Текст книги "Марго-королева любви (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

глава тридцать третья

Глава 33. Луи де Бюсси

Если Жозеф был моим ангелом, распятым на дыбе Консьержери, то Луи де Клермон, сеньор де Бюсси д’Амбуаз, явился из самого пекла. Он не просил любви – он требовал поклонения, беря от жизни всё с грацией голодного леопарда. Первый бретёр Франции, любимец моего ничтожного брата Франсуа Алансонского, Бюсси ходил по Лувру так, словно этот дворец построили лишь для того, чтобы подчеркнуть блеск его фамильного герба.

Высокий, мускулистый, с хищным разлетом темных бровей и наглыми, вечно смеющимися глазами, он источал такую сокрушительную мужскую уверенность, что женщины бледнели, едва заслышав звон его шпор. Бюсси презирал смерть. На его счету были десятки убитых на дуэлях, его камзол вечно был забрызган чужой кровью, но Париж прощал ему всё за невероятную, безумную отвагу.

Впервые после казни Ла Моля я почуствовала, как моя ледяная броня начинает плавиться не от нежности, а от бешеного, животного жара. Бюсси не собирался вздыхать у моих ног. Он смотрел на меня так, словно я была крепостью, которую он обязан взять штурмом, разрушив стены до самого основания.

Это случилось еще до бегства Франсуа,душным июльским вечером в замке Фонтенбло.После неудачной охоты все разбрелись по обширному запущенному парку, где вековые дубы сплетались кронами, создавая густую, почти осязаемую темноту. Набежавшая туча закрыла луну, воздух был тяжелым, предгрозовым.

Я гуляла одна по уединенной аллее, пытаясь скрыться от удушливой атмосферы придворных сплетен. Моё платье из тонкого зеленого шелка липло к телу, корсет казался невыносимо тесным.

Внезапно дорогу мне преградила высокая фигура. Из темноты шагнул Бюсси. На нем был расстегнутый у ворота колет, обнажавший сильную шею, а от одежды исходил резкий, терпкий запах дорогой кожи, доброго вина и пороха.

– Ваше Высочество, – его голос, низкий и хриплый, прозвучал в тишине сада как раскат недалекого грома. – Гулять в одиночестве перед грозой – опасная привычка. Призраки могут украсть вашу душу.

– Мою душу давно украли, месье, – холодно ответила я, пытаясь обойти его. – Освободите дорогу.

Бюсси вместо ответа сделал шаг вперед, вторгаясь в моё личное пространство. Его глаза в темноте блестели, как у дикого кота. Он протянул руку и схватил меня за запястье. Его хватка была железной, мозолистые пальцы сжали кожу до боли.

– Пустите, Бюсси! Я закричу! – зашипела я, но сердце моё предательски пропустило удар, а в низу живота разлилось томительное, дурманящее тепло.

– Кричите, Марго, – дерзко усмехнулся он, рывком притягивая меня к себе. – Пусть ваш трусливый братец Франсуа прибежит на помощь. Я проткну его как свинью прямо на этих розах. Вы принадлежите мне. Вы знали это с первой секунды, когда я приехал в Париж.

Он не стал тратить время на галантные уговоры. Его губы, сухие и горячие, обрушились на мои с такой дикой, сокрушительной силой, что у меня подкосились колени. Это был не поцелуй, это была битва. Он кусал мои губы, его язык бесцеремонно ворвался в мой рот, выпивая моё дыхание, подчиняя своей воле. И я, Ледяная королева, сломалась. Мои руки сами собой взлетели вверх, пальцы намертво впились в его широкие, жесткие плечи. Я ответила на этот поцелуй со всей яростью своего долгого одиночества, задыхаясь от нахлынувшей похоти.

Бюсси глухо зарычал. Не выпуская моих губ, он подхватил меня под бедра и понес в глубь зарослей, сминая ногами благоухающие кусты жасмина. Он опустил меня прямо на влажную, теплую траву под сенью старого тиса.

Его руки действовали быстро и грубо. Я услышала жалобный треск рвущегося зеленого шелка – он бесцеремонно разорвал лиф моего платья вместе с тонким батистом сорочки. Моя грудь, свободная и разгоряченная, вздымалась под ночным ветром. Бюсси навис надо мной, его тяжелое, мускулистое тело придавило меня к земле. Его губы скользили по моей шее, кусая ключицы, спускаясь к груди. Когда он грубо, с жадностью голодного зверя смял мой сосок губами, я вскрикнула, выгибаясь на встречу его ласкам.

В его страсти не было святости Ла Моля. Это была чистая, первобытная эротика, замешанная на силе и подчинении. Он задрал мои тяжелые юбки до самой талии. Его жесткая ладонь скользнула по внутренней стороне моего бедра, обжигая кожу, проникая в самое интимное, влажное русло моего желания. Я плавилась под его пальцами, теряя остатки разума. Запах раздавленной травы, жасмина и его мускусного пота кружил голову.

– Ты моя... слышишь, дьяволица? – хрипел он мне в самые губы, раздвигая мои колени своими сильными ногами.

Бюсси вошел в меня единым, мощным толчком. Острая, пьянящая волна наслаждения пронзила моё тело от низа живота до самых кончиков пальцев. Я застонала в голос, не пытаясь сдерживаться, мои ногти до крови процарапали его мускулистую спину сквозь разорванную рубашку. Он двигался в бешеном, яростном ритме, словно пытался вбить меня в эту влажную землю, слиться со мной в одно целое. Каждое его движение отзывалось во мне вспышками огня. Мы катались по траве, задыхаясь, ловя губами капли первого крупного дождя, который наконец хлынул с неба, омывая наши разгоряченные, сплетенные тела.

Когда экстаз накрыл нас, Бюсси издал громкий, победный крик, его тело содрогнулось в финальном порыве, и он тяжело рухнул на мою обнаженную грудь, тяжело и прерывисто дыша.

Гроза бушевала вовсю. Молнии разрезали небо, освещая мертвенным синеватым светом наш дикий альков. Дождь крупными каплями стучал по листьям тиса, смывая с нашей кожи пот и сок раздавленных цветов.

Я лежала, раскинув руки во влажной траве, среди обрывков зеленого шелка, и слушала, как успокаивается стук сердца Бюсси. Моя ледяная маска была разбита в прах, но на её месте не осталось боли. Луи де Бюсси вернул моему телу способность чуствовать. Он подарил мне не любовь – он подарил мне жизнь, дикую и яростную, готовую к новым битвам. Я посмотрела на его красивое, хищное лицо в сполохе молнии и тихо рассмеялась. В этой змеиной яме Лувра у меня появился верный леопард, готовый рвать моих врагов по первому щелчку пальцев. Война продолжалась, но теперь у меня было оружие, перед которым не мог устоять ни один мужчина.

глава тридцать четвертая

Глава 34. Яд для фаворитов

Воцарение Генриха III превратило Лувр в позолоченный театр абсурда, где декорации были пропитаны кровью, а актеры носили маски из рисовой пудры и помады. Мой брат-король окружил себя «миньонами» – изящными юношами, которые завивали волосы, носили серьги с огромными жемчужинами и пахли так сладко, что в их присутствии начинала кружиться голова. Но за этой изнеженностью скрывались клыки. Миньоны были личной гвардией Генриха, его псами, готовыми вцепиться в горло любому, кто косо посмотрит на их хозяина.

Главной мишенью для их ненависти стали люди моего младшего брата Франсуа и, прежде всего, мой ненасытный леопард – Бюсси д’Амбуаз.

В ту осень 1575 года Париж превратился в арену для бесконечных дуэлей. Вражда между «миньонами» короля и «недовольными» Франсуа вышла за пределы дворцовых шепотков. Они сталкивались на узких улочках, у дверей кабаков и прямо в галереях Лувра. Стычки происходили по любому поводу: косой взгляд, неосторожное слово о цвете лент на камзоле, случайный толчок плечом.

– Посмотри на этих напудренных шутов, Марго, – Бюсси брезгливо сплевывал, глядя, как миньоны короля – Келюс, Можирон и Ливаро – шествуют мимо нас, покачивая бедрами и обмахиваясь веерами. – От них несет борделем и ладаном. Я выпотрошу их всех, как рождественских гусей.

– Будь осторожен, Луи, – я касалась его руки, чувствуя, как под кожей перекатываются стальные мускулы. – Мой брат Генрих не прощает обид своим любимцам. Он использует их как яд. Медленный, вкрадчивый яд, который убивает незаметно.

Но Бюсси не умел быть осторожным. Он жил напоказ. Каждое утро он выходил на дуэль, и каждое утро в Париж привозили трупы молодых дворян с распоротыми животами. Кровь текла по сточным канавам, смешиваясь с грязью и нечистотами. Лувр задыхался от не нависти.

Екатерина Медичи наблюдала за этой бойней со своим обычным непроницаемым лицом. Она позволяла сыновьям рвать друг друга на части, зная, что в этой борьбе ослабевают обе стороны, оставляя власть в её пухлых, пахнущих фиалками руках.

Однажды вечером напряжение достигло предела. В большой зале Лувра, прямо во время королевского ужина, Можирон – один из самых дерзких любимцев короля – позволил себе сальную шутку в адрес моей чести, намекая на мои ночные прогулки в парке.

Бюсси не произнес ни слова. Он просто встал, подошел к Можирону и с размаху плеснул ему в напудренное лицо кубок тяжелого анжуйского вина.

– Твой язык слишком длинный, мальчик, – прорычал Бюсси, и в тишине залы звук его голоса был подобен удару топора. – Завтра на рассвете у заставы Сент-Антуан я укорочу его вместе с твоей головой.

Король Генрих III побледнел, его тонкие пальцы, унизанные перстнями, судорожно сжали край скатерти. Он посмотрел на Бюсси с такой концентрированной, змеиной злобой, что мне стало холодно. В этот миг я поняла: мой брат-король уже вынес приговор. Но не в честном бою. Генрих III не любил честных боев. Он любил интриги и ловушки.

Той ночью я не могла уснуть. Духота в спальне была невыносимой. Я вышла на балкон, глядя на темные очертания города. Внезапно дверь моих покоев тихо скрипнула. Я вздрогнула, рука инстинктивно легла на рукоять маленького кинжала, который я теперь всегда носила в складках платья.

Это был Генрих Наваррский. Мой муж вошел бесшумно, прикрыв дверь за собой. На нем был простой дорожный плащ.

– В замке пахнет серой, Марго, – тихо произнес он, подходя ко мне. – Твой брат-король готовит засаду. Твой Бюсси слишком заигрался. Завтра на рассвете его будут ждать не только миньоны, но и наемники в тени деревьев.

– Откуда ты знаешь? – я впилась пальцами в его предплечье.

– Мои уши везде, – Генрих цинично усмехнулся. – Бюсси – кость в горле у Валуа. Они хотят избавиться от него руками Келюса и Можирона, но подстраховались аркебузирами. Если хочешь, чтобы твой леопард остался жив, передай ему: пусть не едет к Сент-Антуан в одиночку.

Я посмотрела на Наваррского. Мы по-прежнему были союзниками в этом аду.

– Почему ты помогаешь мне, Генрих? Тебе ведь выгодно, если Бюсси исчезнет. Он – правая рука твоего конкурента, Франсуа.

Наваррский пожал плечами, и в его глазах промелькнула та самая звериная хитринка.

– Мне нужно, чтобы в Лувре продолжалась свалка. Пока они режут друг друга, они забывают про меня. А я... я готовлюсь к своему собственному прыжку.

Он ушел так же внезапно, как и появился.

Я немедленно послала Жилонну к Бюсси с запиской, написанной на обрывке кружева. Я предупреждала его о западне, я умоляла его быть осторожным. Но Бюсси лишь рассмеялся, когда прочитал мои слова. Он прислал ответ: «Королевский яд не берет тех, кто пьет кровь врагов. До встречи в твоей постели, моя королева».

Утром я стояла у окна, кусая губы. На рассвете в Париж привезли раненых. Бюсси выжил, прорубив себе путь сквозь толпу наемников, но Можирон был смертельно ранен, а Келюс получил тяжелый удар в грудь.

Лувр погрузился в траур, который был страшнее любой войны. Король Генрих III лично дежурил у постелей своих умирающих любимцев, плача и проклиная Бюсси. Екатерина Медичи лишь молча пересчитывала потери.

Я сидела в своих покоях, сжимая в руках ладанку Ла Моля. Яд для фаворитов был приготовлен, и хотя Бюсси сумел избежать смерти в этот раз, я чувствовала: петля затягивается. В этом дворце нельзя побеждать вечно. Каждая победа лишь увеличивала порцию яда, которую Генрих III готовил для нас всех. Мой леопард был в ярости, мой муж – в ожидании, а я... я снова превращалась в лед, понимая, что следующая порция крови будет принадлежать кому-то из самых близких.

глава тридцать пятая

Глава 35. Побег Наваррского

Февраль 1576 года принес в Париж небывалые метели. Снег валил трое суток подряд, укутывая серое чудовище Лувра в пышный, обманчиво чистый белый саван. Но под этим слоем девственного снега по-прежнему дымилась и бурлила грязь тайных заговоров. В воздухе пахло грозой – той страшной, неминуемой развязкой, которую мы с моим мужем, Генрихом Наваррским, приближали каждый день.

Наш «союз во спасение», скрепленный в утро Варфоломеевской резни, подошел к своей критической точке. Из Лувра уже сбежал мой младший брат Франсуа Алансонский, примкнувший к армии мятежников. Генрих III рвал и метал. Каждую минуту мой муж рисковал оказаться в Бастилии или получить отравительный поцелуй от матушкиного парфюмера Рене. Беарнский медведь слишком долго притворялся послушным домашним псом; петля на его шее затягивалась всё туже.

– Пора, Марго, – тихо произнес Генрих, войдя в мою спальню поздним вечером третьего февраля.

Двери были заперты, Жилонна караулила в коридоре. Наваррский сбросил на пол тяжелый парадный плащ. На нем был простой, неброский охотничий колет из толстой кожи, а от сапог несло конским навозом и дегтем. Его хитрые, живые глаза горели сухим, лихорадочным блеском.

– Мои люди ждут у ворот Сен-Марсель. Лошади оседланы. Завтра утром король устраивает большую охоту в лесах Санлиса. Это мой единственный шанс. Если я не уеду завтра, послезавтра меня найдут в постели с перерезанным горлом, а матушка объявит, что я скончался от избытка меланхолии.

Я сидела у туалетного столика, лениво расчесывая свои густые темные волосы. Мое лицо, как всегда, было ледяной, непроницаемой маской.

– Вы рискуете моей головой, Генрих, – ровным, бесстрастным тоном ответила я, глядя на его отражение в венецианском зеркале. – Как только вы сбежите, Генрих III и матушка обрушат весь свой гнев на меня. Я останусь сдесь заложницей. Меня запрут в четырех стенах или...

– Вы сильная, Марго. Вы Валуа, они не посмеют убить принцессу крови открыто, – Наваррский подошел сзади и резко, с силой опустил свои шершавые, мозолистые ладони на мои обнаженные плечи. Его прикосновение обожгло кожу. От него исходил мощный, дикий жар – жар зверя, почуявшего свободу. – Мы заключили сделку на полу моей разгромленной спальни. Я держу свое слово. Помогите мне уйти, отвлеките внимание короля, и я клянусь: как только я закреплюсь на юге, я вырву вас из этой змеиной ямы. Вы будете моей королевой, настоящей, а не этой напудренной куклой для балов.

Я посмотрела на его пальцы, сжимавшие мои плечи. В этом человеке не было ни капли утонченности Ла Моля, ни бретерского блеска Бюсси. Но в нем была неистребимая, первобытная воля к жизни. Он был хищником, который умел выживать там, где другие гнили в могилах. И в этот миг я поняла, что помогу ему. Не из нежности, а потому, что его побег был моим единственным билетом на свободу в будущем.

– Слушайте меня внимательно, сир, – я повернулась к нему, сбросив его руки. Мой взгляд был острым, как лезвие стилета. – Завтра на охоте за вами будут следить миньоны короля – Келюс и Сент-Люк. Вы должны казаться абсолютно расслабленным. Пейте вино, женитесь на фрейлинах, делайте вид, что вас интересуют только собаки и зайцы. Когда охота углубится в чащу у прудов, Сент-Люк отвлечется на королевскую свору. В этот момент вы должны уходить. Не по главной дороге – там засада. Скачите через овраги к аббатству, мои люди подкупят там привратника, ворота будут открыты.

Генрих внимательно слушал, впитывая каждое слово. Желваки ходили на его скулах.

– А вы? Что будете делать вы, когда начнется переполох? – спросил он, вглядываясь в мои глаза.

– Я сделаю то, что умею лучше всего, – цинично улыбнулась я, и мои карминовые губы приоткрылись, обнажив белые зубы. – Я пойду к королеве-матери. Я буду плакать, биться в истерике, кричать, что вы предали мою любовь и бросили меня в позоре. Я разыграю перед ней такой спектакль, что она сама начнет меня утешать. Это даст вам лишних три часа форы, пока гвардейцы будут обыскивать Париж в поисках ваших следов.

Генрих вдруг коротко, хрипло рассмеялся. В его глазах вспыхнуло то самое темное, порочное восхищение, которое он испытывал ко мне каждый раз, когда я демонстрировала свою змеиную породу.

– Вы дьяволица, Марго. Истинная дочь своей матери, – он резко наклонился и впился в мои губы быстрым, жестким, соленым от пота поцелуем. В этом прикосновении не было эротики любви, это было яростное скрепление боевого братства. – До встречи на юге, моя королева.

Он отстранился, накинул плащ и бесшумно, как тень, выскользнул из моих покоев через потайную дверь.

Утро четвертого февраля встретило нас колючим, ледяным ветром. Королевский выезд в Санлис был пышным: лаяли гончие, трубили рога, миньоны в надушенных мехах гарцевали на холеных лошадях. Я провожала мужа со ступеней Лувра, на глазах у всего двора нежно поправив воротник его охотничьего колета и поцеловав в щеку. Король Генрих III удовлетворенно улыбался, глядя на эту сцену и думая, что полностью контролирует своего беарнского пленника. Какая глупость.

Весь день я провела в своих покоях, меряя комнату шагами. Время тянулось, как густая смола. В ушах всё время стоял стук копыт и лай собак. Наверное, так чувствует себя заговорщик, ожидающий взрыва мины, которую он сам заложил под фундамент дворца.

В районе четырех часов дня Лувр содрогнулся.

В коридорах поднялся невообразимый шум: топот сотен сапог, звон оружия, истеричные крики гвардейцев. Дверь моей спальни с треском распахнулась, и внутрь ворвался Генрих III. Его лицо, обычно густо напудренное, было багровым от ярости, глаза выкатились из орбит, а изо рта брызгала слюна. За его спиной стояли швейцарцы с обнаженными шпагами.

– Где он?! – завизжал король, хватая меня за плечи и безжалостно комкая шелк моего утреннего платья. – Где твой смердящий муж, Марго?! Он сбежал! Он обманул моих людей в лесу и ускакал в сторону Луары! Ты знала об этом?! Ты помогла ему?!

Я не моргнула и глазом. Ледяная маска, которую я ковала годами, сработала безупречно. Я мгновенно упала на колени прямо к его ногам, закрыла лицо руками и зарыдала – громко, надрывно, со слезами, которые я заставила себя выжать из самых глубин своего актерского мастерства.

– Сир! Что вы говорите?! – кричала я, хватая брата за подол камзола. – Он бросил меня?! Этот неблагодарный гасконский пес оставил меня сдесь на позор?! Я ничего не знала, клянусь вам всеми святыми! Он говорил, что едет на обычную охоту! Он предал мою верность!

Из тени коридора медленно вышла королева-мать. Екатерина Медичи пристально смотрела на меня своими тяжелыми, лягушачьими глазами, медленно перебирая костяные четки. В ее взгляде боролись подозрение и холодный политический расчет. Она видела мои слезы, видела мою разорванную на груди сорочку, которую я нарочно потянула в порыве «отчаяния».

– Оставь ее, Генрих, – тихо, но веско произнесла матушка, останавливая готового ударить меня короля. – Она Валуа. Наваррский не стал бы доверять женщине нашей крови свой самый главный секрет. Он просто использовал ее как ширму. Изгнанник ушел, но его заложница осталась у нас. Заприте ее. Отныне Маргарита Наваррская не покинет Лувр без моего личного дозволения.

Король брезгливо оттолкнул меня носком сапога и вышел, выкрикивая приказы о погоне. Гвардейцы выстроились у моих дверей, закрывая сундуки и отрезая меня от внешнего мира.

Я поднялась с колен, вытерла слезы краем простыни и подошла к зеркалу. Лицо мое было спокойным. Глаза горели сухим, торжествующим огнем. Генрих Наваррский был на свободе. Медведь сорвался с цепи и теперь собирал армию на юге. А я... я осталась заложницей в Лувре, запертой в золотой клетке, где каждый шорох за дверью мог принести смерть. Но я знала: игра только началась, и теперь у меня был свой собственный король на доске, готовый перевернуть всю Францию, чтобы вернуть свою королеву.

глава тридцать шестая

Глава 36. Заложница Лувра

Когда за моим мужем захлопнулись невидимые ворота Парижа, для меня захлопнулись двери самого Лувра. Дворец, который когда-то казался мне сценой для блестящих балов, окончательно превратился в каменную тюрьму, где надзирателями были мои собственные родственники, а судьями – жирные навозные мухи, всё так же лениво кружившие над бархатными портьерами.

Король Генрих III не простил мне побега Наваррского. Мои театральные слезы и разорванный в клочья воротник утренней сорочки дали Генриху Беарнцу драгоценные часы форы, но когда погоня вернулась ни с чем, матушка быстро сообразила, кто срежиссировал этот грандиозный фарс.

Меня заперли в моих покоях, располагавшихся в старом крыле дворца. У дверей круглосуточно дежурили четверо швейцарских гвардейцев из личного отряда короля. Их тяжелые алебарды с сухим стуком опускались на паркет всякий раз, когда Жилонна пыталась высунуть нос в коридор, чтобы выпросить у кухонных слуг хотя бы свежей воды или чистых свечей. Нам устроили настоящую осаду.

– Они уморят нас голодом, мадам! Или подсыплют яд в этот тухлый паштет, который нам приносят раз в сутки! – Жилонна рыдала, забившись в угол между сундуками, и мелко крестилась, глядя на закрытую дверь.

– Замолчи, – ледяным тоном обрывала я её, не отрывая взгляда от венецианского зеркала.

Каждое утро я заставляла себя вставать, умываться ледяной водой и одеваться так, словно меня ждал парадный выход к королевскому столу. Я вшивала жесткий китовый ус в корсет, затягивая его до тех пор, пока дыхание не становилось коротким и прерывистым, высоко вздымая мою обнаженную выше выреза грудь. Я белила лицо рисовой пудрой до мраморной бледности, а губы красила густым кармином. Даже в тюрьме я оставалась Маргаритой де Валуа. Королевы не принимают унижения в растрепанных чувствах и засаленных халатах.

Моё одиночество прерывалось лишь унизительными обысками.

Раз в неделю в мои покои без стука врывался капитан гвардейцев де Нансэ в сопровождении двух безликих шпионок моей матери. Они вели себя как рыночные воры. Переворачивали мои сундуки, швыряли на пол изысканные шелковые платья, расшитые жемчугом, прощупывали подкладку тяжелых зимних мантий и вспарывали ножами перины. Они искали письма. Искали шифры, тайные послания от сбежавшего мужа или от моего леопарда Бюсси, которого король поспешно удалил от двора, лишив всех должностей.

Я стояла посреди комнаты, прямая как стрела, скрестив руки на груди, и смотрела на обыскивающих с таким уничтожающим, царственным презрением, что гвардейцы инстинктивно обходили меня стороной. Моя нагота – духовная нагота заложницы – была прикрыта броней из чистой гордости.

В конце марта туманы над Сеной сменились затяжными, холодными дождями. Заложничество тянулось бесконечно. У меня отобрали книги, мне запретили писать. Мой мир сузился до размеров четырех стен, обитых потемневшими гобеленами, с которых на меня насмешливо смотрели античные боги.

Однажды ночью, когда Париж затих под стук дождя, дверь моей спальни тихо, беззвучно скрипнула. Засов не был задвинут снаружи – король доверял только своим швейцарцам в коридоре.

Я мгновенно проснулась, рука моя привычно скользнула под подушку, где лежал маленький стилет с рукоятью из слоновой кости. В темноте спальни выросла массивная, высокая фигура. От визитера пахло мокрым сукном, ладаном и... засахаренными фиалками. Запах моей матери. Но это была не она.

– Не прирежь меня, сестренка, – раздался тихий, изящный, сочащийся ядом голос.

Генрих III. Мой брат-король.

Он пришел один, без своих миньонов, держа в руке лишь одну тусклую восковую свечу. На нем был длинный черный плащ, а его бледное, напудренное лицо в колеблющемся свете казалось ликом покойника. На ушах его поблескивали крупные жемчужные серьги.

Он подошел к кровати и сел на самый край. Матрас прогнулся. Я приподнялась на подушках, подтянув простыню до самого подбородка, но не выпуская стилета из руки под одеялом.

– Зачем ты пришел, Генрих? – спросила я, и мой голос прозвучал как хруст льда. – Принес мне порцию яда от мэтра Рене? Или решил лично задушить заложницу, раз уж твои гвардейцы не умеют скакать на лошадях так же быстро, как мой муж?

Король тихо, мелко рассмеялся. Этот смех был похож на шорох сухих листьев.

– Ты всегда была слишком остра на язык, Марго. Из-за этого языка ты и сидишь здесь. Твой смердящий гасконец уже в Ла-Рошели. Он снова надел свои грязные гугенотские тряпки, молится своему еретическому Богу и собирает армию, чтобы разорвать Францию на куски. А ты... ты помогла ему.

Он внезапно протянул руку – его длинные, унизанные перстнями пальцы, пахнущие дорогой помадой, бесцеремонно схватили меня за подбородок, заставляя повернуться к свету свечи. Его взгляд, мутный, издерганный, полный затаенной не нависти, впился в моё лицо.

– Ты думаешь, что ты умнее всех, Марго? Думаешь, Беарнец вернется за тобой? – Генрих III сжал пальцы сильнее, так что я почуствовала, как зубы вонзаются в слизистую щеки. – Он использует тебя. Как только ему станет выгодно, он найдет себе другую, протестантскую шлюху, а тебя оставит гнить в этих стенах. Ты сдесь до конца своих дней, сестра. Ты залог его примерного поведения. И если он сделает хотя бы один неверный шаг, если его армия перейдет Луару... – он приблизил свое лицо к моему так близко, что я почувствовала удушливый запах его духов, – я лично прикажу де Нансэ вскрыть тебе вены прямо в этой постели. И матушка не скажет ни слова. Нам нужна покорная Наварра, а не живая принцесса-предательница.

Я смотрела в его воспаленные глаза. Страх попытался поднять голову, но я раздавила его внутри себя с жестокостью истинной Валуа. Я не отвела взгляда. Я медленно, с силой подалась вперед, вынуждая его ослабить хватку на моем подбородке.

– Ты трус, Генрих, – тихо, со всей не навистью, на какую была способна, выдохнула я ему прямо в губы. – Ты боишься моего мужа. Боишься моего леопарда Бюсси. Боишься собственного брата Франсуа. Ты умеешь воевать только с женщинами в их спальнях, окружив замок сотнями швейцарцев. Делай что хочешь. Запирай, мори голодом, вскрывай вены. Но помни: кровь заложницы не смоет твой позор. Она задушит твое королевство.

Генрих III резко отстранился, его лицо перекосилось от злобы. Он вскочил с кровати, едва не опрокинув свечу.

– Сгнивай здесь, сука! – прошипел он, накидывая капюшон плаща. – Сгнивай в своем одиночестве. Ни один мужчина больше не войдет в эту комнату. Ни один лучик света не проникнет сквозь эти шторы. Ты умерла для Франции, Марго. Забудь это имя.

Он стремительно выбежал из спальни, захлопнув дверь. В коридоре снова раздался глухой, зловещий стук гвардейских алебард.

Я осталась одна в темноте. Стилет в моей руке был горячим от пота ладони. Меня била крупная дрожь – дрожь не от страха перед смертью, а от невыносимого, удушливого бессилия заложницы. Меня замуровали заживо.

Я откинулась на подушки и уставилась в невидимый потолок. Дождь за окном продолжал монотонно стучать по свинцовым переплетам, словно отсчитывая капли моей уходящей юности. Но я знала: пока бьется мое сердце, пока я могу дышать сквозь корсет, я буду бороться. Ледяная королева Лувра не сдастся без боя. Игра стала смертельной, и я была намерена выжить в этой каменной клетке, чего бы мне это ни стоило.