Текст книги "Марго-королева любви (СИ)"
Автор книги: Алексей Фирсов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)
Марго-королева любви.
глава первая
Глава 1. Тени замка Уссон
Ветер воет за толстыми стенами Уссона так, словно сам Дьявол скребется в мои окна, требуя отдать ему долг. Но я, Маргарита де Валуа, дочь королей, сестра королей и жена короля, давно расплатилась со всеми долгами. И с Богом, и с Дьяволом, и с Францией.
Я сижу у огромного камина, чуствуя, как тепло от гудящих дубовых поленьев с трудом проникает в мои озябшие кости. Мои пальцы, когда-то сводившие с ума лучших мужчин Европы, теперь покрыты старческой пигментацией и слегка дрожат, когда я беру в руки гусиное перо. Говорят, что старость – это время покаяния. Вздор. Старость – это время, когда тебе больше не нужно лгать. Ни кому. Даже самой себе.
Господин Брантом, этот милый льстец, написал обо мне возвышенные строки, воспевая мою красоту и добродетель. Читая его писанину, я долго смеялась, пока смех не перешел в сухой, лающий кашель. Добродетель Маргариты Наваррской! Какая нелепость. Если бы стены Лувра могли говорить, они бы захлебнулись от историй о пролитой крови, сладком яде и простынях, смятых в приступах животной страсти. Я хочу написать правду. Свою правду, пахнущую мускусом, порохом и ржавой кровью.
Я закрываю глаза, и гул осеннего ветра в трубе кажется мне гулом огромного, ненасытного улья, которым был королевский двор моего брата, Карла IX.
Запах… Первое, что возвращается ко мне из бездны времени, – это запах Лувра. Это не аромат роз, как думают наивные простаки. Дворец пропах застарелым потом сотен немытых тел, конской мочой, псиной и тяжелой, удушливыми духами, которыми придворные дамы и кавалеры пытались заглушить вонь. Но сквозь эту смесь всегда, каждую минуту, пробивался другой, тонкий и страшный аромат. Запах страха.
Мне было восемнадцать. Я была свежа, как утренний персик, но моя душа уже начала покрываться тонкой коркой льда. Жить во дворце Валуа и оставаться невинной овечкой было невозможно – вас бы сожрали еще до ужина. Моя мать, Екатерина Медичи, эта черная флорентийская вдова, научила меня главному уроку: тело женщины – это разменная монета, а ее улыбка – кинжал, спрятанный в рукаве.
Я помню то утро. Я стояла перед венецианским зеркалом в своих покоях. Моя камеристка, Жилонна, затягивала на мне жесткий корсет, впивавшийся в ребра. – Сильнее, – приказала я, чувствуя, как не хватает воздуха. Моя грудь, уже налившаяся тяжелым, юным соком, должна была высоко и гордо вздыматься над глубоким вырезом платья из темно-зеленого бархата. Я смотрела на свое отражение: густые, темные волосы, огромные, блестящие глаза, полные губы, которые так и просили, что бы их смяли поцелуем. Я уже знала, какую власть эта оболочка имеет над мужчинами. Я видела, как соловеют их взгляды, когда я прохожу мимо. В этом было что-то пьянящее – чувствовать, как в животе разливается тепло от одного лишь понимания собственной власти.
Но эта власть была иллюзией. Я была лишь красивой куклой в руках матери.
В то утро в Лувре было неспокойно. Воздух звенел от напряжения. В коридорах шептались о гугенотах, о принце Конде, о новой войне. Я вышла из своих покоев, в сопровождении двух фрейлин, ступая по натертому паркету, и почти сразу столкнулась со своим братом, королем Карлом.
Он тяжело дышал. Его глаза, желтоватые и безумные, бегали из стороны в сторону. От Карла несло псарней и свежей кровью – он только что вернулся с утренней охоты, где собственноручно вспорол брюхо загнанному оленю. Его камзол был покрыт бурыми пятнами. – Марго… – прохрипел он, хватая меня за плечо своими длинными, потными пальцами. Его ногти впились в мой бархат. – Эти проклятые еретики… они хотят забрать мое королевство. Я их всех вырежу. Слышишь? Выпущу им кишки!
Он часто так говорил. С детства я привыкла к виду смерти. Помню, как нас, совсем еще детей, мать вывела на балкон в Амбуазе, чтобы показать казнь заговорщиков. Людей вешали на железных крюках, их тела дергались в агонии, а толпа внизу ревела. Мать стояла с неподвижным лицом, словно смотрела театральное представление, а мой брат Генрих, будущий герцог Анжуйский, изящно подносил к носу надушенный платок. Тогда я впервые поняла: в этом мире есть только палачи и жертвы. Я поклялась себе, что никогда не стану жертвой. Нет,я тогда понимала, как жестоко ошибаюсь.
Карл отпустил меня и побрел дальше по коридору, оставляя за собой шлейф запаха смерти. Я стряхнула невидимую грязь со своего плеча. Мое сердце билось ровно. Я уже умела носить маску.
Вечером того же дня должен был состояться бал. Обычный луврский бал, где за мазуркой и гальярдой решались судьбы государств, а в темных альковах шептались заговорщики. Я готовилась к нему как к сражению. Я знала, что за мной будут наблюдать десятки глаз. Гугеноты, католики, шпионы Испании, осведомители Англии… Но мне было плевать на политику. В моей крови бурлила юность, требующая своего.
Я спустилась в бальную залу, когда музыканты уже играли бранль. Сотни свечей плакали горячим воском, заливая зал желтым, неестественным светом. Духота стояла невыносимая. Мужчины в тесных колетах, женщины в тяжелых робах, расшитых жемчугом. Лицемерие, возведенное в абсолют. Я скользила сквозь толпу, одаривая придворных холодной, заученной улыбкой.
«Смотрите на меня, – думала я. – Любуйтесь. Желайте меня. Но вы ни когда меня не получите».
Именно тогда, в этой душной, пропахшей ядом и духами толпе, золотой луч прорезал луврский мрак. Толпа расступилась, словно море перед пророком. И я увидела его.
Высокий, статный, с гривой светлых волос и глазами цвета грозового неба. На нем был серебристый камзол, сидевший на его широких плечах так, будто он в нем родился. Он шел с легкой, хищной грацией породистого барса, и при каждом его шаге женщины замирали, забывая дышать.
Генрих де Гиз. Герцог Лотарингский.
Мой взгляд столкнулся с его. И в этот миг стены Лувра, шепоты заговорщиков, безумный брат-король и страшная мать – все это перестало существовать. В низу живота сладко заныло, по спине пробежала горячая дрожь. Я почувствовала то, чего так долго ждала – сокрушительную, слепую, звериную тягу.
Он подошел ко мне, не сводя своих опасных, смеющихся глаз с моего лица. – Ваше Высочество, – его голос был глубоким, бархатным, пробирающим до костей. Он поклонился, и, беря мою руку для поцелуя, его губы задержались на моей коже на мгновение дольше, чем позволял этикет.
Это было как ожог. В этот момент юная Маргарита умерла. Родилась королева Марго. И ее путь был выстлан не лепестками роз, а осколками сердец и лужами крови.
Я переворачиваю исписанный лист. Камин в Уссоне продолжает гудеть. Тени прошлого столпились за моим креслом, они ждут, когда я назову их имена. Я обмакиваю перо в чернильницу. Все только начинается.
глава вторая
Глава 2. Золотой мальчик
После того бала Лувр стал кажется мне совершенно другим. Словно с него сорвали пыльный, тяжелый гобелен, обнажив тайные двери и узкие, темные коридоры, пульсирующие скрытой жизнью. До той встречи я была просто принцессой Франции, послушной дочерью своей матери, запертой в золотой клетке этикета. Но взгляд Генриха де Гиза пробил эту клетку на сквозь.
Я не могла уснуть. Моя кровать под тяжелым балдахином казалась мне душным склепом. Я ворочалась, сминая тонкие батистовые простыни, и мое тело, словно пробудившееся от долгого летаргического сна, горело незнакомым, пугающим огнем. Я чуствовала каждый дюйм своей кожи: как ткань трется о бедра, как прохладный ночной воздух касается разгоряченных плеч. В низу живота тянуло так сладко и мучительно, что я до крови прикусила губу, чтобы не застонать в темноту.
Не выдержав, я отбросила одеяло. Жилонна, моя верная камеристка, спала в соседней комнате, тихо посапывая. Я не стала ее будить. Накинув поверх легкой ночной сорочки тяжелый бархатный плащ на подбитый куницей, я босиком выскользнула за дверь.
Ночной Лувр – это чудовище, которое только притворяется спящим. Сквозняки гуляли по длинным галереям, заставляя пламя редких факелов биться в агонии и отбрасывать на каменные своды уродливые, пляшущие тени. Пахло сгоревшим воском, сыростью стен и той неистребимой, сладковатой вонью нечистот и старой крови, которую не могли заглушить ни какие благовония. Я шла бесшумно, как привидение, сама не зная, куда меня ведут ноги. Вернее, мой разум отказывался признавать то, что уже давно решило мое тело.
Я спустилась по винтовой лестнице в галерею, соединяющую крыло короля с покоями королевы-матери. Сдесь было почти темно. Только лунный свет, пробиваясь сквозь высокие, узкие окна, рисовал на полу бледные квадраты.
И вдруг я услышала шаги. Уверенные, легкие, сопровождаемые тихим звоном шпор. Сердце прыгнуло к горлу и забилось там, как пойманная птица. Я отшатнулась в глубокую нишу окна, вжавшись лопатками в холодный камень.
Из мрака вынырнула высокая фигура. Даже в этом тусклом свете луны я сразу узнала его. Широкие плечи, небрежно накинутый колет, золотистая грива волос, перехваченная черной лентой. Генрих. Лотарингец. Он шел не таясь, словно весь этот дворец, со всеми его интригами и ядами, уже принадлежал ему.
Поравнявшись с моей нишей, он внезапно остановился. Охотник почуял добычу. Медленно, грациозно, как огромный кот, он повернул голову. Его глаза, мерцающие в темноте, безошибочно нашли меня.
Он не сказал ни чего. Просто шагнул ко мне, вторгаясь в мое личное пространство, отрезая путь к бегству. От него пахло дорогим испанским седлом, мускусом и свежестью ночного ветра. Я замерла, врятли даже понимая, дышу я или нет.
– Ваше Высочество, – его шепот был похож на шорох шелка. – Опасно гулять одной по Лувру в такой поздний час. Призраки прошлого могут напугать вас.
– Я не боюсь призраков, монсеньор, – мой голос дрогнул, предательски выдавая волнение. – Я боюсь живых.
Генрих усмехнулся. В этой улыбке было столько дерзости и мужской силы, что у меня перехватило дыхание. Он поднял руку. Медленно, словно давая мне время отстраниться, он протянул пальцы к моему лицу. Я стояла как парализованная. Его жесткие, мозолистые от постоянного обращения с эфесом шпаги пальцы коснулись моей щеки. Это было легкое, почти невесомое прикосновение, но оно обожгло меня, как удар раскаленного клейма.
Дрожь прошила мое тело от макушки до пят. Я невольно подалась на встречу его руке, закрывая глаза. Бархатный плащ соскользнул с моих плеч, обнажив шею и ключицы, прикрытые лишь тончайшим батистом сорочки.
Гиз сделал еще один шаг, вплотную прижав меня к холодной стене окна. Его грудь, твердая как кираса, коснулась моей груди, и я почуствовала, как часто и гулко бьется его сердце.
– Вы прекрасны, Марго, – хрипло выдохнул он. Он впервые назвал меня по имени, без титулов, и в этом было столько собственнической наглости, что я должна была бы дать ему пощечину. Должна была позвать стражу. Но я лишь запрокинула голову.
Его губы коснулись моей шеи. Горячие, влажные. Он целовал пульсирующую венку, вдыхая аромат моей кожи, и его руки скользнули по моей талии, жестко и властно прижимая меня к себе. Мои пальцы сами собой зарылись в его густые, золотые волосы. Я не могла сопротивляться этой дикой, первобытной силе, которая исходила от него.
Это не было похоже на те галантные, скучные поцелуи рук, к которым я привыкла. В этом была животная жажда, предверие битвы. Его губы накрыли мои. Сначала нежно, пробуя на вкус, а затем, когда я ответила на поцелуй, приоткрыв рот, он смял мои губы с пугающей, жадной страстью. Его язык проник внутрь, исследуя, подчиняя. Я задыхалась от нахлынувшего желания, мои ногти впивались в ткань его камзола. В этот момент я забыла о короле, о матери, о том, что Лотарингцы – враги дома Валуа. Были только его горячие губы, жесткие руки, скользящие по моему бедру сквозь тонкую ткань сорочки, и пульсация крови в висках.
Внезапно где-то в глубине коридора хлопнула дверь, и раздался пьяный, надрывный крик – кто-то из швейцарских гвардейцев затеял драку. Этот звук, грубый и уродливый, разрушил колдовство.
Генрих резко отстранился. В его глазах еще плескалась темная, мутная страсть, но разум уже брал верх. Он тяжело дышал, глядя на мои припухшие, влажные губы.
– Нам нужно идти, моя королева, – тихо сказал он, поднимая с пола мой бархатный плащ и заботливо укутывая мои дрожащие плечи.
Он поклонился, на этот раз почтительно, но в его взгляде читалось обещание. Обещание, от которого по моей спине побежали мурашки восторга и ужаса. Он растворился в темноте коридора так же внезапно, как и появился.
Я осталась одна, прислонившись к ледяному камню стены. Мои колени подкашивались, а губы горели от его первого, запретного поцелуя. Возвращаясь в свои покои, я не замечала ни страшных теней Лувра, ни запаха тления. Я несла в себе эту новую, горячую тайну, не подозревая, что за этот короткий миг слабости мне придется расплачиваться кровью, слезами и отрезанными головами тех, кого я любила. Но если бы дьявол в ту ночь предложил мне вернуть время назад, я бы ни когда, ни за что не отступила от этого окна.
глава третья
Глава 3. Глаза Медузы
Говорят, что Медуза Горгона обращала людей в камень одним лишь своим взглядом. Те, кто сочинял эти древние мифы, просто ни когда не встречали мою мать. Екатерине Медичи не нужны были змеи вместо волос, что бы заставить кровь стыть в жилах. Ей достаточно было просто посмотреть на вас своими тяжелыми, немигающими глазами, цвет которых напоминал болотную воду, чтобы вы почуствовали себя мышью, парализованной перед броском гадюки.
После той ночи в коридоре я летала как на крыльях. Я была глупой, опьяненной первым глотком страсти девченкой. Мне казалось, что наша с Генрихом тайна скрыта от всего мира. Мы обменивались мимолетными взглядами на мессах, наши руки случайно соприкасались, когда он подавал мне перчатку. Я думала, что мы невероятно осторожны. Какая непростительная, самоубийственная наивность. Если у стен Лувра были уши, то у моей матери были глаза в каждой замочной скважине.
Кара настигла меня на третий день.
Вечером должен был состояться большой прием в честь послов Савойи. Дворец гудел, готовясь к торжеству. Я сидела в своих покоях, когда дверь без стука отворилась, и на пороге возник мадам де Сов, одна из "летучего эскадрона" матери – тех красивых, безжалостных фрейлин, чьими телами Екатерина расплачивалась за политические секреты.
– Ее Величество королева-мать желает видеть вас, принцесса, – произнесла она с вежливой, но пустой улыбкой. – Немедленно.
Внутри у меня все оборвалось. Жилонна, расчесывавшая мои волосы, выронила гребень. Я встала, стараясь сохранить на лице маску высокомерного спокойствия, и пошла вслед за фрейлиной.
Покои Екатерины Медичи находились в самом сердце Лувра, но воздух сдесь всегда казался другим. Он был тяжелым, пропитанным запахом амбры, жженых трав, старой бумаги и чего-то неуловимо-сладковатого. Придворные шептались, что так пахнут мышьяк и аконит, которые флорентийка добавляет в свои знаменитые духи.
Когда я вошла, мать стояла спиной ко мне, рассматривая какую-то астрологическую карту на массивном дубовом столе. На ней было ее неизменное глухое черное платье, которое она носила в знак траура по моему отцу, хотя с его смерти прошли уже годы.
– Оставь нас, – бросила она мадам де Сов, не оборачиваясь. Дверь тихо закрылась. Мы остались одни.
Мать медленно повернулась. В ее пухлых, покрытых дорогими перстнями руках была сжата тонкая хрустальная пробирка. Она посмотрела на меня, и под этим тяжелым, липким взглядом я почуствовала, как съеживается моя душа.
– Маргарита, – ее голос был тихим, почти ласковым, и от этого становилось еще страшнее. – Ты растешь. Твоя грудь налилась, а глаза блестят так же, как у тех уличных девок с улицы Сен-Дени, когда им бросают золотой экю.
– Мадам... – начала я, но она подняла палец, призывая к молчанию.
– Ты думаешь, я слепая? – голос Екатерины внезапно лязгнул, как клинок, выхваченный из ножен. – Ты думаешь, твои собачьи переглядывания с этим лотарингским щенком ни кто не замечает?
Я побледнела. Земля ушла из-под ног.
– Гизы хотят сожрать нас, глупая девченка! – она шагнула ко мне, и я инстинктивно вжалась в дверной косяк. – Они метят на трон моего сына. Лотарингец не любит тебя, дура. Он хочет влезть в твою постель только для того, что бы намотать на свой член корону Франции! А ты, как течная сука, готова раздвинуть перед ним ноги при первом же вздохе!
Ее слова были грубыми, грязными, они хлестали меня по лицу больнее любой пощечины. Я хотела закричать, броситься вон, но страх приковал меня к полу.
В этот момент снизу, из подземелий, располагавшихся прямо под крылом матери, донесся звук. Глухой, нечеловеческий вой, от которого завибрировали половицы. За ним последовал сухой, отчетливый хруст – так ломается толстая сухая ветка под сапогом дровосека.
Мать даже не вздрогнула. Она подошла к небольшому окну, забраному кованой решеткой, и прислушалась.
– Слышишь? – спокойно спросила она. – Это месье де Ланабур. Гугенот. Он тоже думал, что умнее всех, когда передавал письма адмиралу Колиньи. Сейчас метр Кабош тянет его на дыбе. Говорят, на третьем обороте ворота у человека лопаются суставы в плечах, а на пятом – рвутся мышцы бедер.
Снизу снова донесся крик, перешедший в булькающий хрип. Я закрыла рот рукой, чуствуя, как к горлу подступает тошнота.
– Политика, Марго, это не романтические стишки, которые вам читают в садах Блуа, – Екатерина подошла ко мне вплотную. От нее пахло ладаном и властной, холодной смертью. – Политика – это кровь, пот и дерьмо. И если ты не будешь слушаться меня, если ты еще раз посмеешь строить глазки этому золотоволосому ублюдку, я лично прослежу, чтобы его красивую голову отрубили и принесли тебе на серебряном блюде. А тебя я запру в монастыре, где ты сгниешь заживо.
Внезапный приступ тошноты отступил, уступив место холодной, как лед, ярости. Я посмотрела в эти глаза Горгоны и поняла: она не шутит. Моя жизнь, мое тело, моя любовь – все это принадлежало ей, пока я не научусь быть сильнее.
– Я поняла вас, мадам, – мой голос был до странности твердым, хотя колени предательски дрожали.
– Вот и славно, – мать отвернулась к своим картам, словно потеряв ко мне интерес. – Иди, переоденься. Скоро начнется бал. Ты должна блистать. И улыбайся, Марго. Ради всего святого, улыбайся.
Я вышла из покоев королевы-матери, словно оглушенная. В ушах все еще стоял хруст выворачиваемых костей месье де Ланабура.
Через два часа я стояла в парадной зале, залитой светом тысячи восковых свечей. На мне было платье из золотой парчи, усыпанное рубинами, которые блестели на моей груди, как капли свежей крови. Музыканты на галерее заиграли веселую вольту.
Генрих де Гиз подошел ко мне, сияющий, великолепный, готовый к новой игре. Он поклонился, его глаза обещали мне райские наслаждения. Но когда он протянул руку, я отвела взгляд.
– Мне душно, монсеньор, – произнесла я ледяным тоном, так громко, чтобы услышали стоявшие рядом придворные. – Ваш камзол слишком сильно пахнет конюшней. Отойдите.
В его глазах промелькнула растерянность, а затем гнев, но мне было все равно. Сквозь звуки скрипок и смех придворных дам я все еще слышала, как внизу, в сырой темноте подземелий, рвутся человеческие сухожилия. Я сделала свой первый шаг в бездну, имя которой было – выживание. И кто-то мог бы меня за это осудить?
глава четвертая
Глава 4. Запретный плод
Страх – сильное чувство. Он сковывает внутренности ледяным панцирем, заставляет сердце биться с перебоями и диктует нам самые благоразумные поступки. Но когда тебе шестнадцать, когда по твоим венам течет горячая, густая кровь Валуа, желание сгореть в огне кажется гораздо слаще, чем необходимость всю жизнь дрожать в тени.
Я искренне собиралась подчиниться матери. Целую неделю я избегала Гиза. Я смотрела сквозь него на приемах, отворачивалась, когда он проходил мимо, и почти убедила себя, что этот золотоволосый демон мне больше не нужен. Но мое тело жило своей собственной, предательской жизнью. По ночам я просыпалась в холодной испарине, содрогаясь от фантомных прикосновений его грубых, сильных рук. Я ненавидела себя за эту слабость, но ни чего не могла с ней поделать.
На восьмой день, во время утренней мессы, я открыла свой украшенный жемчугом часослов и обнаружила между страницами сложенный клочок пергамента. Бумага пахла мускусом и лошадиным потом – его запах. Там было написано всего несколько слов:«Полночь. Старая шпалерная в заброшенном крыле. Если ты не придешь, я сам выбью дверь твоих покоев и перережу глотки швейцарцам. Твой Генрих».
Он был безумцем. Наглым, самоуверенным безумцем. И именно это сводило меня с ума.
В половину двенадцатого я выскользнула из своей спальни. На мне было простое темное платье без жесткого корсета и плотный плащ. Я кралась по переходам Лувра, вздрагивая от каждого шороха. Старое крыло дворца давно не использовалось, пахло здесь пылью, мышиным пометом и сырой штукатуркой.
Когда я толкнула тяжелую дубовую дверь шпалерной, петли предательски скрипнули. Внутри было темно, лишь узкая полоска лунного света падала на свернутые в рулоны старые фламандские гобелены.
Чья-то стальная хватка сомкнулась на моем запястье, рывком втягивая меня внутрь. Дверь захлопнулась. Я оказалась прижата к стене, а надо мной нависла высокая фигура.
– Ты заставила меня ждать, – его шепот был злым и хриплым. Генрих тяжело дышал, словно после долгой скачки.
– Вы с ума сошли, монсеньор, – я попыталась вырваться, но его пальцы лишь сильнее впились в мое запястье. – Если нас здесь найдут… Моя мать…
– К черту твою мать! – он резко дернул меня на себя, его лицо оказалось в дюйме от моего. Глаза Гиза в лунном свете казались черными, как провалы. – Ты унизила меня перед всем двором, Марго. Ты сказала, что от меня пахнет конюшней!
– Это было нужно, что бы спасти нас! Она знает, Генрих! Она угрожала отрубить вам голову!
Он вдруг рассмеялся. Это был тихий, бархатный, совершенно бесстрашный смех.
– Пусть попробует. Лотарингцы не бояться флорентийских отравительниц и их ручных палачей. Я не отдам тебя ни кому. Слышишь? Даже если мне придется утопить этот чертов дворец в крови.
В его словах была такая первобытная сила, что мой разум окончательно капитулировал. Все доводы рассудка, все угрозы Екатерины Медичи рассыпались в прах. Я смотрела на его дерзкое, прекрасное лицо и понимала, что готова пойти за ним хоть на плаху.
– Генрих… – выдохнула я, и в этом единственном слове была вся моя капитуляция.
Он больше не произнес ни звука. Его губы обрушились на мои – жадно, властно, стирая все границы. Это был поцелуй завоевателя, берущего штурмом крепость. Я ответила ему со всей безумной яростью своей юности. Мои руки обвили его шею, пальцы зарылись в золотые волосы. Мы целовались так, словно пытались выпить друг друга до дна, задыхаясь, кусая губы до солоноватого привкуса крови.
Его руки нетерпеливо заскользили по моему телу. Он не стал возиться с мелкими пуговицами на спине моего платья – я услышала треск рвущегося шелка. Прохладный воздух коснулся моих обнаженных плеч, но в следующее мгновение меня обожгло жаром его тела.
Генрих подхватил меня на руки, словно я ничего не весила, и опустил на стопку свернутых гобеленов, бросив поверх них свой тяжелый плащ. Я лежала перед ним, раскинув волосы по пыльной ткани, полураздетая, дрожащая от холода и невыносимого желания.
Он опустился на колени, стягивая с себя колет и рубашку. Его грудь и плечи были литыми, покрытыми старыми, побелевшими шрамами от тренировочных мечей. Настоящий бог войны, спустившийся ко мне в грязную пыльную комнату.
Его губы коснулись моей груди, обжигая нежную кожу. Я тихо застонала, выгибаясь на встречу его ласкам. Мое тело было натянуто, как тетива лука. Каждый поцелуй, каждое скольжение его мозолистых ладоней по моим бедрам отзывались внутри сладкой, пульсирующей тягучей болью.
– Ты моя, Марго, – хрипел он, покрывая поцелуями мой живот, спускаясь все ниже. – Только моя.
Когда он навис надо мной, раздвигая мои колени, я на секунду испугалась. Инстинктивный девичий страх перед неизведанным заставил меня сжаться. Генрих почувствовал это. Он замер, заглянул мне в глаза, тяжело дыша, и мягко, успокаивающе поцеловал в висок.
– Не бойся, девочка моя. Я буду нежен.
Он солгал. В нем не было нежности – только дикая, всепоглощающая страсть. Когда он вошел в меня, резкая, разрывающая боль пронзила мое тело от низа живота до самого горла. Я вскрикнула, слезы брызнули из глаз, мои ногти до крови впились в его спину. Он замер на мгновение, давая мне привыкнуть, сцеловывая слезы с моих щек, а затем начал двигаться.
С каждым его толчком боль отступала, растворяясь в горячем, пульсирующем ритме. На ее место приходило нечто иное – темное, пьянящее чувство всевластия и подчинения одновременно. Запах пыли, старой шерсти и терпкий мужской пот смешались в дурманящий коктейль. Мы катались по гобеленам, задыхаясь в объятиях друг друга, не замечая ни жесткого пола, ни холода.
Где-то далеко в ночи пробили часы на башне Сен-Жермен-л’Осеруа, но мы не слышали их. В тот миг в мире существовали только его сильное тело, вбивающее в меня сладкую дрожь, и мой сдавленный, хриплый стон, разорвавший тишину заброшенной комнаты.
Когда все закончилось, мы долго лежали на скомканном плаще, тяжело дыша. Генрих гладил мои спутанные волосы. Я прижалась щекой к его влажной груди, слушая, как успокаивается стук его сердца. Внизу, на грубой ткани гобелена, расплывалось небольшое темное пятно моей девичей крови. Плата за вход в мир взрослых.
Я думала про эту кровь и понимала, что пути назад больше нет. Я нарушила приказ матери. Я отдала свою чистоту врагу короны. Я совершила государственную измену.
И, видит Бог, я ни о чем не жалела. По крайней мере, тогда. Пожилая королева, пишущая эти строки в одиноком замке, знает, какую цену придется заплатить за этот украденный час на пыльных гобеленах. Но юная девочка Марго просто закрыла глаза и провалилась в счастливый сон на плече своего золотого мальчика.
