Текст книги "Марго-королева любви (СИ)"
Автор книги: Алексей Фирсов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)
глава одиннадцатая
Глава 11. Венчание без согласия
Восемнадцатое августа 1572 года. Этот день впечатался в мою память запахом плавящегося воска, раскаленной на солнце пыли и кислого пота тысяч людей, запрудивших площади Парижа. Воздух был таким густым и горячим, что кажется, его можно было резать кинжалом.
С самого рассвета меня готовили к алтарю. Мое свадебное платье весило, должно быть, целую тонну. Это был жесткий панцирь из синего бархата, расшитый золотыми лилиями и усыпанный таким количеством жемчуга и бриллиантов, что мне было тяжело дышать. Огромный шлейф из горностая тянулся за мной, словно хвост убитого зверя. На мою голову водрузили тяжелую корону, и ее золотой обод немилосердно давил на виски. Я смотрела в зеркало и видела не счастливую невесту, а богато украшенную жертву, которую ведут на заклание языческому богу.
Мое лицо было похоже на алебастровую маску. Ни одной эмоции. Ни одной слезинки. Я запретила себе чувствовать.
Венчание не могло проходить внутри собора Нотр-Дам. Мой жених был еретиком, и католическая церковь отказывалась пускать его под свои священные своды для совершения таинства. Поэтому для нас выстроили специальный деревянный помост прямо на паперти, перед главными вратами.
Когда я ступила на этот помост, толпа внизу взревела. Это был странный рев – смесь восторга, любопытства и затаенной ненависти. Сдесь, под палящим августовским солнцем, собралась вся Франция. По одну сторону стояли католики – в шелках, бархате и золоте, благоухающие мускусом. По другую – гугеноты. В своих темных, строгих одеждах они походили на стаю голодных воронов, зорко следящих за каждым нашим движением. Напряжение между ними было таким, что от случайной искры мог вспыхнуть весь Париж.
Генрих Наваррский ждал меня у алтаря. Ради такого случая он сменил свой потертый кожаный колет на роскошный наряд из светлого атласа, но это не сделало его похожим на принца из сказки. Он потел. Крупные капли катились по его загорелому, обветренному лицу, а в его темных глазах металась настороженность загнанного в угол зверя.
Церемонию вел кардинал де Бурбон. Старик монотонно читал латинские молитвы, его голос тонул в гуле толпы. Жара становилась невыносимой. Корсет впивался мне в ребра, пот струйками стекал по спине под тяжелым бархатом. Я чувствовала, что еще немного – и я просто упаду в обморок.
И вот настал момент истины. Кардинал повернулся ко мне.
– Согласны ли вы, Маргарита де Валуа, взять в законные мужья Генриха де Бурбона, короля Наваррского?
Над помостом повисла мертвая, звенящая тишина. Даже ветер перестал трепать знамена. Тысячи глаз уставились на меня. Моя мать, стоявшая в первом ряду, впилась в меня своим тяжелым, лягушачьим взглядом.
А я молчала.
Мое горло сжало спазмом. Я смотрела на этого чужого, пропахшего лошадьми и чесноком мужчину, и вся моя королевская гордость взбунтовалась. Я не могла сказать «да». Это слово означало бы мое окончательное поражение, признание того, что я – лишь кусок мяса, проданный за триста тысяч экю. Я стояла, упрямо сжав накрашенные кармином губы, и смотрела прямо перед собой.
Секунды текли, как густая смола. Кардинал растерянно переводил взгляд с меня на короля Карла. По толпе пробежал недовольный шепоток. Генрих Наваррский нахмурился, его рука инстинктивно дернулась к эфесу шпаги.
Внезапно сзади ко мне подошел Карл. От него несло винным перегаром и безумием. Он встал прямо за моей спиной.
– Отвечай, маленькая дрянь, – прошипел он мне в самое ухо так, чтобы ни кто не услышал.
Я не шелохнулась.
Тогда Карл поднял свою тяжелую руку и с силой, наотмашь, ударил меня ладонью по затылку.
Удар был таким резким, что моя голова непроизвольно дернулась вперед. Тяжелая корона больно впилась в лоб, а шея хрустнула. Это выглядело как глубокий, покорный кивок.
– Она согласна! – радостно, с истеричной ноткой выкрикнул Карл IX, обращаясь к кардиналу.
Кардинал облегченно вздохнул и торопливо закончил обряд. Нас объявили мужем и женой. В этот миг я поняла, что меня изнасиловали прямо здесь, на глазах у всего Парижа. Не физически, но морально. Мое согласие было выбито силой.
После венчания я, как добрая католичка, отправилась внутрь собора слушать мессу. Мой муж остался стоять на улице, меряя шагами деревянный помост, как цепной пес. Это было абсурдно, смешно и страшно одновременно. Мы были единой плотью по закону, но нас разделяли каменные стены, религия и реки пролитой крови.
Вечер принес избавление от жары, но не от унижения.
Брачная ночь. Во всех романах, которыми зачитывались глупые фрейлины, это было время нежных поцелуев, робких вздохов и сладкого соединения любящих сердец. Для меня это была деловая сделка по передаче имущества в эксплуатацию нового владельца.
Меня раздели, сняли тяжелый панцирь платья, расчесали волосы и уложили на огромную кровать под балдахином красного бархата. Постельное белье пахло свежей лавандой, но меня тошнило. Я лежала в тонкой батистовой сорочке, глядя в потолок, и ждала.
Дверь отворилась, и вошел он. Генрих Наваррский.
Он был в одном халате, накинутом на голое тело. Надо отдать ему должное – он вымылся. Чесночный дух почти исчез, уступив место запаху крепкого мыла и резкого, терпкого мужского пота, который, кажется, навсегда въелся в его кожу.
Свита удалилась. Двери захлопнулись. Мы остались одни.
Генрих подошел к кровати. Он не стал говорить красивых слов. Не стал играть в пылкого влюбленного. Он просто сбросил халат на пол.
Его тело было сплошь покрыто шрамами, мускулы на ногах и руках напоминали переплетенные стальные канаты. Он был жилист, груб и совершенно лишен той изящной, аристократической красоты, которая была у Гиза. Но в нем была какая-то дикая, первобытная мужская сила. Сила самца, привыкшего брать свое силой.
Он откинул одеяло и лег рядом со мной. Матрас прогнулся под его тяжестью.
– Не дрожи, Марго, – его голос прозвучал на удивление спокойно, без утренней насмешки. – Мы оба знаем, что это фарс. Но этот фарс нужно доиграть до конца. Если на простынях не будет крови, твоя матушка и мой адмирал сживут нас со свету.
– Я не дрожу, сир, – холодно ответила я, хотя мои руки были ледяными. – Делайте то, за что вам заплатили триста тысяч экю. И покончим с этим.
Он усмехнулся в темноте. Его мозолистая, шершавая рука легла на мой живот, обжигая сквозь тонкую ткань сорочки.
– Вы дерзкая девчонка. Но мне это нравится.
Он не был нежен, но и не был жесток. В его движениях была холодная, деловая уверенность человека, исполняющего необходимую, хоть и приятную обязанность. Он задрал мою сорочку до груди. Его пальцы грубо, без прелюдий, смяли мои соски, заставив меня невольно выгнуть спину. Я стиснула зубы, чтобы не издать ни звука. Я не доставлю ему удовольствия слышать мои стоны.
Его губы коснулись моей шеи – горячие, влажные, требовательные. Он навалился на меня всем своим тяжелым телом, раздвигая мои колени своими мозолистыми ногами. Я чувствовала его возбуждение – твердое, горячее, упирающееся мне в бедро.
Он не стал растягивать удовольствие. Генрих проник в меня резким, сильным толчком. Я глухо охнула, впившись ногтями в шелковые простыни. Больно не было – мое тело помнило страсть Гиза, – но было не выносимо противно от того, что в меня вторгается чужак.
Он двигался ритмично, тяжело дыша мне в лицо. В этом не было ни капли романтики, ни капли любви. Это была чистая физиология. Трение плоти о плоть. Я лежала под ним, как деревянная кукла, уставившись в расшитый золотом балдахин. Я чувствовала тяжесть его тела, запах его пота, слышала его хриплое дыхание. Мое тело отзывалось на его толчки непроизвольными содроганиями, но душа моя была далеко отсюда. Она стояла в темном углу комнаты и с циничной усмешкой наблюдала за тем, как скрепляется политический союз католиков и гугенотов.
Все закончилось довольно быстро. Генрих застонал – грубо, по-животному, – его тело напряглось, и он тяжело рухнул на меня, придавив своей тяжестью. Мы лежали так несколько минут. Моя грудь вздымалась от нехватки воздуха.
Наконец он скатился в сторону, тяжело дыша.
– Контракт подписан, мадам, – хрипло бросил он, не глядя на меня.
Он дотянулся до небольшого ножичка, лежавшего на прикроватном столике, и, не моргнув глазом, полоснул себя по предплечью. Выступила кровь. Генрих равнодушно вытер рану о белоснежную простынь между нами, оставив на ней яркое, багровое пятно.
– Спите, Марго. Завтра будет тяжелый день. Нам предстоит изображать счастливую пару.
Он отвернулся к стене и уже через пять минут ровно, по-солдатски захрапел.
Я же не сомкнула глаз до самого рассвета. Я смотрела на пятно крови на простыне. Это была не моя девичья кровь, а кровь еретика, которую он пролил, чтобы обмануть мою мать. Мы были повенчаны обманом, насилием и чужой кровью.
Я еще не знала, что эта капля на простыне – лишь робкая предтеча того багрового океана, в котором Париж утонет всего через несколько дней. Я лежала в темноте, слушая храп своего мужа, и внутри меня рождалась новая, страшная сила. Сила королевы, которой больше нечего терять.
глава двенадцатая
Глава 12. Духота августа
Август 1572 года выдался в Париже таким, словно сам Дьявол решил подогреть этот город на огромной адской сковородке. Духота стояла такая, что, кажеться, сам воздух превратился в раскаленный свинец, обжигающий легкие при каждом вздохе. Сена обмелела, обнажив грязные, илистые берега, от которых тянуло гнилой рыбой и нечистотами. Но эта вонь была ни чем по сравнению с тем ядовитым, невидимым миазмом, который окутал Лувр. Это был запах предчуствия. Запах надвигающейся резни.
После нашей фальшивой, залитой чужой кровью свадьбы, гугеноты потеряли последние остатки осторожности. Они расхаживали по коридорам дворца с таким наглым высокомерием, словно уже завоевали Францию. Эти суровые, закованные в черное сукно и потертую кожу мужчины громко пели свои гнусавые псалмы, с презрением глядя на наших разряженных придворных. Они хлопали по эфесам своих тяжелых шпаг и отпускали сальные шуточки вслед моим фрейлинам. Врятли они понимали, что ведут себя как откормленные свиньи, которые радостно хрюкают, заходя на бойню, принимая висящие на крюках туши за украшения.
Мой новоиспеченный муж, Генрих Наваррский, целыми днями пропадал со своими офицерами или играл в мяч с королем Карлом. Наша «супружеская жизнь» свелась к кивкам при встрече в коридорах. Ночью он ложился на свою половину огромной кровати, отворачивался к стене и засыпал. Меня это более чем устраивало. Мое тело было свободно от его мозолистых рук, а душа – от необходимости притворяться. Я носила свою ледяную маску с изяществом, которое сделало бы честь самой Екатерине Медичи.
Но 22 августа этот натянутый до предела струнный инструмент лопнул.
В адмирала Колиньи стреляли. Какой-то наемник пальнул в него из аркебузы из окна пустующего дома, когда старик возвращался из Лувра. Пуля оторвала ему указательный палец и раздробила левую руку.
Дворец сошел с ума. Гугеноты взвыли от ярости. Они ворвались в покои Карла, требуя правосудия, угрожая, бряцая оружием прямо перед носом у короля. Карл бился в истерике, клялся страшными клятвами найти убийцу, но я видела его глаза. В них плескался тот же животный, загнанный страх, что и в день, когда он избивал меня ногами.
Моя мать была единственным человеком, сохранившим абсолютное, пугающее спокойствие. Она сидела в своих покоях, перебирала четки и отдавала короткие приказы. Капкан, который она так долго и терпеливо готовила, захлопнулся. Наживка сработала. Медведь попал лапой в стальной зажим.
Наступил вечер 23 августа. День накануне праздника Святого Варфоломея.
Я ни когда не забуду этот вечер. Сгущающиеся сумерки не принесли ни капли прохлады. Воздух в Лувре был тяжелым, спертым, пропитанным запахом пота и горячего воска. Во дворце творилось что-то странное. По коридорам сновали люди с бледными, решительными лицами. Шепотки, зловещие шепотки доносились из каждого темного угла. Кто-то точил оружие, кто-то раздавал белые повязки. Гвардейцы швейцарской гвардии, обычно расслабленные, теперь стояли навытяжку, сжимая алебарды так, что белели костяшки пальцев.
После ужина, на котором ни кто куска не мог проглотить от напряжения, я пошла в спальню королевы-матери, как того требовал этикет.
Мать сидела на стуле, неестественно прямая, ее лицо напоминало гипсовую маску. Рядом с ней сидела моя старшая сестра Клод, герцогиня Лотарингская. Клод была доброй, мягкой женщиной, совершенно не приспособленной к ядовитой атмосфере нашего дома. Когда я вошла, она посмотрела на меня, и я увидела, что ее глаза красные и опухшие от слез.
– Доброй ночи, мадам, – я присела в реверансе.
Екатерина Медичи даже не кивнула. Она буравила меня своим тяжелым, лягушачьим взглядом.
– Иди спать, Марго, – холодно бросила она. – Иди в покои своего мужа.
Я уже повернулась к двери, когда Клод вдруг вскочила с места, подбежала ко мне и вцепилась в мои руки. Ее пальцы были ледяными, ее трясло.
– Нет! Матушка, умоляю! – зарыдала она, прижимаясь ко мне. – Не пускайте ее туда! Сестренка, ради всего святого, останься сдесь! Не ходи к нему! Тебя там убьют!
Внутри у меня все похолодело. Мое чуство опасности, обостренное до предела, закричало в голос. Я посмотрела на сестру, затем на мать.
Екатерина Медичи медленно встала. В ее движениях была угрожающая, тяжелая грация хищника. Она подошла к Клод, оторвала ее от меня и с силой отшвырнула на кресло.
– Замолчи, идиотка! – зашипела мать, и в ее голосе зазвучал неприкрытый яд. – Ты хочешь все испортить? Если она не пойдет к мужу, еретики что-то заподозрят!
– Но ее же убьют! – захлебываясь слезами, пискнула Клод. – Если они начнут сопротивляться, они убьют ее первой!
– Если Богу будет угодно, она останется жива, – ледяным тоном ответила королева-мать, поправляя кружева на рукаве. – А если нет... значит, такова ее судьба. На алтарь Франции иногда нужно класть и собственных детей. Иди, Маргарита. И чтобы я больше не слышала ни слова.
Она смотрела на меня. Я смотрела на нее. И в этот момент я поняла, что она действительно готова пожертвовать мной. Триста тысяч экю были уплачены, гугеноты собрались в одной клетке. Приманка больше не нужна. Если в грядущей бойне Наваррский проткнет меня шпагой от отчаяния – что ж, мать просто устроит мне пышные похороны.
Я не сказала ни слова. Я отвернулась, вышла из покоев и пошла по длинной темной галерее.
Мои шаги гулко отдавались от каменных сводов. Сердце колотилось так сильно, что мне казалось, его стук слышен всему Лувру. Я знала, что иду в ловушку, но бежать было не куда. У дверей стояли стражники с факелами, их лица были суровы и скрытны.
Когда я вошла в свои покои, там было полно людей. Тридцать или сорок гугенотских дворян из свиты моего мужа. Они сидели на сундуках, стояли, прислонившись к стенам, пили вино и громко, с яростью обсуждали ранение Колиньи. Они клялись отомстить, требовали от Генриха Наваррского немедленно пойти к королю и вырвать правосудие силой. Наваррский сидел на краю кровати, мрачный, как туча, и грыз ногти.
Меня они даже не заметили. Я была для них пустым местом, просто католической мебелью. Жилонна, дрожа от страха, помогла мне раздеться. Я легла в постель, натянув простыню до самого подбородка. Духота была не выносимой. Пот струился по моему телу, сорочка прилипла к спине.
Гугеноты спорили до самой глубокой ночи. Их хриплые, возбужденные голоса били меня по натянутым нервам, как молотки по наковальне. Я лежала с открытыми глазами, вглядываясь в полумрак комнаты, освещенный лишь парой оплывших свечей. Я прислушивалась к каждому шороху за дверью.
Наконец, когда за окнами уже начала сереть мгла, Генрих Наваррский встал.
– Идемте, – хрипло приказал он. – Мы спустимся во двор и будем играть в мяч, пока король не проснется. А потом мы потребуем правосудия.
Они гурьбой вывалились из спальни. Дверь захлопнулась. Я осталась одна в огромной, душной комнате. Жилонна заперла дверь на засов и, свернувшись калачиком на коврике у моих ног, мгновенно заснула тяжелым, нервным сном.
А я не могла уснуть. Мое тело было натянуто, как тетива арбалета. Воздух в комнате сгустился, стал почти осязаемым. Мне казалось, что из каждого угла на меня смотрят пустые глазницы черепов.
Тишина, наступившая после ухода гугенотов, была еще страшнее их криков. Это была неестественная, плотная тишина. Тишина перед ударом топора, когда палач уже занес его над плахой.
Я лежала, прислушиваясь к биению собственной крови в висках. И вдруг сквозь эту мертвую тишину ночного Лувра прорвался звук. Сначала тихий, шаркающий, затем все более явственный. Это был звук тысяч осторожных шагов по каменным плитам двора. Звук тихо лязгающего металла.
По спине пробежал ледяной холод, несмотря на невыносимую духоту. Я поняла, что замок окружен. Я поняла, что матушкина жатва началась.
Где-то далеко в ночи, разрывая душный августовский мрак, тяжело и страшно ударил колокол церкви Сен-Жермен-л’Осеруа. Это был не призыв к мессе. Это был набат.
Ад открыл свои врата, и из них хлынули демоны.
глава тринадцатая
Глава 13. Набат Сен-Жермен-л’Осеруа
Первый удар колокола разорвал душную августовскую ночь, как мясницкий тесак разрубает тушу. Тяжелый, низкий, вибрирующий гул прокатился над крышами Парижа, ударился о каменные стены Лувра и стек в приоткрытые окна, заставив пламя свечей в моей спальне испуганно пригнуться.
Я резко села на постели. Сердце колотилось где-то в горле.
Второй удар. Третий.
Это был не мерный звон, созывающий к заутрене. Колокол Сен-Жермен-л’Осеруа бился в истерике, захлебываясь собственным медным криком. Набат.
И почти сразу же, словно этот звук сорвал невидимую плотину, тишину ночи разорвали другие звуки. Сухой, резкий треск аркебузного выстрела. За ним еще один, и еще, сливающиеся в сплошную, трескучую пальбу. А потом со двора Лувра, прямо из-под моих окон, поднялся крик.
Это не был крик боли или страха. Это был первобытный, звериный рев сотен глоток, опьяненных предвкушением крови.
– Убивай! Убивай их всех! Смерть еретикам!
Жилонна, спавшая на коврике у моей кровати, вскочила, пронзительно завизжав. Она бросилась к окну, отдернула тяжелую бархатную штору и тут же отшатнулась, закрыв лицо руками.
– Мадам! Боже милосердный, мадам! – завыла она, падая на колени и трясясь всем телом. – Они режут их! Они режут их прямо во дворе!
Я сбросила простыню и босиком, в одной тонкой батистовой сорочке, подбежала к окну. То, что я увидела, навсегда выжглось на моей сетчатке уродливым багровым клеймом.
Двор Лувра, залитый не ровным светом факелов, превратился в бойню. Швейцарские гвардейцы короля, эти спокойные, флегматичные гиганты, сейчас походили на бешеных псов. Они набросились на гугенотов из свиты моего мужа, которые всего час назад вышли из моей спальни, чтобы поиграть в мяч.
Еретики были беззащитны. Многие в одних рубашках, без кирас, спросонья не понимающие, что происходит. Я видела, как высокий гасконец, еще недавно громче всех требовавший мести за Колиньи, попытался вытащить шпагу. Швейцарец с размаху опустил свою тяжелую алебарду ему на плечо. Лезвие с тошнотворным хрустом разрубило ключицу и вошло глубоко в грудь. Из раны ударил густой, черный в свете факелов фонтан крови. Гасконец упал, захлебываясь, а гвардеец наступил ему на лицо тяжелым кованым сапогом, чтобы выдернуть застрявшее оружие.
– За короля! За Господа! – ревели убийцы.
Они кололи, рубили, вспарывали животы. Я видела, как молодого дворянина, совсем еще мальчика, прижали к стене и методично, раз за разом, всаживали в него кинжалы. Его внутренности вывалились на мостовую дымящейся, сизой кучей. Запах... В открытое окно хлынул запах пороховой гари, паленой шерсти, выпущенных кишок и свежей, горячей крови. Этот смрад был настолько густым, что его можно было попробовать на вкус.
Меня парализовало. Я не могла отвести взгляд от этого завораживающего, чудовищного зрелища. Моя мать сделала это. Екатерина Медичи открыла врата ада. Триста тысяч экю, мой брак, фальшивые улыбки – все это было лишь для того, чтобы собрать их в этом каменном мешке и перерезать, как баранов.
Внезапно ад ворвался внутрь дворца.
Из коридора за моей запертой дверью донеслись топот тяжелых сапог и лязг железа. Кто-то бежал, скользя по натертому паркету.
– Наварра! Ко мне! – отчаянный, срывающийся голос.
За ним последовал глухой удар тела о стену, звон скрестившихся клинков и жуткий, булькающий хрип. Кого-то убивали прямо на моем пороге.
– Сюда! Ищите их везде! Ни кого не оставлять в живых! Приказ короля! – рявкнул грубый голос, в котором я с ужасом узнала капитана гвардейцев де Нансэ.
– Мадам, они убьют нас! Убьют! – Жилонна ползала по полу, цепляясь за подол моей сорочки, оставляя на белом батисте мокрые следы от своих слез.
Я оторвалась от окна. Инстинкт самосохранения, дремавший где-то глубоко внутри, наконец проснулся, ударив по нервам ледяной плетью. Я метнулась обратно к кровати, запрыгнула на нее, подтянув колени к груди, и забилась в самый дальний угол под балдахином, натянув на себя простыню. Меня трясло крупной, не контролируемой дрожью. Я была дочерью Франции, но в эту ночь короны не имели значения. Смерть не разбирала титулов, она была слепа и ненасытна.
За дверью раздался грохот. Кто-то тяжело навалился на толстые дубовые доски.
– Откройте! Во имя Господа, откройте! – хрипел кто-то снаружи. Голос был слабеющим, полным не человеческого отчаяния.
Жилонна зажала уши руками и забилась под стол.
Дверь содрогнулась от мощного удара снаружи. Потом еще одного. Алебарды гвардейцев крошили дерево. Засов жалобно скрипнул, выгибаясь.
Я сидела, вцепившись побелевшими пальцами в шелковую простынь. Мои глаза расширились от ужаса. Кажется, я забыла, как дышать.
С жутким треском дубовая створка раскололась, железный засов вырвало с мясом. Дверь распахнулась настежь, ударившись о стену так, что с потолка посыпалась штукатурка.
В спальню ввалился человек.
В первое мгновение я подумала, что это оживший мертвец. Он был без камзола, в одной разодранной белой рубашке, которая превратилась в сплошной багровый лоскут. На его правом плече зияла страшная, рубленая рана, из которой толчками хлестала кровь, заливая грудь и руку. Левой рукой он зажимал бок, но между его дрожащих пальцев просачивались темные, густые сгустки. Его лицо было бледным, как воск, искаженным дикой болью и животным страхом, а волосы слиплись от крови и пота.
Это был Гастон де Леран, один из самых блестящих дворян в свите моего мужа. Еще вчера вечером он галантно целовал мне руку и сыпал изящными комплиментами, а теперь превратился в загнанного, освежеванного зверя.
Он тяжело дышал, оставляя на паркете большие, жирные красные следы. За его спиной, в полумраке коридора, уже мелькали шлемы гвардейцев и блестели окровавленные лезвия алебард.
– Туда! Он у принцессы! Добить ублюдка! – заорал де Нансэ.
Леран затравленно оглянулся. Его остекленевший взгляд скользнул по моей роскошной спальне и остановился на огромной кровати под красным балдахином. На мне.
В его глазах вспыхнуло безумие. Инстинкт загнанной в угол жертвы, ищущей любое укрытие, даже если это укрытие – постель католической принцессы.
Он издал какой-то не членораздельный, хриплый вой и из последних сил бросился к моей кровати.
Я попыталась закричать, попыталась отползти, но тело не слушалось. Леран прыгнул на постель. Его тяжелое, липкое от крови тело обрушилось прямо на меня.
– Спасите... мадам... умоляю... – прохрипел он, обдавая меня запахом пробитой плоти, пороха и чеснока.
Он вцепился в меня мертвой хваткой. Его окровавленные, скользкие руки обвили мою талию. Мы повалились на подушки. Моя тонкая сорочка мгновенно пропиталась его горячей, липкой кровью. Я почувствовала, как эта обжигающая влага прилипает к моей голой коже – к животу, к груди, к бедрам.
Он прижался ко мне так плотно, словно пытался спрятаться внутри моего тела, слиться со мной, чтобы спастись от алебард палачей. Его лицо, искаженное судорогой, уткнулось мне в шею. Я чувствовала, как судорожно бьется его сердце, как хрипит порванное легкое. Мои руки рефлекторно обхватили его за широкие, дрожащие плечи. Мои пальцы погрузились в вязкую, горячую жижу его раны.
В этот момент, придавленная его весом, задыхаясь от медного запаха чужой крови, пачкаящей мою грудь, я испытала странное, жуткое чуство. Это не было отвращение. Это был первобытный, пугающе интимный шок. В этой схватке на залитых кровью простынях было больше животной, дикой страсти, чем в моей брачной ночи с Наваррским. Жизнь и Смерть сплелись в моей постели в чудовищном, кровавом объятии.
В проломе выбитой двери выросли фигуры четырех швейцарских гвардейцев с занесенными алебардами, с которых капала кровь гугенотов. За их спинами стоял капитан де Нансэ.
Они остановились, пораженные открывшейся им картиной. Дочь Франции, полуголая, растрепанная, придавленная к постели истекающим кровью еретиком, чьи руки судорожно сжимали ее талию. Мое лицо было измазано его кровью, белая сорочка превратилась в багровую тряпку, плотно облепившую грудь.
– Ваше Высочество... – растерянно выдохнул де Нансэ, опуская шпагу. Но его глаза, опьяненные резней, были беспощадны. Он сделал шаг в спальню. – Отстранитесь, мадам. Я должен прикончить этого пса.
