Текст книги "Марго-королева любви (СИ)"
Автор книги: Алексей Фирсов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)
глава двадцать четвертая
Глава 24. Золотая ладанка
Тридцатое апреля 1574 года. В Париже цвели каштаны, их белые свечи казались мне погребальными факелами, расставленными вдоль дорог. Воздух был пропитан ароматом молодой зелени и влажной земли, но для меня он пах только железом и сырыми подвалами Консьержери.
Пытки длились три дня. Три бесконечных, кровавых дня, когда время превратилось в густую, липкую жижу, засасывающую меня на дно. Я не могла ни есть, ни спать. Я сидела в своих покоях в Лувре, прислушиваясь к каждому шороху в коридоре. Каждый раз, когда открывалась дверь, я вздрагивала, ожидая услышать, что Жозеф... что он заговорил. Что он предал.
Но вести из Консьержери приходили другие. Мэтр Кабош, главный палач Парижа, был в ярости. Коконнас, этот верзила-пьяница, сломался быстро, выложив всё об интригах Алансона. Но Ла Моль... Мой хрупкий, нежный Жозеф оказался тверже дамасской стали.
Ему забивали клинья в «испанский сапог», дробя кости голеней в кровавое месиво. Его растягивали на дыбе, пока суставы не выходили из пазов с сухим, отчетливым треском. Мать лично навещала его в подземелье, суля помилование в обмен на признание в колдовстве против короля. Но он лишь смотрел на нее своими огромными, темными глазами, в которых застыло бесконечное презрение к палачам, и шептал мое имя.
Он не предал. Он сохранил свою честь, заплатив за нее каждым вершком своей измученной плоти.
Казнь назначили на Гревской площади. Рано утром.
Я хотела быть там. Хотела броситься на эшафот, закрыть его собой. Но Наваррский, мой муж, проявил неожиданную силу – он запер меня в спальне, приставив к дверям своих верных гасконцев.
– Если вы выйдете туда, Марго, матушка убьет и вас, и его прямо на месте, – хрипло говорил он, удерживая меня за плечи, пока я билась в его руках, кусая губы до крови. – Дайте ему умереть красиво. Это всё, что мы можем для него сделать.
В час казни я упала на колени перед распятием. Я чувствовала, как в тот самый миг, когда тяжелый топор опустился на деревянную плаху, внутри меня что-то оборвалось с тонким, хрустальным звоном. Свет в комнате померк. Я знала – его больше нет. Моего ангела, моего единственного света в этом проклятом замке, больше не существовало.
Но я не могла позволить, чтобы его голову, его прекрасное лицо, выставленное на позорном столбе Монфокона, клевали вороны и обдували холодные ветры.
Ночью, подкупив палача огромной суммой золота , я добилась своего. Мэтр Кабош передал моим доверенным людям тяжелый холщовый мешок.
Я встретила их у черного хода. Когда мешок развязали, бледный лунный свет упал на лицо моего Жозефа. Оно было поразительно спокойным, словно он просто уснул после долгой скачки. Я опустилась на колени прямо на холодные камни, не обращая внимания на кровь, пачкающую подол моего черного плаща, и в последний раз поцеловала его ледяной лоб и застывшие губы.
Спустя годы сплетники и борзописцы будут рассказывать бредни, будто я набальзамировала его голову и хранила её в тумбочке у своей кровати. Боже, какие идиоты! Они приписывали мне безумие некромантки, забывая о простых законах природы. Человеческий труп или его отсеченная часть уже через несколько дней после смерти смердят так, что вынести это невозможно, никакие эссенции не способны обмануть тлен. Суньте кусок сырой говядины в свою тумбочку хотя бы на неделю, и вы сами всё поймете!
Нет, я не была сумасшедшей, цепляющейся за гниющую плоть. Я любила живого Жозефа, его горячее дыхание и сияющий взгляд, а не жуткие останки, изуродованные топором палача.
Я взяла острые ножницы и аккуратно срезала одну густую, смоляную прядь с его головы.
– Прощай, любовь моя, – прошептала я.
Я приказала своим самым верным слугам той же ночью тайно похоронить голову Ла Моля в тихом саду аббатства, под сенью старых деревьев, где его покой не потревожили бы ни вороны, ни королевские ищейки. Земля скрыла следы жестокости Валуа, вернув моему ангелу достоинство даже в смерти.
А срезанную прядь я поместила в тяжелую золотую ладанку, которую повесила на грудь. Этот крошечный медальон стал моей святыней на многие годы.
Всякий раз, когда мне было невыносимо плохо, когда предательство брата или интриги матери душили меня, а отчаяние грызло сердце, я запиралась в своих покоях. Я открывала золотую крышечку, осторожно гладила пальцами мягкие черные волосы и тихо разговаривала со своим милым Жозефом. Для меня он навсегда оставался там – живым, сияющим, двадцатичетырехлетним юношей, чья любовь оказалась сильнее дыбы и плахи. Он слушал меня, и его незримое присутствие давало мне силы дышать дальше.
Боль, ломающая психику, медленно трансформировалась в холодную, кристальную решимость. В ту ночь, закрыв ладанку на своей груди, я окончательно перестала быть женщиной, способной на слабость. Я стала Маргаритой Валуа. Месть за Ла Моля станет одним из смыслов моей жизни. И я знала, что первым, кто за это заплатит, будет мой брат Франсуа, чья трусость отправила моего ангела на эшафот.
Я посмотрела в зеркало. Мое лицо было бледным и неподвижным. Глаза горели сухим, беспощадным огнем. Королева Марго, искавшая любви и нежности, умерла. Родилась Медея Лувра. И горе тем, кто встанет на ее пути.
глава двадцать пятая
Глава 21. Ледяная королева
Смерть Ла Моля выжгла во мне всё, что когда-то называлось душой. Осталась лишь красивая, искусно раскрашенная оболочка – позолоченный саркофаг, под которым, на самом сердце, теперь вечно покоилась тяжелая золотая ладанка с прядью смоляных волос моей единственной настоящей любви.
Лувр после казни заговорщиков превратился в место, где тишина была громче криков. Мой брат, Карл IX, умирал. Его агония затянулась, превращая некогда могущественного монарха в гниющий заживо призрак. Официальные лекари скорбно качали головами, но стены дворца знали правду. Карл был отравлен. Орудием смерти стала великолепная книга об охоте. Страницы этого смертоносного фолианта были слегка склеены бесцветным ядом, и мой несчастный брат, с детства обожавший псовую охоту и соколов, жадно листал ее, слюнявя пальцы, как нетерпеливый мальчишка. С каждой перевернутой страницей он впитывал в свою кровь погибель. Он харкал кровью, видел в углах своей спальни демонов и всё время звал мать.
Умирая, Карл оставлял после себя не только разрушенную религиозными войнами Францию, но и глубоко несчастную семью. В свои последние дни он часто бредил, и сквозь этот бред проступали имена тех немногих, кто имел для него значение.
Наследие предпоследнего Валуа:
Елизавета Австрийская (супруга): Кроткая дочь императора Священной Римской империи Максимилиана II. Их свадьба состоялась в 1570 году. Она искренне любила своего безумного мужа, но была лишь бледной тенью в его жизни.
Мария Елизавета Французская (законная дочь): Единственный совместный ребенок королевской четы. Девочка отличалась таким слабым здоровьем, что все мы понимали – она не жилец. Она действительно переживет отца совсем ненадолго и умрет в возрасте пяти лет, не оставив наследников.
Мари Туше (официальная фаворитка): Единственная женщина, с которой король обретал покой. Многолетняя любовница, которой принадлежало его истерзанное сердце.
Шарль де Валуа, герцог Ангулемский (внебрачный сын): Рожденный от Мари Туше 28 апреля 1573 года. Карл уходил из жизни, когда мальчику был всего один год. Ирония судьбы: в отличие от своего болезненного отца, этот незаконнорожденный Валуа получит титул графа Овернского, станет видным военным деятелем, проживет долгие 77 лет и оставит многочисленное потомство.
Так как у Карла IX не было законнорожденных сыновей, после его смерти корона неизбежно переходила к нашему младшему брату – Генриху Анжуйскому. В свои последние часы Карл успел поручить заботу о своем крошечном бастарде Шарле именно ему, и Генрих, надо отдать ему должное, позже выполнит это обещание.
Я же в те дни изменилась до неузнаваемости. Те, кто ожидал увидеть меня заплаканной, убитой горем вдовой при живом муже, были разочарованы. Я больше не плакала. Мои слезы навсегда высохли в ту ночь на Гревской площади. Теперь я выходила к столу, выбеленная пудрой до мраморной белизны, с губами, накрашенными так ярко, словно я только что причастилась из кубка с кровью.
Я стала «Ледяной королевой». Это было моё новое оружие.
Я поняла, что мужское желание – это самый надежный способ управлять мужчинами. Если раньше я отдавалась страсти, то теперь я начала использовать своё тело как инструмент политического влияния. Я улыбалась тем, кого ненавидела, я позволяла прикасаться к своей руке тем, чью голову хотела бы видеть на плахе. Но в моих глазах больше не было огня – только холодный, расчетливый блеск.
– Марго, ты выглядишь... пугающе, – шепнул мне как-то мой брат Франсуа д’Алансон, пытаясь заискивающе заглянуть мне в лицо.
Он всё еще боялся меня. И правильно делал. Предательство, совершённое им в Сен-Жермен-ан-Ле, не было забыто. Я смотрела на его оспоренное лицо и видела не брата, а червя, который пожертвовал Жозефом, чтобы спасти свою никчемную шкуру. Да и то-что ему угрожало? Его никто бы не стал избивать ногами как меня....
– В Лувре модно выглядеть пугающе, Франсуа, – ответила я, обмахиваясь веером из страусиных перьев. – Это помогает отпугивать крыс. Будь осторожен, иначе матушка может решить, что ты одна из них.
Он побледнел и поспешно отошел.
Мои отношения с Генрихом Наваррским окончательно превратились в циничный деловой союз. Мы больше не притворялись влюбленными за закрытыми дверями. Генрих открыто спал с баронессой де Сов, а я... я начала коллекционировать фаворитов. Не для любви. Для того чтобы иметь своих людей в каждом лагере, в каждой фракции. Я выбирала молодых, красивых и честолюбивых. Я давала им надежду, я давала им свое тело, а взамен получала информацию. Каждое их признание в любви было лишь очередной деталью в моем плане выживания.
Но всё это было лишь прелюдией к главному столкновению.
В середине мая из Польши пришла весть: Генрих Анжуйский, мой любимый брат-враг, узнав о критическом состоянии Карла, бросил свой польский трон и тайно скачет во Францию. Он ехал за короной.
Екатерина Медичи торжествовала. Анжуйский всегда был её фаворитом, её «золотым мальчиком». Для меня же его возвращение означало начало новой, еще более жестокой главы. Он не любил меня. Он завидовал моей красоте и ненавидел мою гордость. Мы с ним были сделаны из одного теста – оба коварные, оба тщеславные, оба холодные.
Тридцатого мая 1574 года Карл IX испустил дух. Он умер в луже собственной крови, которая просочилась сквозь матрас и закапала пол. Говорят, его последними словами было имя адмирала Колиньи. Мать закрыла ему глаза своими пухлыми пальцами и тут же приказала запереть все ворота Лувра.
В тот вечер я сидела в своих покоях. Моя рука инстинктивно сжала золотую ладанку на груди, чувствуя под металлом мягкость волос Жозефа.
– Смотри, любовь моя, – прошептала я, глядя в темноту комнаты. – Король мертв. Начинается время стервятников. И я клянусь тебе: они все заплатят.
Я встала. На мне было черное траурное платье, которое только подчеркивало мою неестественную белизну. Я надела на шею тяжелую золотую цепь с рубинами. Сегодня я должна была встречать нового короля.
Генрих III въехал в Париж с помпой, окруженный своими «миньонами» – разряженными юношами с напудренными лицами и серьгами в ушах. Он обнял мать, он принял присягу у Наваррского. А когда подошел ко мне, я увидела в его глазах ту же змеиную настороженность, что и у Екатерины.
– Сестра, – он коснулся моей щеки холодными губами. – Вы стали еще прекраснее. Но говорят, ваше сердце превратилось в кусок льда.
– Это правда, сир, – ответила я, приседая в глубоком реверансе. – В этом дворце лед – единственный материал, который не гниет.
Мы посмотрели друг другу в глаза, и я поняла: война объявлена. Я больше не была маленькой Марго, которую можно избить ногами. Я была королевой Наваррской, женщиной без сердца, владеющей секретами, которые могли взорвать Францию.
В ту ночь я приказала Жилонне принести мне самого крепкого вина. Я пила его, глядя на огни Парижа, и чувствовала, как внутри меня растет холодная, кристальная сила. Я была готова к интригам, к новым смертям и к новой страсти, которая будет служить только одной цели – моей власти. Эпоха Валуа вступала в свой последний, самый кровавый танец, и я намерена была вести в этом танце до самого конца.
глава двадцать шестая
Глава 26. Польский побег и возвращение к жизни
Мое превращение в «Ледяную королеву» не означало затворничества. Напротив, закрыв свое сердце на замок и спрятав ключ в золотую ладанку на груди, я открыла двери своей спальни. Мужчины больше не были для меня повелителями или божествами, какими казались когда-то. Они стали инструментами. Лекарством от бессонницы. Источником политических сплетен.
Первым в этой новой, циничной коллекции стал Жиль де Сувр, маркиз де Куртанво.
Жиль не был похож ни на угрюмых протестантов моего мужа, ни на напудренных демонов моей матери. Молодой, поразительно красивый, с легким, насмешливым взглядом и гибким умом, он вернулся во Францию в составе передового отряда моего брата, Генриха Анжуйского. Жиль привез депеши о скором прибытии нового короля, а заодно принес в мои душные, пропитанные трауром покои свежий ветер авантюры.
Однажды душным августовским вечером, когда изнурительная жара Парижа заставила нас откинуть тяжелые бархатные пологи кровати, Жиль лежал рядом со мной. Его пальцы лениво перебирали мои распущенные волосы. Я молчала, глядя в потолок, привычно погруженная в свои мрачные мысли, когда он вдруг тихо рассмеялся.
– О чем вы думаете, маркиз? – спросила я, не поворачивая головы. Мой голос был ровным, почти бесцветным.
– О нашем новом государе, мадам, – Жиль приподнялся на локте, и в его глазах заплясали озорные огоньки. – Весь Париж замер в священном трепете. Лигисты молятся, гугеноты точат шпаги. А я... я никак не могу выбросить из головы картину того, как именно Его Величество покинул свое предыдущее королевство.
Я чуть повернула голову. Мой брат Генрих всегда был воплощением высокомерия. Изящный, надменный, помешанный на этикете и жемчугах, он считал себя полубогом. Уязвимый Генрих – это было что-то новенькое.
– Расскажите, – приказала я.
Жиль сел, накинув на плечи шелковую простыню, и театрально взмахнул рукой. О, он был великолепным рассказчиком.
Ужасы сарматского двора
– Вы должны понимать, мадам, что Польша стала для нашего утонченного принца настоящей ссылкой, – начал маркиз, едва сдерживая смех. – Представьте себе Генриха, с его духами, сережками и нежными миньонами, заброшенного в Вавельский замок. Он ненавидел там всё!
Жиль начал загибать пальцы, живописуя страдания моего брата:
Климат: «Зима там длится вечность. Король не вылезал из постели неделями, кутаясь в соболя, потому что от сквозняков во дворце у него постоянно текло из носа».
Обычаи: «Поляки – свирепые, шумные гиганты с бритыми головами и огромными усами. На пирах они пьют густое пиво ведрами и требуют, чтобы король пил с ними. А Генрих, привыкший к легкому анжуйскому вину, после второго кубка падал под стол».
Скука: «Там не было ни итальянских комедиантов, ни интриг, ни нормальных балов. Только бесконечные государственные сеймы на латыни, от которых у Его Величества начиналась мигрень».
– Когда пришла весть о смерти Карла IX, – продолжал Жиль, наклоняясь ко мне ближе, – Генрих понял: это шанс. Трон Франции пуст! Но польские сенаторы и слышать не хотели об отъезде своего монарха. Они выставили охрану у дверей его спальни. Король Польши оказался пленником в собственном дворце.
Я приподнялась на подушках. Образ моего спесивого брата, запертого суровыми усатыми шляхтичами, начал пробуждать во мне мстительное любопытство.
– И что же он сделал? Неужели вызвал их на дуэль? – саркастично спросила я.
– Если бы! – расхохотался Жиль. – Он сбежал, мадам! Сбежал, как проворовавшийся конюх!
Жиль вскочил с кровати и начал расхаживать по комнате, разыгрывая этот фарс в лицах.
– Ночь на девятнадцатое июня. Король устраивает грандиозный пир, напаивает польских сенаторов до беспамятства, а сам делает вид, что идет спать. В полночь, переодевшись в неприметный темный плащ, Генрих Валуа, помазанник Божий, на цыпочках крадется через потайную дверцу в часовне! Мы ждали его за стенами с оседланными лошадьми.
– Вы хотите сказать, что он даже не взял с собой багаж?
– Какой багаж, мадам?! У него в кармане были только бриллианты короны, которые он успел выковырять из оправ, да пара сменных рубах! Мы вскочили в седла и погнали лошадей к границе. Но поляки быстро спохватились. За нами в погоню бросился краковский кастелян Ян Тенчинский с отрядом татарской конницы!
Жиль остановился у изножья кровати, тяжело дыша от смеха.
– Представьте себе эту картину, Марго. Темный, дремучий лес. Грязь по колено. Мы скачем, загоняя лошадей насмерть. За нами слышится дикий топот и крики на непонятном языке. Кастелян Тенчинский догоняет нас у самой границы, машет руками и кричит на ломаном французском: «Сир! Ваше Величество! Зачем вы убегаете?! Вернитесь, мы же вас любим!» А Генрих, весь в грязи, без шляпы, с растрепанными волосами, бьет коня хлыстом и визжит: «Вперед! Вперед! Только бы не остаться в этом снежном аду!»
Жиль упал в кресло, содрогаясь от хохота.
Я смотрела на него. В моей голове живо нарисовалась эта сцена. Генрих, мой злейший враг, человек, который отдавал приказы об убийствах с ледяным спокойствием, несся по грязному польскому лесу, подгоняемый воплями обиженных шляхтичей. Великий и ужасный Валуа, превратившийся в жалкого беглеца.
Впервые за долгие месяцы после гибели Жозефа что-то дрогнуло в моей замороженной груди. Уголки моих ярко накрашенных губ поползли вверх. Сначала робко, неуверенно, а затем напряжение, сковывавшее мое лицо, лопнуло.
Я улыбнулась.
Это не была нежная улыбка влюбленной девушки. Это была тонкая, циничная, торжествующая улыбка женщины, которая поняла, что короли – всего лишь люди, такие же нелепые и жалкие, как и все остальные. И если Генрих III, этот напудренный идол, мог быть таким смешным в своем страхе, значит, я смогу его победить.
Жиль замер, увидев мою улыбку. Он подошел, снова сел на край кровати и осторожно коснулся моей щеки.
– Вот видите, мадам, – тихо сказал он. – Даже в самые темные времена есть место для комедии.
Я опустила глаза , где в ложбинке между грудей блестела золотая ладанка. Мой ангел был мертв, но я – жива. И, возможно, Жиль де Сувр был прав. Этот смехотворный мир не заслуживал моих бесконечных слез. Он заслуживал лишь моей холодной, расчетливой игры.
– Вы забавный любовник, Жиль, – произнесла я, притягивая маркиза к себе. – Оставайтесь. Вы нужны мне... чтобы напоминать, как жалко выглядят короли, когда теряют свою корону.
глава двадцать седьмая
Глава 27. Шут, о котором промолчат мои мемуары
Я сижу у распахнутого окна в своем парижском дворце. Свеча бросает неровные тени на исписанные листы пергамента. Я диктую Историю. Я препарирую свое прошлое, вытаскивая на свет Божий каждую ложь, каждое предательство моих братьев и моей матери. Мое перо методично вычерчивает имена тех, кто танцевал в кровавом балете эпохи Валуа.
Я дошла до того момента, когда на трон Франции взошел Генрих III, вернувшийся из своего унизительного польского побега. Двор мгновенно преобразился. Он наполнился запахом тяжелых мускусных духов, звоном серег в мужских ушах и истеричным смехом королевских миньонов. Но среди этой напудренной, изнеженной своры на небосклоне Лувра взошла совершенно иная звезда.
Мое перо замирает над бумагой. Чернильная капля срывается с кончика и падает на пергамент, расплываясь черной кляксой.
Я пишу имя: Жан-Антуан д’Анжлер.
Двор знал его под другим коротким, хлестким прозвищем – Шико.
Я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. В моей памяти мгновенно всплывает этот долговязый, жилистый силуэт. Шико. Официальный «королевский шут». Но Господи, как же смешно было называть этого человека дураком!
В отличие от традиционных паяцев, он никогда не носил дурацкого колпака с ослиными ушами и не звенел бубенцами. Он носил дворянский колет, чин лейтенанта и тяжелую шпагу, которой владел с убийственным, пугающим изяществом. Шико был гасконцем – земляком моего немытого мужа, Наваррского. И в нем текла та же дерзкая, горячая, не признающая авторитетов кровь.
В то время как другие придворные гнули спины перед Генрихом III, ловя каждое его слово, Шико разваливался в кресле короля, ел из его тарелки и называл помазанника Божьего «мой сынок» или «мой милый Генрих». Он был единственным человеком во всей Франции, кому дозволялось говорить монарху любую, самую горькую и жестокую правду.
– Сир, вы окружили себя накрашенными павлинами, а страной правят Гизы, пока вы играете в бильбоке, – мог лениво бросить Шико, ковыряя в зубах кинжалом.
И Генрих не отправлял его на плаху. Король, который за косой взгляд мог приказать своим гвардейцам перерезать человеку горло, безгранично доверял этому дерзкому гасконцу.
Я наблюдала за Шико из тени своих покоев. Я видела то, чего не замечали глупые миньоны. Острый ум этого «шута» был опаснее любого яда моей матери. Под маской ленивой насмешки скрывался блестящий политический советник, шпион и безжалостный аналитик. Он читал людей как открытые книги. Я помню его взгляд – цепкий, пронзительный, от которого невозможно было скрыться даже за самым толстым слоем пудры «Ледяной королевы».
Мы с ним были похожи. Мы оба видели этот двор насквозь. Мы оба презирали его. Но я использовала для выживания свою плоть и интриги, а он – свой интеллект и статус неприкосновенного безумца.
Я смотрю на пергамент. Клякса высохла.
Нет. Я медленно беру перо и жирной черной чертой зачеркиваю имя «Шико». Я откладываю перо в сторону и отодвигаю от себя чернильницу.
О Шико я не буду писать в своих мемуарах.
Моя книга – это хроника ядов, слабостей, предательств и низменных страстей. Это книга о монстрах и жертвах. Шико не был ни тем, ни другим. Он был единственным по-настоящему свободным человеком в этой золотой клетке, где все остальные были рабами своих амбиций. Он не вписывается в этот паноптикум тщеславия.
Если я напишу о нем, я раскрою его главную тайну – тайну умного дворянина и блистательного фехтовальщика, который вынужден был надеть маску шута, чтобы сохранить жизнь своему королю. Такие люди не заслуживают того, чтобы их препарировали в мемуарах. Они заслуживают того, чтобы стать легендой.
Пусть историки гадают, кем он был на самом деле. А я сохраню молчание. В знак глубокого, невысказанного уважения к единственному мужчине при дворе Генриха III, у которого под бархатным колетом билось настоящее, бесстрашное сердце.
Я переворачиваю страницу. Мой рассказ продолжится без него.
