, как в этой паузе особист что-то для себя решает. – А давно?

– С полчаса как. Может, поболе.

– И куда пошёл?

– К казармам, товарищ начальник. Вон туда.

Ещё пауза.

– Ладно, служи, боец. С праздником тебя наступающим.

– Служу трудовому народу!

Шаги прочь.

Я досчитал до трёхсот. Потом вылез, притворил плотно створку и пошёл к казармам той самой дорогой, которую назвал часовой. Перед этим посмотрел индикатор риска. Нет, он не поднялся. Так и висел троечкой.

С Шалвой я не встретился.

Небо на востоке уже отходило от черноты к грязно-серому, когда я, не раздеваясь, лёг поверх одеяла. Сон свалился мгновенно, как выключили.

А разбудил меня марш.

Полковой репродуктор на плацу с шести утра гремел песнями на весь городок – бравурно, торжественно. Двадцать третье февраля. Зарядки сегодня не было – праздник, послабление. И завтрак был не завтрак, а событие: белый хлеб, масло сливочное куском, каша манная, чай сладкий до неприличия, аж с двумя кусками сахара и по всей столовой стоял довольный гул, какой бывает у людей, которых накормили лучше обычного.

Я подсел к своим артистам.

– Ну как, выспались? Готовы работать?

Цыган изобразил лицом такую сосредоточенность, что стало ясно: помнит всё и уже репетирует в голове.

– Сверху, снизу, тычком, – забубнил Ткач, загибая пальцы-сардельки. – Потом винтовка. Укол длинный, я по линии иду, вы уходите, я лечу…

– Летишь как?

– Головой к трибуне, ногами от трибуны, – отчеканил он. Гордо так. Человек постиг режиссуру.

– Правильно. Чтобы начальство все видело. Цыганков?

– Ни шагу от плана, товарищ командир! – Цыган прижал руку к сердцу. – Отсебятины ноль!

– Смотри мне.

– Да что вы всё на меня, – обиделся он вполне искренне. – Я ж понимаю.

За окнами столовой протяжно взвыл клаксон. Потом второй. Я вытянул шею: по дороге от ворот, поднимая пыль, шли три легковые машины и полуторка следом, и на переднем крыле головной трепыхался красный флажок.

«Дивизия» приехала.

* * *

Машины встали у штаба. Полк уже строился на плацу – роты выравнивались, старшины бегали вдоль шеренг, поправляя, одёргивая. Мой взвод был еще на суточном дежурстве, поэтому я двинулся в сторону начальства. Вопреки армейской пословице, которая предписывала быть поближе к кухне и вообще не отсвечивать.

Из головной машины вылез комдив.

Григоренко Афанасий Ильич. Уровень 28. Роль: командование стрелковой дивизией. Отношение: не определено.

Невысокий, плотный, с седым ёжиком под фуражкой – он двигался неторопливо, а свита текла за ним, как хвост за кометой: начальник политотдела дивизии, какие-то еще военные. И Гуляев!

Его я узнал сразу, козырнул издалека, привлекая внимание. Он покивал, приложил палец к губам, кивнул на комдива. Тому докладывался Олейник. Тоже с небольшой свитой. Особист, начштаба, командир 1-й роты.

Тем временем, из полуторки выгружался оркестр. Настоящий, дивизионный, при трубах и большом барабане, – музыканты строились у трибуны, дули в мундштуки, разогревая медь.

Олейников повел комдива показывать полк, Гуляев ловко отделился от свиты и оказался возле меня.

– Ковалёв.

– Здравия желаю, товарищ начальник разведотдела.

– Как ты тут? – Гуляев осмотрел меня с ног до головы – Выглядишь плохо, круги под глазами. Олейников заездил?

– Никак нет, тренировались перед вашим приездом много. Взвод принял.

– Это я и без тебя знаю, мне комполка уже доложил. – Уголок рта у него дёрнулся. – Я про другое спрашиваю. Как ты тут?

Я понял, про что он. Про особиста, про полк, про то, как встретили пришлого краскома с бумагой из Разведупра и без единого дня командирского стажа.

– Прощупывают, – сказал я так же, глядя прямо. – Особый отдел проявил внимание. По-доброму, за столом.

– Шалва? – Гуляев чуть заметно кивнул. – Он всех прощупывает, работа такая. Ты ему не перечь и не заискивай, он и то и другое чует. – Пауза. – Станцию освоил?

– Так точно, провел занятия.

– Шифры пришли?

– Пакет у начальника узла, опечатан.

– Добро. – Гуляев еще раз скользнул по мне взглядом, коротким, оценивающим. – Худой ты какой-то стал, Ковалёв. Не спишь?

Внутри у меня что-то ёкнуло. Вот же прицепился, как клещ. Хуже Шалвы.

– Хозяйство принимал, товарищ Гуляев, потом суточное дежурство взвода.

Надо его переключить на что-нибудь.

– Матвей Кузьмич… Я когда дела принимал, обнаружил в сейфе секретную переписку с… бывшим начальником разведотдела.

Гуляев явно напрягся.

– И?

– Хотел бы сдать в дивизию по описи. А там уже решайте сами.

– Ладно, зайду к тебе во взвод, тогда и передашь.

– Спасибо!

И отплыл к свите так же незаметно, как появился.

Дальше пошло все по накатанной. Комдив поднялся на трибуну – свежие сосновые доски скрипнули, – за ним политотделец, Олейников, Плахов, комиссар Шведко, весь предпраздничный иконостас. Гогоберидзе на трибуну не полез, встал внизу, сбоку, откуда одинаково хорошо видно и строй, и тех, кто на трибуне.

Речи были такие, какими им положено быть. Семнадцать лет Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Молодая Советская республика. Империалистическое окружение, обострение классовой борьбы, происки троцкистско-зиновьевских выродков. Бдительность, неустанная учеба, дело Ленина/Сталина. Политотделец говорил долго и с подъёмом, комдив – коротко, без бумажки, отмахивая фразы рукой и его слушали внимательнее: чувствовалось, что человек говорит своими словами.

Потом дирижёр взмахнул рукой, и оркестр грянул «Интернационал».

Вот тут меня и накрыло – второй раз в жизни.

Строй запел. Тысяча глоток полка, вразнобой начали и на втором такте сошлись, и над плацем поднялось то самое, тяжёлое, гудящее, от чего мурашки идут по хребту, хочешь ты этого или нет.

Объект высокой идеологической значимости: воинский ритуал. Получен эффект «Общее дыхание» (24 часа). Отношение личного состава повышено. Убедительность в разговорах с представителями власти повышена. Внимание: эффект вторичен и слабее полученного ранее у объектов высшей значимости; постоянных прибавок не даёт.

Слабее Мавзолея. Ну да, кто бы спорил. Там был мёртвый бог под стеклом, здесь – живые люди в строю.

…Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим –

Кто был ничем, тот станет всем!

Глава 9

Закончилось все парадным прохождением.

Роты пошли по плацу, оркестр рвал медь, комдив на трибуне держал руку у козырька. Промаршировали неплохо – Олейников гонял роты всю неделю до моего прибытия в часть. И не зря.

Наконец объявили нас.

– Показательное выступление по самозащите без оружия! Командир сапёрно-маскировочного взвода Ковалёв!

Мы вышли на середину плаца втроём. Начали с обычного нападения. Удары, захваты. Я отбивался бросками, подсечками. Потом Ткач и Цыган достали ножи. Пошли блоки, заломы… И новые броски. Краем глаза я видел, что лица присутствующих на трибуне вытянулись, на нас смотрели во все глаза. Потом винтовки. Ткач пошёл в укол длинным, честно, страшно, с оскаленной мордой – уход, отбив, подшаг, разворот, – и трёхлинейка осталась у меня в руках, а замкомотделения полетел через плац.

А вот Цыганков в финале сплоховал. То есть отработал он безупречно – вылетел из захвата, пошёл кувырком, всё как учили, – но при приземлении, приложившись копчиком о брусчатку, выдал вслух такое, что на плацу его слышали все.

Загнул он мастерски. С коленцами, с фиоритурами, с упоминанием чьей-то матери и святых угодников в одной синтаксической конструкции.

Плац замер.

И тогда с трибуны раздался хохот. Комдив Григоренко смеялся во весь голос, запрокинув голову, хлопая ладонью по перилам, – и вслед за ним засмеялись все: политотделец сдержанно, Олейников с явным облегчением, Плахов, штабные, оркестр, полк. Ржала тысяча человек! Цыган встал пунцовый до ушей.

– Живой, стало быть, боец! – прокричал комдив сквозь смех. – Чувствуется работа! Подготовка….

Показательное выступление проведено успешно. Эффект «Наставник» закреплён. Свидетели: командование дивизии.

Я подошёл к трибуне, вскинул руку к фуражке.

– Товарищ командир дивизии! Показательное выступление по самозащите без оружия проведено. Командир сапёрно-маскировочного взвода Ковалёв.

Григоренко спустился с трибуны, окинул меня взглядом с ног до головы. Вблизи оказалось, что у него тяжёлое, обветренное лицо и очень внимательные светлые глаза – из тех, что смотрят на человека, а не сквозь.

– Ковалёв, значит. – Он оглядел меня с ног до головы, будто прикидывая на вес. – Где так научили?

– В Москве, товарищ командир дивизии. У товарища Ощепкова.

– Слыхал про такого. – Комдив пожевал губами. – Знаешь, сколько я этих концертов пересмотрел за семнадцать лет? Пирамиды гимнастические, декламация, хор, песни и пляски. А чтобы командир взвода при всём полку двоих здоровых лбов с ножами раскидал и не покалечил – такого не видал ни разу.

– Пирамида будет в клубе, тащ комдив – заспойлерил я торжественный концерт комдиву

– Знаю – отмахнулся он – Согласовывал программу

Он помолчал, глядя куда-то поверх моего плеча, на строй.

– Угодил ты мне, Ковалёв. Делом угодил, я в этом разбираюсь. – И вдруг: – Проси, что хочешь.

Интересно, это баф от Интернационала или навык Наставник действует?

Мозг у меня заработал со скоростью арифмометра.

Проси, что хочешь. Ох, товарищ комдив, знали бы вы, чего я хочу. Мне бы, например, домой. Чтоб меня из капсулы вынули и закончилось это «кино».

Что же попросить? Часы именные? Комнату получше? Всё это – для себя, и всё это комдив запомнит именно так: попросил себе. Пять секунд славы, минус к репутации на весь остаток службы. Нет уж. Просить надо для взвода – это оценят все, и комдив, и Олейников, и через час будет знать вся дивизия, а через два – весь полк.

Тогда что? Автоматы? ППД – мало.

И тут меня осенило.

Спецназ! Любой отряд специального назначения, какие я знал по своему времени – это в первую очередь точный выстрел на дистанции. Разведка, наблюдение, снятие часового.

Секунда у меня ушло на то, чтобы сложить это в законченную концепцию.

– Товарищ командир дивизии, развернуть на базе взвода две снайперские пары. Четыре человека, две винтовки с оптическим прицелом.

На плацу стало интересно. Я спиной чувствовал, как свита подобралась.

– Пары? – Комдив нахмурился. – Это как?

– Стрелок и наблюдатель, товарищ командир дивизии. Один работает, второй смотрит в бинокль: считает расстояние, поправку на ветер даёт, следит за обстановкой, прикрывает отход. Одиночный снайпер – полработы. Вдвоём – это уже боевая единица.

– А зачем это твоему взводу? Ты сапёр-маскировщик, тебе мосты взрывать положено.

Вот тут надо было аккуратно. Я не мог сказать: потому что в сорок первом году такие взводы будут ходить за линию фронта и это станет отдельным родом войск. Я мог сказать только то, что вытекало из моих собственных задач, – и, к счастью, вытекало оно железно.

– Так точно, взрывать. – Я говорил чётко, как на экзамене. – Взвод действует малой группой, в отрыве от своих, за передним краем. Задачи: разведка, наблюдение, атака коммуникаций противника. У такой группы нет ни артиллерии, ни поддержки – есть только то, что она принесла на себе. И вот тут снайперская пара решает три вещи, которых иначе не решить никак.

– Каких же?

– Первое: снять охрану объекта издали, чтобы группа могла подойти и работать. Часовой у моста, пулемётный расчёт, наблюдатель на вышке – четыреста-пятьсот метров, пара выстрелов, и подрывники идут спокойно. Второе: прикрыть отход. После подрыва группу будут гнать, и того, кто гонит первым, надо остановить – иначе положат всех. Третье, товарищ командир дивизии, и по-моему главное: засада на дороге. Пара работает по командирам, по связистам, по водителям – противник останавливается, разворачивается, тратит роту на прочёсывание леса, а группы там давно нет. Один хороший стрелок задерживает колонну на час.

Молчание.

Григоренко смотрел на меня своими светлыми внимательными глазами и жевал губами.

– Это, вообще-то, с Москвой согласовывать, – сказал он наконец. – Штат у тебя утверждённый, взвод особого подчинения, я в него своей властью снайперов вписать в него не могу. – Пауза. – Впрочем… договорюсь.

Он обернулся к свите.

– Слыхали? Молодец, Ковалёв. Идея-то хорошая.

Свита отреагировала мгновенно и разнообразно. Политотделец сделал понимающее лицо человека, который всегда это знал. Гуляев покачал головой – не осуждая, а с той особой досадой, с какой смотрят на подчинённого, который у тебя за спиной договорился напрямую с начальством. А Олейников из-за плеча комдива показал мне большой палец.

– Гуляев! – комдив не поворачиваясь. – Достанешь для Ковалёва прицелы ПЕ? Две штуки.

– Достану, товарищ командир дивизии. – Голос у начальника разведотдела был ровный. – Прицелы есть. Кронштейн ставится на боковую планку, нужен оружейный мастер и пристрелка, кустарно не выйдет. Да и затвор там менять надо…

– Так пусть с мастером ставят и меняет, при полковой мастерской. – Григоренко махнул рукой. – Даю добро. Винтовки отберёшь лучшие, Ковалёв, с хорошим боем, пристреляешь.

– Есть отобрать лучшие!

И тут я подумал: а какого чёрта…

Дверь открыта. Второй раз она откроется нескоро – комдив приезжает в полк раз в полгода, и в следующий раз меня будут помнить как того взводного, что уже своё выпросил.

– Товарищ командир дивизии, разрешите ещё просьбу?

За спиной у меня кто-то отчётливо крякнул. Кажется, Плахов.