Текст книги "Марго-королева любви (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

глава тридцать седьмая

глава 37.Изнанка галльского рыцаря

В этот раз Луи де Клермон, сеньор де Бюсси д’Амбуаз, всё же проявил благоразумие, несвойственное его горячей натуре. Вняв моим настойчивым предупреждениям о готовящейся ловушке, он оседлал коня и под покровом ночи покинул Париж. Он умчался в провинцию, под крылышко моего беглого брата Франсуа Алансонского, чьим шамбелланом и главным управляющим он теперь являлся.

Двор вздохнул с облегчением, а юные фрейлины проливали слезы, оплакивая отъезд «безупречного рыцаря».

Я смотрела из окна на пустой двор Лувра и лишь снисходительно кривила губы. О, эти наивные дурочки! Они видели в Бюсси героя рыцарских романов, ожившего Ланселота. Но я, делившая с ним ложе и тайны, знала о нём всё. В моем холодном, расчетливом уме образ Бюсси был лишен всякого романтического флера.

Он не был рыцарем. Он был великолепным, смертоносным и абсолютно беспринципным хищником.

Его жизнь представляла собой сотканный из противоречий гобелен, где изящные шелковые нити переплетались с грязью и запекшейся кровью.

Лицемерный поэт: Бюсси обладал несомненным литературным талантом. Он писал для меня потрясающие любовные стихи, в которых рассуждал о возвышенных чувствах и клялся, что главная добродетель влюбленного – это святая тайна. Но в реальной жизни? Этот «хранитель тайн» был невероятным хвастуном. Едва встав с чужой постели, он спешил раструбить о своих победах на каждом углу. Его длинный язык скомпрометировал не одну знатную даму Парижа.

Смертоносный задира: У него почти не было друзей, зато недоброжелателей – легионы. Бюсси был завзятым бретёром, для которого, как метко говорили при дворе, «повод для вызова мог уместиться на лапке мухи». Он убивал с холодным, жестоким изяществом, наслаждаясь превосходством своего клинка.

Но хуже всего было то, что скрывалось за его военной выправкой. Я помнила Варфоломеевскую ночь. В то время как другие убивали из фанатичной ненависти или животного страха, Бюсси убивал ради выгоды.

Под прикрытием религиозной резни он собрал вооруженный отряд и хладнокровно вырезал своего собственного родственника – гугенота Антуана де Клермона, маркиза де Ренель. И всё это лишь потому, что отец Бюсси вел с маркизом судебную тяжбу из-за земель!

Суд, разумеется, после резни решился в пользу семьи Бюсси. Позже шептались, что той ночью его люди прикончили еще шестерых родственников, чтобы расчистить путь к наследству. Настоящий шакал в львиной шкуре.

Его поездка в Польшу в свите Генриха Анжуйского стала еще одной позорной страницей. В то время как мой брат страдал от холода и скуки, Бюсси развлекался тем, что устраивал дипломатические катастрофы. В одном из немецких городов этот «галантный кавалер» попытался силой взять хозяйку гостиницы. Скандал был чудовищным, и Генриху стоило немалых денег и усилий замять его, чтобы местных жителей не подняли на бунт.

Зачем же он был мне нужен?

Зачем я, Маргарита Валуа, вдова по Жозефу де Ла Молю, чье сердце было навеки заперто в ладанке, взяла этого скандалиста и убийцу в свои любовники?

Ответ был прост: мне нужно было оружие. Идеальное, острое, не знающее сомнений оружие против Генриха III и его разряженных миньонов.

По возвращении из Польши я сама приблизила Бюсси к себе. Я напоила его своей страстью, я стала его покровительницей и именно я буквально за руку привела его на службу к Франсуа. Мой младший брат-мятежник нуждался в цепном псе, а Бюсси идеально подходил на эту роль.

При полном, хотя и тайном, моем одобрении, Бюсси стал терроризировать двор. Он открыто издевался над людьми короля, затевал кровавые ссоры, которые то и дело перерастали в массовые вооруженные столкновения прямо на улицах Парижа. Он был моим мстителем, моим красивым, безжалостным монстром, которого я спускала с поводка, чтобы он рвал глотки врагам.

Я закрыла окно, отсекая шум вечернего города. Бюсси уехал к Франсуа, и теперь провинция содрогнется от их совместных интриг. А я останусь в Лувре. Ледяная королева, которая больше не верит в рыцарей, но в совершенстве научилась управлять чудовищами.

глава тридцать восьмая

Глава 38. Золотая клетка и предательство на шелковых простынях

Генрих III не простил мне побега Франсуа. Мой венценосный брат прекрасно понимал, что без моего хитроумия и холодной расчетливости Алансон никогда бы не покинул Лувр. В наказание король решил вырвать мне жала, превратив мои покои в изысканную, выстланную бархатом тюрьму.

Дворец стал для меня золотой клеткой. Стража стояла у моих дверей днем и ночью. Мне запретили покидать Лувр, принимать несанкционированных визитеров и даже писать письма без предварительной проверки королевскими ищейками. Я оказалась в полной изоляции, отрезанная от пульса Франции. Генрих думал, что задушит меня тишиной. Но при всей своей изощренной жестокости он забыл одно из главных неписаных правил нашего двора: никогда не ставьте мужчину охранять женщину, если эта женщина – Валуа.

Моей новой целью стал офицер королевской гвардии, приставленный следить за мной – молодой, пышущий здоровьем дворянин, чье имя история может смело забыть. Назовем его шевалье де Кревкёр.

Он был предан своему королю, но его солдатская прямолинейность быстро разбилась о мою порочную изощренность. Я не играла с ним в любовь, не вздыхала при луне и не читала стихов Ронсара. Я соблазнила его ледяной властностью. Я позволила ему перешагнуть порог моей спальни, заставив поверить, что этот грубый вояка укрощает саму Ледяную королеву.

Наши встречи были лишены всякой нежности. Пока он с животной, слепой страстью сминал мои простыни, я методично, по капле, вытягивала из него то, что ценилось в Лувре дороже золота и алмазов – информацию.

Однажды ночью, тяжело дыша после близости, он лежал рядом. Я рассеянно перебирала его жесткие, влажные от пота волосы, дожидаясь, когда расслабленность окончательно развяжет ему язык.

– Ваш венценосный брат в бешенстве, мадам, – прошептал гвардеец, прижимаясь губами к моему плечу. – Дворец гудит, как растревоженный улей. Король не спит уже третью ночь, а королева-мать рвет на себе волосы.

– Что же лишило сна нашего повелителя? Очередная морщина на лице Келюса? – лениво и равнодушно спросила я, хотя внутри меня всё натянулось, как тетива арбалета.

И тогда он рассказал мне всё. Эти новости стоили того, чтобы терпеть запах казармы и тяжесть его тела в моей постели.

Политическая карта Франции вновь полыхнула огнем. Шахматные фигуры пришли в движение:

Мятеж Франсуа: Мой брат Алансон не просто скрылся в провинции. Он поднял знамена мятежа, собрав вокруг себя армию «недовольных» – могущественных дворян, уставших от тирании Генриха и засилья его напудренных фаворитов.

Побег Наваррского: Мой законный супруг, который годами мастерски разыгрывал роль покорного пленника и ревностного католика, нанес свой удар. Под предлогом охоты в лесах Санлиса Генрих Беарнский вырвался из-под надзора. Едва оказавшись в безопасности на юге, он публично отрекся от католической мессы, вновь надел маску предводителя гугенотов и бросил открытый вызов короне.

Смертоносный альянс: Самый страшный кошмар матушки Екатерины стал реальностью. Мой брат и мой муж объединились. Католическая оппозиция и протестантские полки слились в единую разрушительную силу.

– Они раскачивают страну, мадам, – голос моего любовника дрогнул, выдавая солдатский страх. – Надвигается новая гражданская война. Говорят, объединенная армия принцев готова идти на Париж.

Я мягко отстранила гвардейца, сославшись на головную боль, и отвернулась к стене. В спальне царил полумрак, и никто не мог увидеть, как мои ярко накрашенные губы изогнулись в широкой, торжествующей улыбке.

Моя изоляция потеряла всякий смысл. Пока Генрих III параноидально запирал меня в клетке, считая корнем всех зол, настоящая буря сорвалась с цепи за стенами столицы. Мой муж и мой брат – два человека, которых я презирала за трусость, но чьи судьбы были намертво связаны с моей, – наконец-то показали зубы.

Они ввергали Францию в пучину новой кровавой бойни, и я точно знала, что будет дальше. Когда заговорят пушки, а королевская казна опустеет, Генриху III понадобятся не истеричные миньоны. Ему понадобятся искусные переговорщики, способные договориться с лидерами мятежников. И тогда тяжелые засовы на моих дверях неминуемо рухнут.

Я прижала ладонь к холодному металлу золотой ладанки на своей груди.

«Слышишь, Жозеф? – беззвучно прошептала я во тьму. – Кровь снова польется рекой. Валуа начинают пожирать сами себя, и я буду смотреть на этот пир из первого ряда».

глава тридцать девятая

Глава 39. Фальшивый мир и гасконское лезвие

Осада моей спальни длилась долгие месяцы. Стража у дверей сменялась, замки лязгали, но настоящая жизнь текла за этими толстыми стенами.

Однажды ночью, когда тяжелый, душный мрак опустился на Париж, гобелен с изображением Дианы-охотницы едва заметно дрогнул. Из потайного хода, о существовании которого я даже не подозревала, бесшумно выскользнула долговязая тень.

Это был Шико.

Он не шутил и не улыбался. Его лицо, обычно скрытое под маской ленивой насмешки, было серьезным и сосредоточенным. В руках он держал темный плащ.

– Одевайтесь, мадам, – тихо бросил гасконец, подходя к моей кровати. – У меня есть лошади у Сены и верные люди. Через три дня вы будете в Наварре, вне досягаемости когтей вашего августейшего брата. Мы уходим сейчас.

Я приподнялась на локте, глядя на этого удивительного человека. Он рисковал головой – не просто должностью шута, а самой жизнью, чтобы вытащить меня из этой бархатной тюрьмы. Внутри меня шевельнулось давно забытое чувство теплой благодарности, но мой разум, натренированный матушкой Екатериной, оставался ледяным.

Я медленно покачала головой.

– Еще не время, мой друг, – ответила я, откидываясь на подушки. – Если я сбежу сейчас, я стану просто еще одной беглой пешкой, испуганной женщиной, прячущейся по темным углам. Я покину Лувр только тогда, когда Генрих сам, стиснув зубы, откроет передо мной парадные двери.

Шико долго смотрел на меня своим цепким, пронзительным взглядом, затем усмехнулся, бросил плащ на спинку кресла и исчез в стене так же незаметно, как и появился. Он понял. Мы оба знали, что политический шторм долго не продлится.

И я оказалась права.

Екатерина Медичи, великая ткачиха компромиссов, снова взялась за работу. Увидев, что объединенная армия моего мужа и брата грозит смести династию Валуа с лица земли, она поспешила навстречу мятежникам с золотом, лестью и уступками. В мае 1576 года был подписан знаменитый Эдикт в Болье, который при дворе метко прозвали «Миром Месье». Матушка залила пожар ценой невероятных унижений для короны.

Моя изоляция закончилась. Двери распахнулись. Мятежники получили неслыханные права.

Но самое смешное в этом фальшивом мире было то, как по-разному распорядились победой два главных бунтовщика.

Генрих Наваррский, мой немытый Беарнец, доказал, что под его грубоватой внешностью скрывается ум гениального тактика. Ему хватило мудрости не возвращаться в Париж. Забрав все преференции и свободы, дарованные гугенотам, он остался на Юге, наслаждаясь своей властью и подальше держась от матушкиных ядов и кинжалов. Он был в безопасности.

А вот Франсуа... О, мой глупый, тщеславный брат!

Он явился ко двору как настоящий триумфатор. По условиям мира он получил баснословный удел и новый, сверкающий титул – герцог Анжуйский. Тот самый титул, который когда-то носил нынешний король Генрих III. Франсуа вышагивал по галереям Лувра, распушив хвост, словно павлин, свято веря, что теперь он на равных с монархом.

Его триумф был омерзителен Генриху III. Король скрежетал зубами, глядя на самодовольную, изрытую оспой физиономию младшего брата, но открыто нарушить свежий мирный договор не смел.

И тогда на сцену вышел Шико.

Генрих использовал своего шута как идеально отточенный скальпель, чтобы публично вскрывать гнойники тщеславия Франсуа. Это произошло в Большой зале, при всем дворе. Франсуа, облаченный в расшитый золотом бархат, принимал поклоны придворных, когда Шико, развалившись на ступеньках трона у самых ног ухмыляющегося короля, громко зевнул и потянулся.

– Скажи-ка мне, Генрих, сын мой, – раскатисто протянул Шико, указывая огрызком яблока на новоиспеченного герцога Анжуйского. – Я всегда думал, что титул подобен плащу. Если плащ снят с плеч гиганта и наброшен на карлика, то карлик просто путается в полах и выглядит еще смешнее, не так ли?

В зале повисла мертвая тишина. Франсуа пошел багровыми пятнами.

– Что ты несешь, дурак?! – взвизгнул он, хватаясь за эфес шпаги.

– Я лишь рассуждаю о географии, Ваше Высочество! – невинно захлопал глазами Шико, ничуть не смутившись. – Вы получили Анжу, Турень и Берри. Огромные земли! Но как я ни вглядываюсь, я вижу всё ту же маленькую, дрожащую жабу, которая однажды ночью так неуклюже сползала по веревке в луврскую канаву, что едва не отбила себе королевское достоинство. Поразительно! Титул вырос, а человек в нем так и остался... недоразумением.

Миньоны короля разразились визгливым смехом. Генрих III закрыл лицо веером, чтобы скрыть мстительную, жестокую улыбку, но его плечи тряслись от хохота.

Франсуа стоял посреди залы, уничтоженный, раздавленный, превращенный в посмешище. Все его земли и новые титулы рассыпались в прах перед метким, безжалостным словом гасконца.

Я стояла в стороне, обмахиваясь черным кружевным веером, и смотрела на Шико. Наши взгляды на мгновение встретились. Я чуть заметно кивнула ему в знак восхищения. Он ответил мне легким салютом надкусанного яблока.

Мир в Болье был подписан на бумаге, но в коридорах Лувра война никогда не прекращалась. Она просто меняла оружие. И пока Франсуа тешил себя иллюзиями победы, мы с Шико прекрасно понимали: этот двор не прощает тех, кто заставляет короля унижаться. Кровь еще прольется.

глава сороковая

Глава 40. Кровь на шелке и возвращение леопарда

Вместе с моим тщеславным братом Франсуа в развращенный, гудящий от сплетен Париж вернулся и мой цепной хищник – Луи де Клермон, сеньор де Бюсси д’Амбуаз.

Если Алансон въезжал в Лувр с напыщенностью раздувшегося индюка, то Бюсси ступал по дворцовым плитам с грацией и высокомерием истинного леопарда. За время пребывания в провинции он ничуть не растерял своей дерзости. Напротив, теперь, чувствуя за спиной мощь титула главного управляющего герцога Анжуйского, он окончательно перестал считаться с кем-либо, включая самого короля.

Двор затаил дыхание. Столкновение было неизбежно.

Королевские «миньоны» – Келюс, Можирон, Шомберг и д’Эпернон – ненавидели Бюсси до скрежета зубовного. В их глазах он был наглым выскочкой, а в его глазах они были лишь разряженными куклами, недостойными носить шпаги. Бюсси не упускал случая пройтись по их напудренным лицам и кружевным воротникам самыми грязными, площадных насмешками.

Взрыв прогремел ясным днем, прямо у ворот Лувра.

Никто уже и не помнил, что послужило формальным поводом – небрежно брошенный взгляд, не уступленная дорога или очередная колкость. Сталь со звоном вырвалась из ножен. Бюсси, один против нескольких любимцев короля, дрался с пугающим, первобытным остервенением. Это был не изящный придворный поединок до первой крови, а настоящая уличная бойня.

Когда подоспела швейцарская гвардия, чтобы разнять дерущихся, камни мостовой были щедро залиты кровью. Один из миньонов корчился на земле с пробитым плечом, другой зажимал распоротое бедро. Бюсси же, вытерев окровавленный клинок о бархатный плащ поверженного противника, лишь надменно расхохотался прямо в лица подоспевших офицеров и неспешно удалился.

Король бушевал. Франсуа трусливо прятался в своих покоях. А я… я ждала наступления ночи.

Он вломился в мою спальню за полночь, отбросив тяжелую портьеру. Бюсси не стал переодеваться после драки. Его одежда была разорвана, на рукаве темнело свежее, липкое пятно от скользящего удара чьей-то шпаги.

От него исходил густой, тяжелый дух дикого зверя. Он вонял конским потом, пылью, дешевым вином, которым промывал рану, и железом – острым, солоноватым запахом свежей человеческой крови.Он явился во дворец сам.Он не боялся ни бога,ни дьявола,а уж тем более короля Генриха!

В нем не было ни капли той поэтической возвышенности, которой он так кичился в своих стихах. Передо мной стоял не придворный кавалер, а первобытный самец, разгоряченный недавним убийством и адреналином схватки.

– Ваша величество, – выдохнул он, и в его глазах полыхнул темный, неистовый огонь.

Он не стал тратить время на изящные поклоны и долгие прелюдии. Бюсси шагнул ко мне, схватил за плечи своими жесткими, мозолистыми руками и с силой швырнул на кровать. Шелк моего пеньюара затрещал по швам.

Его поцелуи были похожи на укусы. Он брал меня грубо, неистово, сминая мое тело с безжалостной силой бретера, привыкшего брать крепости штурмом. Его тяжесть вдавливала меня в матрас, мне не хватало воздуха, а его окровавленный рукав пачкал мои белоснежные кружевные подушки.

И я была в полном, абсолютном восторге.

Я впивалась ногтями в его спину, отвечая на его агрессию с не меньшим остервенением. В этой животной, грязной грубости я находила свое извращенное спасение. Только когда меня ломали, только когда чужой пот капал мне на лицо, а боль от грубых хваток затмевала сознание, я могла забыть о своем ледяном троне.

«Да, – билась в моей голове безумная мысль под ритм его жестоких толчков. – Рви меня на части. Будь моим палачом. Сделай так, чтобы я не могла думать!»

Шико был прав: нормальная человеческая нежность была мне противопоказана. Нежность убивала меня, напоминая о Жозефе. А Бюсси давал мне именно то, в чем нуждалась моя искалеченная психика – полное физическое подчинение, боль и животную страсть, за которой не стояло ни капли настоящей любви.

Когда всё закончилось, он тяжело рухнул рядом со мной, тяжело дыша и размазывая кровь по шелку простыней. Мои губы были искусаны, на запястьях уже наливались темные синяки, а всё тело ныло от его безжалостной хватки.

Я повернула голову и посмотрела на своего леопарда.

– Вы сегодня были великолепны на площади, сеньор д’Амбуаз, – хрипло произнесла я, слизывая каплю крови с прокушенной губы. – И еще более великолепны в моей постели. Продолжайте в том же духе, и, клянусь, мой брат-король скоро захлебнется от бессильной ярости.

Впервые за долгое время Ледяная королева чувствовала себя по-настоящему живой. И для этого ей понадобился не ангел с небес, а дьявол, пропахший кровью и потом.

глава сорок первая

Глава 41. Пепел Иссуара и чужие тайны

Мой августейший брат, король Генрих III, любил кружева и собачек, но когда дело касалось удержания короны, его напудренный мозг работал с безжалостной четкостью флорентийского кинжала.

Пока мой муж прохлаждался в Наварре, а Гизы плели свои католические сети, тайно претендуя на французский престол, король нанес гениальный политический удар. Ультракатолики создали могущественную Священную Лигу, чтобы диктовать короне свои условия? Отлично! Генрих просто перехватил их знамя. Он публично объявил себя главой этой Лиги, выбив почву из-под ног лотарингского клана, и 6 декабря 1576 года с легким сердцем разорвал Эдикт в Болье.

Фальшивый мир рухнул. Франция снова захлебнулась в крови.

Гугеноты, наивные в своей вере в человеческую порядочность, вновь обратили взоры к моему младшему брату. Они умоляли Франсуа, герцога Анжуйского, снова возглавить их армию. Но они забыли, с кем имеют дело. Франсуа был истинным Валуа – он предавал с той же легкостью, с какой дышал. Оценив расстановку сил, мой рябой братец цинично отвернулся от своих вчерашних союзников и встал под знамена короля.

Военная машина католиков заработала на полную мощь, сметая всё на своем пути. Сидя в своих покоях, я получала сводки с фронтов, напоминавшие опись скотобойни:

Триумф предателя: Армия под командованием Франсуа взяла Ла-Шарите и Иссуар. В Иссуаре мой трусливый братец, внезапно опьяненный кровью и безнаказанностью, приказал перебить три тысячи гугенотов. Мужчины, женщины, дети – все пошли под нож.

Успехи Гизов: Армия герцога Майеннского (младшего брата Гиза) захватила Рошфор, Маран и Бруаж.

Морские победы: Флот города Бордо разгромил ларошельских гугенотов на море, потопив их корабли и надежды.

Но Генрих III был слишком хитрым политиком, чтобы позволить католикам одержать абсолютную, безоговорочную победу. Полный разгром протестантов означал бы непомерное возвышение Гизов, а этого король боялся больше, чем всех еретиков вместе взятых. Едва почувствовав, что чаша весов слишком сильно накренилась, он дернул за поводья.

Спустя несколько месяцев кровавой бойни, в сентябре 1577 года, король инициировал мирные переговоры. Был подписан Бержеракский договор. Он существенно урезал свободы гугенотов, но милостиво сохранил за ними несколько крепостей на юге. Это был классический компромисс в стиле моей матери Екатерины Медичи – договор, который не устроил абсолютно никого и лишь заложил мину под следующие десятилетия.

Болтовня на измятых шелках

Пока Франция корчилась в судорогах большой политики, в моей парижской спальне разворачивался свой, не менее циничный спектакль.

Война войной, а Луи де Клермон, сеньор де Бюсси, регулярно находил дорогу в мой альков. После наших диких, пропитанных звериной страстью и грубостью ночей, он имел обыкновение лежать на моих измятых простынях, раскинув свои мускулистые руки, и пить вино прямо из кувшина.

В эти часы «безупречный рыцарь» превращался в самого вульгарного рыночного хвастуна.

Я сидела у туалетного столика в полупрозрачном пеньюаре, расчесывая свои длинные волосы, и с отстраненной улыбкой слушала его нескончаемую болтовню. Поэт, писавший в своих сонетах о святости любовной тайны, без зазрения совести вываливал передо мной грязное белье половины парижских салонов.

– А мадам де Сов, представляете, Марго, плакала, когда я уходил от нее на рассвете, – самодовольно вещал Бюсси, поигрывая пустым кувшином. – Пришлось пообещать ей, что я вернусь. Наивная дурочка! Она думает, что её дряблые бедра могут удержать того, кто вкусил прелестей самой королевы Наваррской. А на прошлой неделе графиня де... ну, вы знаете, та самая, что строит из себя недотрогу на мессах короля... так вот, она сама прислала мне ключ от своей спальни!

Любая другая женщина на моем месте устроила бы скандал. Другая пришла бы в ярость от ревности, влепила бы ему пощечину или приказала страже вышвырнуть этого наглеца вон.

Но я лишь тихо, мелодично смеялась.

– Вы неисправимый мерзавец, Луи, – говорила я, глядя на его отражение в зеркале. Мой голос был спокоен, в нем не было ни капли уязвленного самолюбия.

Бюсси приподнялся на локте, удивленно вскинув брови.

– Вас это не задевает, моя госпожа? Вы не ревнуете?

– К кому? К этим пустым куклам? – я отложила гребень и повернулась к нему. Мой взгляд скользнул по его обнаженной, испещренной шрамами груди. – Чтобы ревновать, нужно обладать сердцем, сеньор д’Амбуаз. А мое, как вам известно, надежно спрятано.

Я подошла к кровати, забрала у него кувшин и наклонилась, позволяя своим волосам упасть ему на лицо.

– Вы мне нравитесь именно потому, что вы чудовище, Бюсси, – прошептала я, касаясь его губ. – Ваш длинный язык и ваша беспринципность – моя лучшая защита. Вы никогда не потребуете от меня настоящей любви, потому что сами не способны на нее. Вы просто великолепное животное. А мне сейчас нужно именно животное, чтобы забыть о том, что мой брат только что сжег три тысячи человек в Иссуаре.

Он издал низкий, рычащий смех и рывком потянул меня обратно на залитые вином простыни.

В этом был весь ужас и всё очарование моей новой жизни. Я питалась его пороками. Пока Бюсси хвастался своими победами над чужими женами, я праздновала свою победу над самой собой: Ледяная королева достигла совершенства – она разучилась чувствовать боль.