Текст книги "Марго-королева любви (СИ)"
Автор книги: Алексей Фирсов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)
глава двадцать восьмая
глава 28. Кружева и клинки
Когда во дворце затихает дневной государственный гул, Лувр погружается в иную, душную и пугающую реальность. Это время маскарадов. Время, когда мой брат, король Франции Генрих III, окончательно сбрасывает с себя маску сурового монарха и надевает ту, в которой чувствует себя по-настоящему свободным.
Я стояла на галерее Большой залы, скрытая тенью колонны, и смотрела вниз, на кружащуюся в танце толпу. Мои пальцы бездумно теребили нить жемчуга. Внизу разворачивался спектакль, от которого даже у видавших виды итальянских послов стыдливо опускались глаза.
Двери распахнулись, и герольды возвестили о прибытии короля. Но в залу вошел не государь. Вошла государыня.
Генрих появился в ослепительном женском платье из персикового шелка. Его талия была затянута в корсет так туго, что, казалось, вот-вот треснут ребра – туже, чем у любой из моих фрейлин. На его груди, выбеленной густым слоем пудры, покоились тяжелые нити бриллиантов и жемчуга, а в ушах покачивались массивные золотые серьги. Его лицо было искусно накрашено: щеки горели ярким кармином румян, брови были выщипаны и подведены сурьмой, а тонкие губы чувственно изогнуты. Он скользил по паркету с нарочитой, манерной женской грацией, обмахиваясь веером и бросая из-под полуопущенных ресниц томные взгляды.
Это было смешно, гротескно и в то же время до одури страшно. Самый могущественный человек Франции, главнокомандующий, чьего приказа было достаточно, чтобы утопить страну в крови, играл в переодетую нимфу.
– Вы только посмотрите на нашего августейшего брата, – прошептал возникший рядом со мной Франсуа д’Алансон. Его голос дрожал от смеси презрения и зависти. – Король-гермафродит. Он тратит на свои прически больше времени, чем на чтение государственных депеш.
Я промолчала, не сводя глаз с Генриха.
Матушка всегда учила нас скрывать свои истинные желания. Но Генрих, взойдя на трон, решил, что абсолютная власть дает ему право на абсолютную откровенность. Его любовь к мужчинам, которую он в юности еще пытался маскировать увлечениями придворными дамами, теперь вырвалась наружу с бесстыдством рыночной девки.
Его окружала свита «миньонов» – Келюс, Можирон, д’Эпернон, Сент-Люк. Стая породистых, невероятно красивых и бесконечно жестоких юношей. Они носили огромные гофрированные воротники, из-за которых их головы казались отделенными от туловища, и благоухали фиалкой сильнее, чем шлюхи с улицы Сен-Дени. Но пусть их напудренные лица не обманывают вас – под этими бархатными колетами скрывались безжалостные убийцы, лучшие бретеры Парижа.
Я смотрела, как Генрих подошел к Келюсу. Король Франции – помазанник Божий, женатый на скромной Луизе Лотарингской, – на глазах у всего двора нежно провел рукой по завитым кудрям своего фаворита. В его взгляде, устремленном на этого юношу, было столько голодной, неприкрытой, животной страсти, что мне на мгновение стало душно. Он любил их. Он сходил по ним с ума. Позже, когда кто-то из них погибнет на дуэли, Генрих будет рыдать над их телами, как безумная вдова, собственноручно срезать их светлые локоны и целовать мертвые губы.
Какая жестокая, извращенная ирония судьбы.
Я, женщина, рожденная с мягким сердцем, была вынуждена вытравить из себя всю слабость, надеть ледяную броню и научиться мыслить, как жестокий, расчетливый мужчина, чтобы просто выжить. А он, мужчина, рожденный с властью над миром, отчаянно пытался убежать от своей природы, прячась в женские платья, корсеты и духи. Мы оба были узниками своих тел и своей судьбы.
Генрих обернулся и, словно почувствовав мой взгляд, посмотрел на галерею. Его глаза, обведенные черной краской, встретились с моими. В них не было смущения. В них был вызов. «Да, я таков, – говорил этот взгляд. – Я король, и я буду носить кружева, пока мои враги гниют в темницах».
Я отвернулась и пошла прочь по темным коридорам Лувра. Династия Валуа гнила заживо. Наш род заканчивался не грохотом пушек и не великими свершениями. Он заканчивался запахом мускуса, шелестом женских юбок на мужских бедрах и звоном серег в ушах последнего, обезумевшего от собственной безнаказанности короля. И в этом маскараде смерти мне оставалось лишь быть безмолвной зрительницей, дожидающейся, когда опустится финальный занавес.
глава двадцать девятая
Тайная глава. Изнанка ненависти
В глазах всего Лувра мы были заклятыми врагами.
Когда я, затянутая в глухой черный бархат и ослепительно бледная, проходила по галереям, Шико непременно отпускал мне вслед какую-нибудь ядовитую шутку. Он разваливался на табурете у ног Генриха III, жонглируя апельсинами, и громко, так, чтобы слышала вся свита, тянул своим раскатистым гасконским говором:
– Сир, прикажите принести жаровни! От вашей августейшей сестрицы несет таким арктическим холодом, что у меня в кубке замерзает вино. Говорят, вместо сердца у нее кусок горного хрусталя!
Я не оставалась в долгу. Останавливаясь, я смеривала его ледяным, уничижительным взглядом и бросала в ответ:
– А вам, месье шут, стоило бы меньше пить. Впрочем, чего еще ожидать от гасконского мужлана, чей ум так же изношен, как и подошвы его сапог.
Генрих III истерично хохотал, миньоны хихикали в надушенные платочки. Двор упивался нашей враждой. Никто из этих накрашенных павлинов не догадывался, что каждый наш публичный выпад был лишь искусно отрепетированной пьесой. Маскировкой, скрывавшей единственную настоящую дружбу в этом змеином гнезде.
Мы поняли друг друга без слов, столкнувшись однажды ночью в библиотеке, куда оба пришли искать не книги, а одиночество. Мы были двумя самыми умными и самыми одинокими хищниками во дворце. Я – королева, вынужденная играть роль бездушной стервы, чтобы выжить. Он – блестящий дворянин и смертоносный бретер, вынужденный носить маску дурака, чтобы сохранить жизнь своему королю.
Наша дружба вспыхнула внезапно, как искра от удара кресала о кремень. И, по извращенным законам Лувра, где любой союз традиционно скреплялся в постели, мы решили закрепить этот альянс так же.
Это была ошибка. Самая нелепая и откровенная ошибка в моей новой, расчетливой жизни.
Той ночью он проскользнул в мои покои через потайную дверь. Без дурацких ужимок, сбросив маску паяца. Обычный мужчина – жилистый, с телом, испещренным шрамами от старых военных ран. Когда мы оказались на шелковых простынях моей кровати, произошло то, чего я никак не ожидала.
Гасконец, рубивший врагов насмерть, оказался нежным.
Он гладил мои плечи, его губы касались моей шеи бережно, почти с благоговением. Он искал в моих глазах отклик, он хотел медленной, тягучей ласки. Он пытался разбудить во мне женщину, спрятанную под ледяной броней.
Но каждое его нежное прикосновение вызывало во мне глухое, паническое отторжение. Нежность принадлежала Жозефу де Ла Молю. Ласковые поцелуи были похоронены вместе с его отрубленной головой в саду аббатства. Я не могла, не имела права чувствовать это снова – потому что за нежностью всегда следовала невыносимая боль потери.
Мне нужен был другой секс. Грубый. Злой. Унизительный.
Я хотела, чтобы мужчина вмял меня в матрас, чтобы его пальцы оставляли синяки на моих запястьях, чтобы он брал меня жестко, без слов и сантиментов. Я хотела чувствовать себя слабой, раздавленной жертвой. Физическая боль и грубость были единственным способом заглушить ту черную, грызущую пустоту внутри. Только превратившись в кусок мяса, в покорную куклу, которую ломают, я могла на несколько минут забыть о том, кто я есть.
Я впилась ногтями в его спину, пытаясь спровоцировать его.
– Жестче, гасконец, – прошипела я сквозь стиснутые зубы. – Ты мужчина или один из миньонов моего брата? Сделай мне больно!
Шико замер. Он посмотрел на меня своим умным, пронзительным взглядом, и в его глазах я увидела то, чего боялась больше всего – понимание и жалость. Он разгадал мою психопатию. Несмотря на свою смертоносность, Жан-Антуан д’Анжлер не был садистом. Он отказывался причинять боль женщине, которую уважал, и отказывался играть роль палача для моих внутренних демонов.
Наш акт завершился быстро, скомкано и оставил после себя лишь чувство неловкости. Страсти не случилось. Мы были как два несовпадающих механизма, чьи шестеренки скрежетали, не находя сцепления. Ему была отвратительна моя тяга к саморазрушению, а мне была невыносима его неуместная человечность.
Мы отстранились друг от друга. Я молча натянула на плечи пеньюар из тонкого кружева, чувствуя холод ночного воздуха. Шико, не говоря ни слова, натянул рубашку и застегнул колет, снова превращаясь в неуязвимого шута.
Я посмотрела на него. Вся неловкость ситуации вдруг показалась мне до того абсурдной, что лед внутри меня треснул. Я рассмеялась – тихо, искренне, без капли яда.
– Мы будем друзьями, месье Шико, – улыбнулась я, поправляя растрепавшиеся волосы. – Ты хорош в других делах.
Шико облегченно выдохнул, и на его лицо вернулась привычная лукавая усмешка. Он взял мою руку и галантно, с достоинством истинного дворянина, поцеловал кончики моих пальцев.
– Клянусь честью, мадам, это был худший бой в моей жизни, – усмехнулся он. – Обещаю впредь служить вам исключительно шпагой и умом. А постельные баталии оставим тем, кто умеет наслаждаться вашими ледяными шипами.
Мы расстались на рассвете, проникнувшись еще большим уважением друг к другу,чтобы через несколько часов снова встретиться в Большой галерее Лувра и осыпать друг друга проклятиями на потеху королю. Никто не знал, что под этими проклятиями скрывался нерушимый пакт двух людей, которые потерпели фиаско в постели, но обрели нечто гораздо большее – идеального союзника в войне за выживание.
глава тридцатая
глава 30.Польское наследство
Мой брат Генрих ненавидел Польшу всей душой. Он бежал из своего заснеженного сарматского королевства под покровом ночи, роняя бриллианты и проклиная «дикие» обычаи усатой шляхты. Однако была одна вещь – всего одна! – которая привела нашего изнеженного монарха в такой неописуемый, детский восторг, что он забрал эту идею с собой в Париж.
Чтобы понять масштаб этого потрясения, нужно вспомнить, чем пах великий и блестящий Лувр.
Под густыми слоями мускуса, амбры и розовой воды, под ароматами жареной дичи и воска наш дворец столетиями источал удушливый, едкий смрад. Блистательные кавалеры и прекрасные дамы, не стесняясь, справляли нужду на черных лестницах, за тяжелыми гобеленами, а порой и прямо в пустующих каминах Большой залы. Утром слуги выносили сотни ночных горшков, выплескивая их содержимое в сточные канавы или прямо на головы зазевавшихся парижан.
Но в Вавельском замке в Кракове Генрих узрел чудо инженерной мысли. Поляки, которых он считал варварами, выстроили самую передовую канализационную систему того времени. Из специально спроектированных каменных желобов и шахт все нечистоты замка смывались водой и уходили далеко за пределы крепостной стены. Дворец благоухал свежестью!
Едва усевшись на французский трон, Генрих Третий, обожавший чистоту и менявший кружевные рубашки по три раза на дню, издал указ, повергший старых придворных в шок. Он распорядился немедленно прорубить стены Лувра и других королевских резиденций, чтобы построить такие же хитроумные сооружения.
Дворец огласился стуком кирок. Застучали молотки, полетела каменная крошка. Вскоре Лувр обзавелся первыми настоящими туалетами. Нечистоты теперь цивилизованно отводились по трубам прямо в Сену.
Разумеется, Париж, вечно недовольный своими правителями, не мог оставить такое новшество без язвительных насмешек. В тавернах, на рынках и в салонах только и говорили, что о королевских уборных. Горожане, набирая воду, острили, что теперь по Сене мимо острова Сите величественно плывет само дерьмо королей.
Я стояла у окна своей библиотеки, наблюдая, как по реке скользят баржи, когда за моей спиной раздался знакомый, чуть ленивый голос.
– Согласитесь, мадам, в этом есть нечто глубоко символичное, – произнес Шико, бесшумно войдя в комнату. Он подошел к окну и встал рядом со мной, скрестив руки на груди.
– Вы о чем, месье д’Анжлер? – я не повернула головы, позволив себе лишь легкую улыбку, предназначенную только для моего тайного друга.
– О нашем гениальном государе и его новых трубах, – Шико философски вздохнул, глядя на мутные воды Сены. – Парижские остряки возмущаются, что река теперь несет нечистоты Валуа. А по-моему, Генрих совершил величайший политический прорыв со времен Карла Великого!
Я вопросительно приподняла бровь, ожидая очередной гасконской дерзости. Шико не разочаровал.
– Подумать только, мадам, – он театрально приложил руку к груди. – Веками монархи делились с народом только налогами, виселицами да пикой в живот на полях сражений. Пропасть между властью и чернью была непреодолима! И вот теперь, благодаря передовому польскому опыту, наш король наконец-то открыто делится со своими подданными своим богатым внутренним миром. Какое трогательное единение монарха с нацией! Вся Франция теперь может причаститься к королевскому естеству, просто зачерпнув кружку воды.
Я не выдержала и рассмеялась, прикрыв рот ладонью. В этом был весь Шико – даже из дворцовой канализации он мог вытащить блистательную, убийственную метафору.
– Вы неисправимы, Шико, – отсмеявшись, сказала я. – Но будьте осторожны. Если матушка Екатерина услышит ваши философские размышления о королевском естестве, она прикажет бросить вас в эту самую передовую систему Лувра головой вниз.
– О, не беспокойтесь, моя королева, – усмехнулся шут, поправляя перевязь своей шпаги. – Чтобы выжить при дворе вашей матушки, я уже давно научился плавать в дерьме, не замочив при этом кружевного воротника.
И он, подмигнув мне, отправился в Большую залу – развлекать короля, который подарил Лувру чистый воздух, но так и не смог очистить его от яда предательств.
глава тридцать первая
Глава 31. Серая мышь и Король-портной
В 1575 году залитая невидимой кровью шахматная доска Лувра пополнилась новой фигурой. Мой брат, Генрих III, обзавелся женой.
Наш двор, привыкший к ядам, интригам и кинжалам, замер в ожидании: кого же выберет этот напудренный монарх, предпочитающий общество смазливых миньонов? Выбор короля ошеломил всех. Ею стала Луиза Лотарингская-Водемон – «Белая королева», как ее позже назовут.
Поначалу этот союз не показался нашей матушке, Екатерине Медичи, выгодным. Лотарингский дом был слишком амбициозен, а Гизы и без того дышали нам в затылок. Но вскоре старая флорентийская паучиха разглядела все неоспоримые плюсы этого брака. Генрих, до смерти уставший от удушающей, деспотичной властности собственной матери, панически боялся взять в жены сильную женщину. Ему не нужна была королева-партнер, ему нужна была покорная, кроткая овечка, преданная помощница, которая будет смотреть на него снизу вверх. Икебана в углу королевской спальни. Екатерина быстро смекнула: нежная невестка без политических амбиций означает, что она, королева-мать, сохранит абсолютное влияние на сына и никогда не будет вытеснена из его кабинета другой женщиной.
Сам Генрих, вероятно, принял это решение, еще перебирая портреты принцесс. Как-то его доверенное лицо, Филипп Шеверни, проболтался в кулуарах о словах короля:
«Мне нужна женщина моей нации, красивая и приятная, чтобы любить её и иметь от неё детей. Я не собираюсь бегать по чужим постелям, как мои предшественники. Мое сердце выбрало Луизу де Водемон».
Услышав это, я лишь цинично усмехнулась. Генрих и супружеская верность? Этот лицемер мог быть верен только своим кружевам и своим миньонам.
Как бы там ни было, в январе Генрих отправил в Лотарингию Шеверни и маркиза де Монгоже делать официальное предложение. Сама Луиза в это время находилась в паломничестве, отмаливая какие-то свои невинные грехи в Сен-Николя-де-Пор. Ее отец дал согласие на брак с королем Франции, даже не спросив дочь.
О, как мне потом со смехом описывали эту сцену во дворце! Луиза, видевшая Генриха еще герцогом Анжуйским и тайно вздыхавшая по нему, даже в самых смелых девичьих снах не рассчитывала на такую блистательную партию. Утром она еще нежилась в постели, когда в ее спальню вошла мачеха. Женщина не произнесла ни слова, но трижды присела перед падчерицей в глубочайшем, церемониальном реверансе, приветствуя её как королеву Франции. Луиза, решив, что это злая шутка, покраснела и начала извиняться за то, что так поздно встала. И только когда в комнату вошел отец и сел на край кровати, кроткая золушка поняла, что сказка обернулась реальностью.
Но сказки Валуа всегда начинаются с жестокости. Чтобы расчистить место для своей «чистой любви», Генрих решил избавиться от прошлого весьма изящным и подлым способом.
Он вызвал к себе Франсуа Люксембургского – неудачливого жениха Луизы – и с непередаваемой наглостью заявил: «Я решил жениться на вашей любовнице, граф. Взамен требую, чтобы вы женились на моей!» – и указал на госпожу де Шатонеф, свою бывшую фаворитку. Бедный Франсуа побледнел, попросил отсрочки и на следующий же день в ужасе покинул двор, сверкая шпорами.
Бракосочетание состоялось 15 февраля в Реймсе, через два дня после коронации. И это был поистине фарс, который как нельзя лучше раскрывал истинную суть моего брата.
В день свадьбы Генрих вел себя не как влюбленный жених, а как обезумевший от собственной значимости кутюрье. Он заперся с невестой в ее покоях на несколько часов. Он сам пришивал жемчуг и драгоценные камни к ее плащу, он доводил до истерики портных и ювелиров, заставляя их переделывать швы по три раза. Более того, король Франции лично, своими напудренными руками, причесывал невесту, укладывая каждый локон!
Луиза сносила все его капризы с безграничным, овечьим терпением, превратившись в красивую куклу-манекен. Из-за этих нелепых парикмахерских проволочек венчальная месса, которую вел кардинал де Бурбон, началась только после полудня, когда весь двор уже валился с ног от усталости и голода.
Я смотрела на эту невинную, святую простоту, стоящую у алтаря, и чувствовала глухое, непреодолимое раздражение.
Накануне их возвращения в Париж мы с Генрихом столкнулись в галерее. Я не стала стесняться в выражениях. Мой голос был пропитан ядом.
– Как же это лицемерно, сир, – процедила я, преградив ему путь. Мои глаза сверлили его напудренное лицо. – Вы угрожали мне смертью, вы смешивали меня с грязью и не разрешали спать с лотаринжцем, когда я любила Гиза. А теперь вы сами тащите в свою постель его родственницу, чтобы наделать детей лотарингской крови!
Генрих лишь скривил губы, обмахнулся веером и прошел мимо, оставив за собой шлейф тяжелого мускуса. Он знал, что я права. Луиза приходилась троюродной сестрой моему первому возлюбленному, герцогу де Гизу. То, что было смертным грехом для Маргариты Валуа, стало государственным благом для короля Генриха.
С появлением Луизы в Лувре пропасть между мной и остальным двором стала еще шире.
Для этой набожной, скромной, постоянно молящейся женщины мой образ жизни был пугающим, непонятным и глубоко аморальным. Она шарахалась от меня, как от прокаженной, осеняя себя крестным знамением каждый раз, когда видела меня в окружении молодых фаворитов или слышала мой резкий, циничный смех.
Я отвечала ей взаимностью. Для меня, женщины, читавшей Платона в оригинале, писавшей стихи и привыкшей вести политические игры наравне с мужчинами, эта тихая, бессловесная королева была абсолютно неинтересной «серой мышкой». В ней не было ни страсти, ни ума, ни собственного политического веса. Она была лишь красивой витриной для моего брата.
Я смотрела, как она молится в часовне, и думала: «Бедная, глупая девочка. Ты думаешь, что попала в рай. Но ты даже не представляешь, какие демоны окружают твой трон. Твои молитвы не спасут ни тебя, ни твоего мужа, когда этот замок снова потребует крови».
глава тридцать вторая
Глава 32. Яд насмешек и веревка для брата
К осени 1575 года Лувр окончательно превратился в террариум, где змеи уже не просто шипели друг на друга, но начали сплетаться в смертельные клубки. В центре этой ядовитой возни оказался мой младший брат – Франсуа, герцог Алансонский.
После смерти Карла IX и восшествия на престол Генриха III, Франсуа, как следующий в очереди на корону, стал естественным центром притяжения для «недовольных» – могущественной оппозиционной партии. Но амбиции моего брата всегда превосходили его таланты, а внешность была злой насмешкой природы над королевской кровью. Маленький, с бегающим, трусливым взглядом и лицом, глубоко изрытым оспой, он вызывал у нового короля и его свиты лишь высокомерное презрение.
Генрих III, окруженный своими блестящими, напудренными и смертоносными «миньонами», не упускал ни единого шанса унизить младшего брата. Эти изнеженные юноши – Келюс, Можирон, д’О – чувствуя свою абсолютную безнаказанность, превратили жизнь Франсуа в сущий ад. Они громко обсуждали его прыщи, неуклюжую походку и политическую ничтожность.
– Посмотрите, господа, – жеманно тянул Келюс, обмахиваясь кружевным платочком, когда Франсуа входил в залу. – Жаба снова надела бархат и возомнила себя принцем. Как думаете, если мы поцелуем Его Высочество, он превратится в человека или просто покроется новой сыпью?
Миньоны взрывались визгливым хохотом, а Генрих лишь снисходительно улыбался, поглаживая левретку на своих коленях.
Екатерина Медичи, предчувствуя надвигающуюся катастрофу, отчаянно пыталась склеить разваливающуюся семью, но тщетно. Франсуа дошел до той точки кипения, когда страх сменяется безрассудством. Развязка наступила сентябрьским вечером, во время одного из пышных маскарадных балов.
Один из фаворитов короля, разгоряченный вином, подошел к Франсуа вплотную и бросил ему в лицо неслыханное, грязное оскорбление. Миньон издевательски поклонился и отвернулся спиной к принцу крови, показывая, что считает его пустым местом. Франсуа резко развернулся и покинул залу.
Спустя час, когда я уже сняла тяжелое бальное платье и сидела в своих покоях, дверь резко распахнулась. На пороге стоял Франсуа. Его трясло. Лицо пошло красными пятнами ярости и загнанного ужаса.
– Марго, – хрипло выдохнул он, бросаясь ко мне. Он вцепился в подлокотники моего кресла, дыша мне в лицо вином и потом. – Ты должна мне помочь. Я больше не могу терпеть. Сегодня они меня оскорбляют, завтра Келюс просто воткнет мне кинжал в спину по приказу Генриха! Умоляю, помоги мне сбежать!
Я медленно отложила костяной гребень. Моя рука рефлекторно коснулась золотой ладанки на груди. В моей памяти мгновенно всплыли Консьержери, кровь на Гревской площади и отрубленная голова моего ангела.
– Вы просите о помощи, Франсуа? – мой голос прозвучал в тишине комнаты, как треск ломающегося льда. – Вы, чья жалкая трусость отправила Жозефа де Ла Моля на плаху? Вы предали нас в Сен-Жермене, спасая свою никчемную шкуру, а теперь смеете приползать ко мне, когда припекло вам?
Он съежился, отводя глаза.
– Я знаю... я виноват перед тобой, сестра, – забормотал он, едва не плача. – Но если я останусь, Генрих меня уничтожит! Мы же одной крови!
Я смотрела на этого жалкого, оспорябленного принца, и в моей голове молниеносно выстраивалась шахматная партия. Если Франсуа останется здесь, он будет вечно глотать пыль из-под сапог королевских миньонов. Но если он сбежит... свободный Алансон, оказавшийся за пределами Лувра, возглавит мятеж. Это будет означать гражданскую войну. Генрих III потеряет покой, а матушка сойдет с ума от ужаса.
Они сами выковали из меня Ледяную королеву. Теперь пришло время насладиться плодами их трудов. Хаос был мне выгоден.
– Встаньте с колен, Франсуа. Вы портите мне ковер, – холодно процедила я, поднимаясь с кресла. – Я помогу вам бежать. Но не ради нашей крови и тем более не из сестринской любви. Я делаю это для того, чтобы вы стали костью в горле нашего августейшего брата.
Мой план был дерзким и простым. Двери Лувра охранялись, но окна моих покоев выходили в пустой, темный ров. Я приказала Жилонне достать самую крепкую и длинную веревку, которую мы использовали для перевязки тяжелых сундуков.
Той же ночью мы втроем привязали конец веревки к тяжелой дубовой балке у окна. Франсуа, накинув темный плащ, перелез через подоконник. Его руки тряслись так сильно, что я боялась, он сорвется вниз и сломает себе шею.
– Держитесь крепче, Ваше Высочество, – прошептала я, глядя на него сверху вниз. – И постарайтесь не предать тех, кто ждет вас за стеной. Во второй раз я веревку не подам.
Он скрылся во тьме. Вскоре снизу донесся глухой стук – Франсуа благополучно приземлился, а затем растворился в ночи, где его уже ждали верные люди с оседланными лошадьми. Я втащила веревку обратно в комнату и бросила её в горящий камин.
Наутро Лувр проснулся от истошных криков. Матушка металась по своим покоям, осознавая катастрофу. Генрих, побледневший от ярости, раздавал приказы поднять конную гвардию, чтобы перехватить беглеца.
Я стояла у окна, спокойно наблюдая за суетой во внутреннем дворе. Мои братья начали открыто жрать друг друга. Я отомстила за унижения, пустив в ход их же собственную ненависть. Здание Валуа дало фатальную трещину, и я, улыбаясь, смотрела, как оно начинает рушиться.
